Казьмин Владимир Пахомович
Героическая оборона
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦА
КАЗЬМИН ВЛАДИМИР ПАХОМОВИЧ, воспитанник музыкантского взвода 44-го стрелкового полка.
Участвовал в обороне Восточного форта Кобринского укрепления до 1 июля. Был пленен
фашистами. Из плена бежал вместе с другими воспитанниками - П. Клыпой, П. Котельниковым,
В. Измайловым. Укрывался у жителей Брестской области. В д. Житковичи, Несвижского района,
был схвачен и вывезен на каторжные работы в Германию. В июле 1945 года вернулся на Родину.
В настоящее время инженер-электрик, работает на одном из заводов Липецкой области.
Награжден орденом Красной Звезды
.
Участвовал в обороне Восточного форта Кобринского укрепления до 1 июля. Был пленен
фашистами. Из плена бежал вместе с другими воспитанниками - П. Клыпой, П. Котельниковым,
В. Измайловым. Укрывался у жителей Брестской области. В д. Житковичи, Несвижского района,
был схвачен и вывезен на каторжные работы в Германию. В июле 1945 года вернулся на Родину.
В настоящее время инженер-электрик, работает на одном из заводов Липецкой области.
Награжден орденом Красной Звезды
.
Перед самой войной я был еще мальчуганом; не удивительно, что теперь уже забылись имена
многих, кого приходилось мне встречать, когда подразделения с звонким маршем возвращались со
стрельбища.
Мать моя умерла в 1929 году, когда я был четырехлетним ребенком. Спустя четыре года мы
потеряли отца. Нас, троих сестер и двух братьев, определили в детский дом в станице
Константиновской, Ростовской области. Там я воспитывался до осени 1939 года, окончил 6 классов.
С увлечением играл я в духовом оркестре детского дома под руководством Анатолия Кирилловича
Белоглазова, который много лет работал капельмейстером в одном из кавалерийских полков
Красной Армии.
Однажды в детский дом, будучи в отпуске, зашел штабной писарь 44-го стрелкового полка Василий
Иванович (фамилии не помню), бывший когда-то у нас воспитателем. Василий Иванович привез с
собой письмо к заведующей детским домом Марии Кирилловне Головенко и к Анатолию
Кирилловичу Белоглазову. Оно было подписано командиром 44-го стрелкового полка майором
Гавриловым и капельмейстером музыкантского взвода. В письме говорилось, что командование
44-го стрелкового полка просит дирекцию детского дома отправить с Василием Ивановичем пять
человек воспитанников-музыкантов духового оркестра, которые в дальнейшем будут проходить учебу
и воспитание в полку. Мы с радостью согласились. Мы - это Степан Аксенов, Влас Донцов, Петр
Котельников, Владимир Измайлов и я.
Так с осени 1939 года я стал воспитанником 44-го стрелкового полка. В апреле 1941 года мы
переехали в Брестскую крепость. Таким образом, я даже не успел как следует ознакомиться с
крепостью перед войной, узнать названия башен, ворот.
Утром 22 июня, проснувшись среди грохота и шума, я увидел, что прямо надо мной в крыше зияет
огромная пробоина. Крайний правый сосед мой завален кирпичами, второй - выбирался из-под них,
меня тоже слегка присыпало, не причинив, однако, никакого вреда. Огромная масса кирпича
завалила наши инструменты, обмундирование, в том числе мои брюки и гимнастерку, в левом
кармане которой лежал комсомольский билет. Напротив горела казарма 333-го полка.
Я накинул на себя шинель и быстро вместе с другими спустился вниз. Но выйти было невозможно: уж
очень часто ложились снаряды. Наше здание несколько раз сотрясалось от прямых попаданий.
Через некоторое время разрывы стали реже. Воспользовавшись этим, я выскочил из казармы и
побежал. Куда? Этого я сам не знал.
В крепости мне знакома была только одна дорога: казарма - мост через Мухавец - ворота, которые
ведут в город и обратно. Что находится в стороне от этого маршрута, я еще не успел узнать. Вот по
этой дороге я и направился. До ворот не добежал, свернул вправо, хотя и не представлял себе, к
чему это приведет, так же как и не представлял того, что меня ждет за воротами.
Мне показалось, что кто-то, находившийся впереди, скрылся в маленьких дверях, ведущих под
огромный земляной вал. Я добежал до этой дверцы и открыл ее. Войдя во внутрь, попал в узкий
проход под валом, который вел из одного конца в другой.
Кроме меня, там уже стояли один боец и женщина с ребенком на руках. Мы подождали у дверей,
прислушиваясь к разрывам, шуму моторов, выжидая, что же будет с нами дальше. Кругом
по-прежнему грохотало. Обстрел, видимо, еще не кончился.
Вскоре мы увидели, как с другой стороны прохода кто-то идет в нашу сторону. Это был командир,
кажется, лейтенант. Он сказал нам, чтобы мы шли дальше по проходу, что там организуется оборона
и что оружия достаточно. Продвигаясь вперед, мы вышли наружу - в узкий, но длинный,
загибающийся вправо и влево двор. Прямо перед нами возвышался второй вал, он был ниже того,
под которым мы только что прошли.
На внешнем валу лежало несколько бойцов, они вели огонь. Хорошо помню, как красноармеец,
который шел со мной, спросил у одного из них: «Ну, что там?» - «Немцы», - ответил тот.
Мне в то время не было и шестнадцати лет, я не пытался глубоко анализировать события и не
вникал в детали того, что происходило вокруг меня, участником чего я оказался. Я выполнял то, что
мне поручали старшие, и трудно сказать, что мною двигало - мальчишеский азарт или стремление
подражать молодым героям гражданской войны. Скорее всего, и то, и другое.
Помню появление в форту майора Гаврилова. Он пришел в форт не то в первый, не то во второй день
войны к вечеру. Я услышал, как один из бойцов сказал: «Майор какой-то появился, теперь дело
пойдет лучше».
Вскоре я увидел его. Это был командир нашего 44-го полка. Он ходил от одного участка к другому и
краткой, но вдохновенной речью поднимал дух бойцов. Я не могу сейчас точно передать его слова,
но они глубоко запали мне в душу. Он говорил о фашистской Германии, без объявления войны
напавшей на нашу страну, о почетной обязанности, которая лежит на нас, о том, что мы должны
стоять здесь насмерть. С приходом майора в обороне стало больше организованности.
Однажды к нам в группу пришла пожилая женщина. Она позвала меня, сказав, что здесь обойдутся и
без меня. Я пошел за ней, и скоро мы пришли в импровизированный госпиталь. «Вот здесь ваше
место, - указала женщина, - будете ухаживать за ранеными».
Я не знал ее раньше, но спросить о том, кто она такая, было неудобно. Мне часто приходилось
обращаться к ней с вопросами по поводу ухода за ранеными. Это и была моя основная работа во
время обороны. Собственно говоря, никакого госпиталя не было. Было просто помещение, где
размещались раненые, и представляло оно из себя самые обыкновенные два-три отсека под
внешним валом, в бывших конюшнях. Раненые лежали на земле, на шинелях, а часто и без них.
Перевязывать было нечем. Нередко по нескольку раз в день, большей частью под обстрелом,
приходилось бегать в склады под внутренний вал, где был ледник, и доставлять оттуда лед раненым.
Там я иногда задерживался ради собственного интереса. Ведь тут проходил «передний край» нашей
обороны. Отсюда хорошо просматривались ворота, ведущие в город. Я подползал к одному из
пулеметчиков, помогал ему. Изредка он мне давал стрелять. Когда лед кончился, вырыли колодец,
вода сначала была коричневая, отвратительная, затем стала чище.
Мы прилагали все усилия к тому, чтобы облегчить страдания раненых, но многих не в силах были
спасти, и они умирали на наших глазах. Некоторые из них и сейчас стоят передо мной: у одного
разворочена нижняя челюсть, у второго -- обожжена большая часть кожи, у третьего - прострелена
грудь...
У нас была телефонная связь из одного конца в другой. Что она соединяла, кто ею пользовался, - я
об этом не знаю.
Немцы вели непрерывный огонь из минометов, артиллерии, пулеметов. Иногда, главным образом
по ночам, они подбирались к самому валу и вредили нам довольно-таки порядочно. Я без
надобности не отходил от раненых. Однажды пришлось натягивать на них противогазы: с более
высокого внутреннего вала на нас вдруг пополз густой туман. Но самое страшное начиналось,
пожалуй, во время бомбежки: тяжелые авиационные бомбы мощными взрывами сотрясали весь
форт.
Сколько пробыл я там - теперь трудно сказать, так как потерял счет времени. Чаще всего
приходилось ночью бодрствовать и днем не спать.
Попал я в плен приблизительно на десятый день обороны. Помню, меня послали в склады, которые
находились под внутренним валом: требовались продукты для раненых. По дороге я не устоял
против соблазна и подсел к моему другу - пулеметчику, который в это время куда-то отлучился, а
меня попросил подежурить у пулемета. Дело было перед вечером. К сожалению, стрелять мне было
не в кого, немцы не показывались. Зато они начали интенсивный артиллерийский и минометный
обстрел. Одна мина разорвалась около меня. Взрыв ее не причинил мне вреда, но обрушившиеся
камни сильно ударили голову. Я потерял сознание, и надолго.
Очнулся рано утром под конвоем немцев далеко за пределами крепости. Отчаянно болела голова.
Очевидно, удар был весьма внушительным. Рядом со мной был красноармеец-пулеметчик, тот
самый, которого я сменил. Он рассказывал о том, как все случилось. После длительного обстрела
немцы прекратили огонь и сразу же начали вылазку. Они подобрались без шума, без крика и
ворвались в здание. Моего друга - пулеметчика схватили, когда он шел ко мне. Вместе с ним в плен
попало еще несколько человек. В каземате немцы пристрелили двух раненых, которые не могли
идти. Испугавшись, что такая участь может постигнуть и меня, этот красноармеец быстро подхватил
меня под руки и потащил. По его словам, я очнулся, что-то забормотал и пошел, поддерживаемый
им.
многих, кого приходилось мне встречать, когда подразделения с звонким маршем возвращались со
стрельбища.
Мать моя умерла в 1929 году, когда я был четырехлетним ребенком. Спустя четыре года мы
потеряли отца. Нас, троих сестер и двух братьев, определили в детский дом в станице
Константиновской, Ростовской области. Там я воспитывался до осени 1939 года, окончил 6 классов.
С увлечением играл я в духовом оркестре детского дома под руководством Анатолия Кирилловича
Белоглазова, который много лет работал капельмейстером в одном из кавалерийских полков
Красной Армии.
Однажды в детский дом, будучи в отпуске, зашел штабной писарь 44-го стрелкового полка Василий
Иванович (фамилии не помню), бывший когда-то у нас воспитателем. Василий Иванович привез с
собой письмо к заведующей детским домом Марии Кирилловне Головенко и к Анатолию
Кирилловичу Белоглазову. Оно было подписано командиром 44-го стрелкового полка майором
Гавриловым и капельмейстером музыкантского взвода. В письме говорилось, что командование
44-го стрелкового полка просит дирекцию детского дома отправить с Василием Ивановичем пять
человек воспитанников-музыкантов духового оркестра, которые в дальнейшем будут проходить учебу
и воспитание в полку. Мы с радостью согласились. Мы - это Степан Аксенов, Влас Донцов, Петр
Котельников, Владимир Измайлов и я.
Так с осени 1939 года я стал воспитанником 44-го стрелкового полка. В апреле 1941 года мы
переехали в Брестскую крепость. Таким образом, я даже не успел как следует ознакомиться с
крепостью перед войной, узнать названия башен, ворот.
Утром 22 июня, проснувшись среди грохота и шума, я увидел, что прямо надо мной в крыше зияет
огромная пробоина. Крайний правый сосед мой завален кирпичами, второй - выбирался из-под них,
меня тоже слегка присыпало, не причинив, однако, никакого вреда. Огромная масса кирпича
завалила наши инструменты, обмундирование, в том числе мои брюки и гимнастерку, в левом
кармане которой лежал комсомольский билет. Напротив горела казарма 333-го полка.
Я накинул на себя шинель и быстро вместе с другими спустился вниз. Но выйти было невозможно: уж
очень часто ложились снаряды. Наше здание несколько раз сотрясалось от прямых попаданий.
Через некоторое время разрывы стали реже. Воспользовавшись этим, я выскочил из казармы и
побежал. Куда? Этого я сам не знал.
В крепости мне знакома была только одна дорога: казарма - мост через Мухавец - ворота, которые
ведут в город и обратно. Что находится в стороне от этого маршрута, я еще не успел узнать. Вот по
этой дороге я и направился. До ворот не добежал, свернул вправо, хотя и не представлял себе, к
чему это приведет, так же как и не представлял того, что меня ждет за воротами.
Мне показалось, что кто-то, находившийся впереди, скрылся в маленьких дверях, ведущих под
огромный земляной вал. Я добежал до этой дверцы и открыл ее. Войдя во внутрь, попал в узкий
проход под валом, который вел из одного конца в другой.
Кроме меня, там уже стояли один боец и женщина с ребенком на руках. Мы подождали у дверей,
прислушиваясь к разрывам, шуму моторов, выжидая, что же будет с нами дальше. Кругом
по-прежнему грохотало. Обстрел, видимо, еще не кончился.
Вскоре мы увидели, как с другой стороны прохода кто-то идет в нашу сторону. Это был командир,
кажется, лейтенант. Он сказал нам, чтобы мы шли дальше по проходу, что там организуется оборона
и что оружия достаточно. Продвигаясь вперед, мы вышли наружу - в узкий, но длинный,
загибающийся вправо и влево двор. Прямо перед нами возвышался второй вал, он был ниже того,
под которым мы только что прошли.
На внешнем валу лежало несколько бойцов, они вели огонь. Хорошо помню, как красноармеец,
который шел со мной, спросил у одного из них: «Ну, что там?» - «Немцы», - ответил тот.
Мне в то время не было и шестнадцати лет, я не пытался глубоко анализировать события и не
вникал в детали того, что происходило вокруг меня, участником чего я оказался. Я выполнял то, что
мне поручали старшие, и трудно сказать, что мною двигало - мальчишеский азарт или стремление
подражать молодым героям гражданской войны. Скорее всего, и то, и другое.
Помню появление в форту майора Гаврилова. Он пришел в форт не то в первый, не то во второй день
войны к вечеру. Я услышал, как один из бойцов сказал: «Майор какой-то появился, теперь дело
пойдет лучше».
Вскоре я увидел его. Это был командир нашего 44-го полка. Он ходил от одного участка к другому и
краткой, но вдохновенной речью поднимал дух бойцов. Я не могу сейчас точно передать его слова,
но они глубоко запали мне в душу. Он говорил о фашистской Германии, без объявления войны
напавшей на нашу страну, о почетной обязанности, которая лежит на нас, о том, что мы должны
стоять здесь насмерть. С приходом майора в обороне стало больше организованности.
Однажды к нам в группу пришла пожилая женщина. Она позвала меня, сказав, что здесь обойдутся и
без меня. Я пошел за ней, и скоро мы пришли в импровизированный госпиталь. «Вот здесь ваше
место, - указала женщина, - будете ухаживать за ранеными».
Я не знал ее раньше, но спросить о том, кто она такая, было неудобно. Мне часто приходилось
обращаться к ней с вопросами по поводу ухода за ранеными. Это и была моя основная работа во
время обороны. Собственно говоря, никакого госпиталя не было. Было просто помещение, где
размещались раненые, и представляло оно из себя самые обыкновенные два-три отсека под
внешним валом, в бывших конюшнях. Раненые лежали на земле, на шинелях, а часто и без них.
Перевязывать было нечем. Нередко по нескольку раз в день, большей частью под обстрелом,
приходилось бегать в склады под внутренний вал, где был ледник, и доставлять оттуда лед раненым.
Там я иногда задерживался ради собственного интереса. Ведь тут проходил «передний край» нашей
обороны. Отсюда хорошо просматривались ворота, ведущие в город. Я подползал к одному из
пулеметчиков, помогал ему. Изредка он мне давал стрелять. Когда лед кончился, вырыли колодец,
вода сначала была коричневая, отвратительная, затем стала чище.
Мы прилагали все усилия к тому, чтобы облегчить страдания раненых, но многих не в силах были
спасти, и они умирали на наших глазах. Некоторые из них и сейчас стоят передо мной: у одного
разворочена нижняя челюсть, у второго -- обожжена большая часть кожи, у третьего - прострелена
грудь...
У нас была телефонная связь из одного конца в другой. Что она соединяла, кто ею пользовался, - я
об этом не знаю.
Немцы вели непрерывный огонь из минометов, артиллерии, пулеметов. Иногда, главным образом
по ночам, они подбирались к самому валу и вредили нам довольно-таки порядочно. Я без
надобности не отходил от раненых. Однажды пришлось натягивать на них противогазы: с более
высокого внутреннего вала на нас вдруг пополз густой туман. Но самое страшное начиналось,
пожалуй, во время бомбежки: тяжелые авиационные бомбы мощными взрывами сотрясали весь
форт.
Сколько пробыл я там - теперь трудно сказать, так как потерял счет времени. Чаще всего
приходилось ночью бодрствовать и днем не спать.
Попал я в плен приблизительно на десятый день обороны. Помню, меня послали в склады, которые
находились под внутренним валом: требовались продукты для раненых. По дороге я не устоял
против соблазна и подсел к моему другу - пулеметчику, который в это время куда-то отлучился, а
меня попросил подежурить у пулемета. Дело было перед вечером. К сожалению, стрелять мне было
не в кого, немцы не показывались. Зато они начали интенсивный артиллерийский и минометный
обстрел. Одна мина разорвалась около меня. Взрыв ее не причинил мне вреда, но обрушившиеся
камни сильно ударили голову. Я потерял сознание, и надолго.
Очнулся рано утром под конвоем немцев далеко за пределами крепости. Отчаянно болела голова.
Очевидно, удар был весьма внушительным. Рядом со мной был красноармеец-пулеметчик, тот
самый, которого я сменил. Он рассказывал о том, как все случилось. После длительного обстрела
немцы прекратили огонь и сразу же начали вылазку. Они подобрались без шума, без крика и
ворвались в здание. Моего друга - пулеметчика схватили, когда он шел ко мне. Вместе с ним в плен
попало еще несколько человек. В каземате немцы пристрелили двух раненых, которые не могли
идти. Испугавшись, что такая участь может постигнуть и меня, этот красноармеец быстро подхватил
меня под руки и потащил. По его словам, я очнулся, что-то забормотал и пошел, поддерживаемый
им.
ОФ МГОБК, оп. 44, д. 26, лл. 3-12.
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2008
