... Дядя Саша - Александр Митрофанович Филь. Он появился у нас на Октябрьской одним из первых, хотя и добирался дольше всех. Из гитлеровского концлагеря он прямым сообщением отправился по этапу в сталинский, на Крайний Север. Отсидев ни за что ни про что 6 лет, Филь остался в Алдане, считая, что с клеймом "власовца" на материке ему жизни не будет. Этого "власовца" ему, походя, навесил следователь на фильтрационном проверочном пункте для пленных, заставив, не читая, подписать протокол.

_______________________________________________________

 

...Но все же в фондах музея я нашел два или три интересных письма бывшего участника обороны Александра Филя, который до войны служил в крепости писарем в штабе полка, а теперь находился в Якутии и работал там на Алданских золотых приисках.
В своих письмах Филь подробно освещал события первых дней обороны на одном из участков Брестской крепости, сообщал кое-что о своих боевых товарищах, командирах. Он, например, рассказывал о том, как в самом начале войны, когда крепость была внезапно разбужена грохотом канонады, когда кругом рвались снаряды и бомбы и люди, неожиданно проснувшиеся среди огня и смерти, не могли в первый момент не поддаться известной растерянности, - как в это самое время полковой комиссар Ефим Фомин, оказавшийся в расположении своей части, принял на себя командование подразделениями, которые находились в центральной крепости. Комиссар собрал и организовал бойцов и тут же поручил заместителю политрука Самвелу Матевосяну возглавить первую контратаку. Это был первый серьезный удар по противнику - Матевосян и его бойцы уничтожили отряд автоматчиков, прорвавшийся в центр цитадели. С этого удара, собственно говоря, и начинается героическая оборона Брестской крепости.
Филь писал, что вскоре Матевосян был тяжело ранен, отнесен в подвалы крепости вместе с другими ранеными и там погиб. В дальнейших боях Филь сражался рядом с руководителями обороны - полковым комиссаром Фоминым и капитаном Зубачевым, который на третий день войны принял на себя командование всеми подразделениями, сражавшимися в центре крепости.
Однако, к моему огорчению, в музее мне сказали, что Филь прислал свое последнее письмо в 1952 году и с тех пор перестал отвечать на все запросы. Казалось, эта первая ниточка безнадежно оборвалась. Я попробовал ее восстановить и написал Филю два письма, но не получил ответа ни на первое, ни на второе.

_____________________

Еще в Ереване, записывая воспоминания Матевосяна, я однажды спросил его о Филе.
- Прекрасный парень! - уверенно сказал о нем инженер. - Настоящий комсомолец! Он был секретарем комсомольской организации штаба полка. И к тому же истинный храбрец.
Словом, Матевосян характеризовал Филя как хорошего и мужественного человека, глубоко преданного Родине и партии, и вспомнил, что Филь героически сражался в крепости в первые дни обороны вплоть до момента, когда Матевосян был ранен.
После нашего возвращения в Москву из крепости я решил начать розыски Филя.
Я уже говорил, что Филь на протяжении двух с лишним лет не отвечал на запросы из музея, и последние его письма были датированы 1952 годом.
Снова перечитав эти письма, я обратил внимание на то, что они проникнуты каким-то тяжелым настроением. Чувствовалось, что Филь - человек травмированный, переживший какую-то большую личную трагедию. В его письмах встречались такие фразы: "Я не имею права писать о героях потому, что я был в плену", "Я жалею, что не погиб там, в Брестской крепости, вместе со своими товарищами, хотя это от меня не зависело".
В одном из писем он вскользь упоминал о том, что лишь недавно отбыл наказание и получил гражданские права. Что это за наказание и в чем заключалась его вина, он не сообщал.
Почему же Филь так внезапно замолчал? Возникали две догадки. Либо он в 1952 году уехал из Якутии и сейчас живет где-то в другом месте, либо просто прекратил эту переписку, считая, как он писал, что человек, побывавший в плену, не имеет права говорить о героях. Как бы то ни было, следовало приложить все усилия, чтобы разыскать его.
В одном из писем Филь сообщал, что он работает бухгалтером на лесоучастке Ленинского приискового управления треста "Якутзолото". Это уже была нить для поисков. Если Филь куда-нибудь уехал, то в отделе кадров треста могли знать, куда именно. Наконец, его нынешний адрес, вероятно, был известен кому-либо из его товарищей по прежней работе.
Я начал с того, что послал телеграфный запрос в Алдан управляющему трестом "Якутзолото", в системе которого работал Филь. Уже на другой день я получил ответную телеграмму от управляющего Н. Е. Заикина: он сообщал мне, что Филь живет и работает на прежнем месте.
Теперь положение прояснилось. Можно было с большей уверенностью догадываться, почему Филь не отвечает на письма. Видимо, дело было в душевном состоянии этого человека, в той личной трагедии, которую он пережил.
Тогда я написал Филю большое письмо. В этом письме я доказывал ему, что он не имеет права молчать и обязан поделиться своими воспоминаниями о том, что он видел и пережил в дни героической обороны, хотя бы во имя памяти своих товарищей, павших там, на камнях крепости. Я писал ему, что не знаю, в чем заключается его вина, но если есть в его поступке какие-то смягчающие обстоятельства, то я, в меру своих возможностей, помогу сделать все, чтобы снять это пятно с его биографии. Наконец, я спрашивал Филя, не будет ли он возражать, если я попытаюсь организовать ему командировку из Якутии в Москву для встречи со мной.
Прошло больше месяца - письма из Якутии идут долго, - и я наконец получил ответ от Филя. Он извинялся передо мной за долгое молчание, признавал, что мои доводы его переубедили, рассказывал целый ряд подробностей обороны крепости и в заключение писал, что он был бы счастлив приехать в Москву и помочь мне в работе.
Можно было предвидеть, что организовать такую дальнюю поездку будет нелегко, но я не терял надежды добиться этого. Прежде всего я позвонил Управляющему Главзолотом Министерства цветной металлургии К. В. Воробьеву, в ведении которого находился якутский трест, и попросил его принять меня. Он любезно согласился, и в тот же день мы встретились в его кабинете в главке.
Я начал издалека и около часа рассказывал ему об обороне Брестской крепости. Он слушал с большим вниманием, явно заинтересовался, и тогда я рассказал ему о Филе и попросил помочь мне - вызвать его в Москву. К. В. Воробьев задумался.
- Вызвать можно, - сказал он. - Это сделать нетрудно: у нас с Алданом надежная связь. Вопрос только в том, кто будет оплачивать эту поездку?
- Вы же Главзолото - самая богатая организация, - пошутил я. - Неужели у вас не найдется двух-трех тысяч рублей на такое дело?
Воробьев улыбнулся, но сказал, что бухгалтерия в Главзолоте столь же строга, как и в других организациях, и раз командировка Филя не вызвана служебной необходимостью, то и расходов на нее финансовый отдел главка не утвердит.
Против этого ничего нельзя было возразить. Но я заручился обещанием Воробьева вызвать Филя, если какая-нибудь другая организация согласится оплатить его командировку. После этого мы распрощались, и я отправился искать других возможных "финансистов".
Вскоре мне удалось договориться обо всем с журналом "Новый мир", редактор которого, писатель К. М. Симонов, тоже интересовался темой обороны Брестской крепости. Решено было, что "Новый мир" примет на себя расходы по поездке Филя, и я, взяв письмо из редакции, снова поехал к Воробьеву. Несколько дней спустя все было улажено, и по радио из Москвы был отправлен вызов в Алдан.
Зима была в полном разгаре, и Филю пришлось добираться до Москвы в течение двух с лишним недель. Он приехал в столицу в феврале 1955 года, и мы встретились с ним в редакции "Нового мира". Сначала он произвел на меня впечатление человека угрюмого, - скрытного, недоверчивого и какого-то настороженного, словно он все время боялся, что люди напомнят ему о том пятне, которое легло на его биографию. Когда я прямо спросил, в чем заключается его вина, этот на вид здоровый, крепкий человек вдруг разрыдался и долго не мог успокоиться. Он лишь коротко сказал, что его обвинили в измене Родине, но что это обвинение является совершенно ложным. Понимая, как трудно ему говорить об этом, я не стал расспрашивать его подробнее, оставив этот разговор на будущее.
Филь впервые приехал в Москву, и здесь, в столице, у него не было ни родных, ни знакомых. Два дня он прожил у меня, а потом его поместили в одно из общежитий Главзолота под Москвой. Ежедневно он приезжал ко мне, и мы по нескольку часов беседовали с ним в присутствии стенографистки, которая записывала его воспоминания. А в свободное время Филь подолгу бродил по улицам, любуясь красотами Москвы, где он давно мечтал побывать.
Незаметно, но пристально присматривался я к этому человеку во время наших бесед. Обращало на себя внимание то, как рассказывал он о защите крепости. Филь вспоминал о жарких боях во дворе цитадели, о штыковых атаках на мосту, о яростных рукопашных схватках в здании казарм и говорил об этом всегда так, словно лично он только наблюдал события со стороны, хотя из его рассказа было ясно, что он находился в самой гуще борьбы. Он описывал подвиги своих товарищей, восхищался их мужеством, бесстрашием, но, когда я спрашивал его о нем самом, он хмурился и, как бы отмахиваясь от этого вопроса, коротко говорил;
- Я - как все. Дрался.
Это была та особая щепетильность, строжайшая скромность в отношении себя, какая бывает, свойственна людям исключительной честности и требовательности к себе. И в самом деле, когда я впоследствии нашел других однополчан Александра Филя, все они рассказывали мне о нем как о смелом, мужественном бойце, всегда находившемся в первых рядах защитников крепости.
Я замечал, как постепенно меняется и поведение Филя. Мало-помалу исчезала та угрюмая настороженность, которая бросалась в глаза при первом нашем свидании. Видимо, слишком часто там, на Севере, этот человек встречал предубежденное, недоброе отношение к себе, и он ожидал, что и здесь, в Москве, его примут подозрительно и враждебно. Но этого не случилось, и понемногу стал таять тот ледок недоверия и отчужденности, который Филь так долго носил в душе.
И все же остатки этого отчуждения нет-нет, да и давали себя знать. Как-то, когда речь зашла об одном из первых боев в крепости, я стал особенно дотошно расспрашивать Филя о подробностях этого боя, сопоставляя его рассказ с рассказом Матевосяна. И вдруг Филь угрюмо сказал:
- Я знаю, вы все равно мне не верите. Ведь я - бывший пленный, изменник Родины. На этот раз я рассердился.
- Как вам не стыдно! - с сердцем сказал я. - Если бы вам не верили, зачем бы стали вас вызывать сюда из далекой Якутии, тратить на вас государственные деньги?
Он тут же почувствовал несправедливость своего замечания, попросил извинения и при этом разнервничался так, что мне опять пришлось его успокаивать.
Как я и ожидал, воспоминания Филя были очень интересными и не только дополняли рассказы Матевосяна и Махнача, но и давали мне возможность восстановить картину боев в центральной цитадели в самые последние дни июня 1941 года. Это была поистине величавая картина стойкости и мужества советских людей, картина, одновременно полная и глубокого трагизма, и подлинной героики.

_____________________

...Именно здесь 29 и 30 июня во время такого взрыва был завален обломками стен тяжело контуженный и раненный боец Александр Филь. Гитлеровцы извлекли его из-под груды развалин вместе с несколькими другими защитниками крепости и отправили в лагерь для военнопленных.

_____________________

ДОБРОЕ ИМЯ СОЛДАТА

Вот что помнил Филь о боях в Брестской крепости. Все это было тщательно застенографировано во время наших бесед. Наступил момент, когда я снова спросил его о том, что произошло с ним в плену и как случилось, что он был обвинен в измене Родине. И тогда Филь подробно рассказал мне историю своего пребывания в гитлеровских лагерях и освобождения из плена.
Захваченный врагами без сознания в развалинах крепости, он был сначала доставлен в лагерь около польского города Бяла Подляска, в нескольких десятках километров от Бреста. В этом лагере, разделенном колючей проволокой на клетки, так называемые "блоки", под открытым небом, почти без пищи содержались многие тысячи советских солдат и командиров, попавших в руки врага на разных участках фронта.
Рана Филя заживала медленно, и последствия контузии еще давали себя знать. Он только начал выздоравливать, когда гитлеровцы решили провести учет пленных в том блоке, где находился Филь. Сначала пришел лагерный переводчик, проводивший предварительный опрос. Это был польский еврей, владевший немецким языком, человек, который, впрочем, понимал, какая судьба ожидает его у фашистов. Он сочувствовал пленным и старался помочь им в меру своих возможностей.
Спросив фамилию и национальность Филя, он отозвал его в сторону.
- Слушай, у тебя очень удобная фамилия, - сказал он. - Она похожа на немецкую. С такой фамилией ты можешь неплохо устроиться. Скажи им, что ты из обрусевших немцев или немец по отцу - "фольксдойче", как они это называют. Тогда тебя освободят из лагеря, пошлют на легкую работу, а может быть, даже примут служить в германскую армию. А если скажешь, что русский, тебе будет очень трудно.
К удивлению переводчика, Филь даже не поблагодарил его за это предложение. Он только мрачно опустил голову и молча отошел. Но внутри у него все кипело.
Филь понимал, что было бы бесполезно объяснять свои чувства переводчику, хотя тот искренне хотел помочь пленному. Для этого человека, воспитанного в панской капиталистической Польше, остались бы пустым звуком все слова о чести и достоинстве советских людей, советских воинов. Разве мог он, представитель совсем другого мира, догадаться о том, какое возмущение вызвали его слова в душе этого измученного, босого, голодного, но не покоренного пленного в изодранной красноармейской гимнастерке! Разве мог он понять, что для Филя, коренного русского человека, воспитанного Коммунистической партией и Советской властью, выросшего в рядах комсомола, сама мысль о том, чтобы выдать себя за полунемца, служить врагу, а тем более надеть на плечи ненавистную фашистскую шинель, была нестерпимо унизительной, чудовищно невозможной!
На другой день пленных привели в дощатый барак-канцелярию. Человек в немецкой военной форме, сидевший за столом, положил перед собой незаполненную карточку военнопленного и, приготовившись писать, резко и повелительно спросил ломаным русским языком:
- Фамилия, имя, национальность?
- Филиппов, - сказал Филь. - Александр Филиппов. Русский.
Так Александр Филь стал на несколько лет Александром Филипповым, чтобы там, в плену, никто и никогда не подумал, что он может иметь какое-то, даже отдаленное отношение к врагам своей страны, своего народа - к немецким фашистам.
Рана его постепенно зажила, и он стал обдумывать план побега, как вдруг однажды большую группу пленных, в числе которых был и он, посадили в вагоны и повезли в Германию. А затем в одном из немецких портов их загнали в трюм парохода, и после многодневного плавания Филь и его товарищи по несчастью очутились на заметенном снегом полуострове, в дальних северных лагерях оккупированной фашистами Норвегии.
Три с лишним года провел Филь на этом клочке земли, окруженном почти со всех сторон холодным, суровым морем. Здесь, в лагере, строго охранявшемся эсэсовцами, он испытал все ужасы фашистского плена - непосильный труд в каменных карьерах и вечный голод, побои и болезни, издевательства охраны и постоянную угрозу смерти. Но никогда за все эти годы Филь ничем не унизил себя перед врагом, ничем не запятнал совести и достоинства советского гражданина.
Наступил долгожданный день освобождения. 9 мая 1945 года пленные разоружили свою охрану, провели взволнованный митинг и под красным флагом отправились в лежавший неподалеку маленький норвежский городок. А месяц спустя из столицы Норвегии Осло отошел празднично украшенный эшелон с партией возвращавшихся на родину пленных, среди которых ехал уже не Филиппов, а Александр Филь. И когда, миновав Швецию и Финляндию, поезд пересек советскую границу, он вместе с товарищами не мог удержать слез в этот незабываемый момент встречи с родной землей.
Государственную проверку пленные, вернувшиеся из Норвегии, проходили в одном из городков Марийской АССР. Не раз следователь вызывал Филя, подробно допрашивал его о пребывании в плену. При этом он особенно настойчиво допытывался, не записался ли в свое время Филь в части, которые формировал из числа изменников Родины, перешедших на сторону гитлеровцев, генерал Власов. Филь отвечал и устно и письменно, что он бывший комсомолец и всегда считал власовцев предателями. Как и подавляющее большинство наших пленных, он каждый раз решительно отказывался записаться во власовские части, несмотря на то, что после такого отказа непокорных избивали, морили голодом, и лагерный режим становился для них еще более строгим.
Проверка подходила к концу. В последний раз Филя вызвал следователь. Это был один из тех людей, кто действовал противозаконными методами, которые насаждал тогда авантюрист и враг народа Берия. Но Филь в то время ничего об этом не знал.
Следователь положил перед ним два экземпляра протокола проверки и предложил подписать их. Филь взял один из них, чтобы прочитать.
- Ты что? Советской власти не веришь? - с угрозой в голосе внезапно спросил следователь.
И Филь, чистосердечно думая, что этот человек в военной форме действительно является настоящим представителем его родной Советской власти, просто и доверчиво сказал:
- Конечно, верю!
И подписал, не читая, оба протокола.
Его отпустили, и вскоре он получил предписание отправиться в Якутскую АССР, в город Алдан. Еще не понимая, что произошло, он приехал туда и, явившись, как ему было приказано, в Алданский районный отдел НКВД, увидел, как на его глазах принадлежащие ему документы вдруг достали из папки с надписью "Власовцы".
Он тут же запротестовал, но в ответ ему показали подписанное им самим признание в том, что он вступил в армию генерала Власова. Как изменник Родины, он был приговорен к шести годам заключения и отправлен в Якутию.
Это были тяжелые, гнетущие годы в его жизни. Филь честно, отдавая все силы, работал на золотых приисках, потом стал бухгалтером в приисковом управлении. Но, что бы он ни делал, мысль о позорном пятне, которое поставлено на его биографию, не давала ему покоя и тяжким камнем лежала на сердце. Замечая иногда недоверие к себе, а порой заранее опасаясь, что ему не доверяют, как предателю, он замкнулся, стал мрачным и нелюдимым. Он даже не пытался разыскивать своих родных и довоенных друзей: ему страшно было подумать, что они, знавшие прежнего, веселого Сашу Филя, могут поверить в его предательство.
Тем дороже была для него встреча с женщиной - местной жительницей, которая сразу поверила в него и полюбила. Семья ее вскоре стала его родной семьей, ее сын - его сыном, и, когда в 1952 году истек срок несправедливого наказания, Филь остался жить в Якутии, на родине своей жены и ребенка.
Такова была печальная история Филя. По моей просьбе он рассказал мне и свою довоенную биографию, оказавшуюся одновременно и простой и сложной.
Александр Митрофанович Филь - сын бедняка крестьянина из станицы Тимашевской на Кубани. И отцы, и деды его были русскими, а фамилия, видимо, досталась им в наследство от очень далеких предков. Впрочем, многие жители Тимашевской носили эту фамилию.
В детстве Саша Филь бежал из дому, беспризорничал, а потом попал в Ростов, в семью старого большевика, героя гражданской войны на Кавказе. Он воспитывался в этой семье, получил специальность бухгалтера, работал, а впоследствии поступил на первый курс юридического факультета Ростовского университета. Со студенческой скамьи он был призван в армию и попал в Брестскую крепость.
Словом, ничто ни в биографии Филя, ни в его поведении в дни боев не давало права предполагать, что он мог стать предателем Родины. Да и весь склад этого человека, весь его характер, каким он раскрылся передо мной во время наших бесед, подтверждали это. Я пришел к твердому убеждению, что Филь является честным и преданным советским человеком, и решил добиться пересмотра его дела.
Помню, мы закончили запись его воспоминаний уже на исходе зимнего февральского дня, часов в пять вечера, когда за окнами зажглись яркие московские огни. Я тут же поднял трубку и позвонил генерал-майору Евгению Ивановичу Барскому, занимавшему тогда пост Главного военного прокурора. Вкратце объяснив ему суть дела, я просил его помощи.
На другой же день, в десять часов утра, генерал Барской принял меня и Филя. Он внимательно выслушал нас обоих, немедленно вызвал работников прокуратуры и приказал им срочно начать проверку дела Филя.
Срок командировки Филя кончался - ему пора было отправляться в обратный путь. За день до отъезда он пришел ко мне и принес на память написанное им стихотворение. Наверху я прочел трогательное посвящение: "С благодарностью души и любовью сердца". Стихи, с точки зрения литературной, были далеко не совершенны, но в них подкупали простота и искренность чувства. Филь писал о том волнении, с каким он приехал в столицу, рассказывал о своих московских впечатлениях. Я был очень тронут этим подарком, и мы тепло распрощались.
Филь уехал, а я, продолжая разыскивать других героев Брестской крепости, время от времени заходил или звонил в Военную прокуратуру, поддерживая постоянный контакт со следователями, которые занимались проверкой его дела.
Нужно сказать, что работники Главной военной прокуратуры - полковник В. П. Маркарянц и подполковник Г. И. Дорофеев - проявили глубоко человечное, исключительно внимательное отношение к делу Филя. Были затребованы документы из архивов, из дальних городов, кропотливо проверен весь материал обвинения, и постепенно картина все больше прояснялась.
Прошел почти год. Однажды, когда я пришел в прокуратуру, подполковник Г. И. Дорофеев, достав папку с делом Филя, сказал мне:
- Сейчас можно считать установленным, что Филь никогда не надевал на себя власовской формы и не брал в руки оружия. Остается выяснить вопрос: записывался ли он во власовцы? Дело в том, что во всех своих прежних показаниях он отрицал это. Но вот есть два документа, видимо написанных и подписанных им. Здесь он, противореча самому себе, признается, что был записан во власовскую часть. В этом противоречии предстоит разобраться.
Он показал мне два документа, в которых Филь действительно признавал, что власовцы завербовали его. В самом деле, почерк, которым были написаны эти документы, был похож на руку Филя - такой же четкий, типично писарский почерк, как и у него. Но, как только я стал присматриваться и сличать эти документы с другими, написанными Филей, стало заметно явное различие в почерках. Многие буквы в этих двух показаниях выглядели совсем иначе, чем в анкетах или автобиографии, составленной рукой Филя.
Я обратил на это внимание Г. И. Дорофеева. Он согласился, что некоторая разница есть, и сказал, что собирается послать эти документы на графологическую экспертизу.
Когда неделю спустя я позвонил Дорофееву, он с радостью сообщил мне, что экспертиза состоялась и эксперты единодушно признали, что оба показания, вызвавшие сомнения, написаны, несомненно, не Филем, а кем-то другим. Собственноручной была только его подпись. Таким образом, все объяснилось: это и были те два документа, которые следователь заставил Филя подписать не читая.
С заключением следователей дело Филя было послано Генеральному прокурору СССР. Словом, в начале января 1956 года я смог, наконец, дать Филю долгожданную телеграмму. При этом я послал ее не по его личному адресу. Хотелось, чтобы как можно больше людей узнало об этом радостном событии, чтобы все сослуживцы Филя, знавшие его в тяжелые времена, когда над ним тяготело несправедливое обвинение, быть может, и не доверявшие ему тогда, сейчас удостоверились бы в его полной невиновности. Именно поэтому я решил телеграфировать прямо в адрес управляющего трестом "Якут-золото ". Вот текст этой телеграммы:
"Алдан, Якутзолото, Заикину, для начальника лесоучастка Ленинского приискового управления Александра Митрофановича Филя. Тридцать первого декабря Генеральный прокурор подписал постановление о Вашей полной моральной реабилитации. Постановление выслано в Алдан, днями Военная прокуратура высылает в Ваш адрес официальную бумагу. Поздравляю Вас, героя Брестской крепости, с полным восстановлением Вашего доброго имени ".
Уже вскоре я получил восторженную телеграмму Филя, а затем его письмо, говорившее о том, что он сейчас почувствовал себя возрожденным к жизни и полон радостных надежд на будущее. Оказалось, что я был прав в своих предположениях - телеграмма, посланная в адрес Заикина, обошла весь трест, а потом и Ленинское приисковое управление. Товарищи горячо поздравляли Филя с радостным для него событием.
Летом 1956 года Филь взял на работе отпуск и снова приехал в Москву: он направлялся к себе на родину, в станицу Тимашевскую, где не был уже много лет. Там он нашел множество близких и дальних родственников, оказавших ему горячий, радушный прием. А потом он поехал в Ереван к Матевосяну. Я всегда жалел, что мне не довелось присутствовать при этой волнующей встрече двух однополчан, о которой потом Филь много рассказывал мне.
Прошло еще полгода, и в январе 1957 года я снова послал поздравительную телеграмму в Якутию. Я поздравлял Филя с высокой правительственной наградой - орденом Отечественной войны, которым были отмечены его доблесть и мужество при обороне Брестской крепости.
Чтобы закончить историю Александра Митрофановича Филя, я могу добавить, что в том же году он решил стать коммунистом, и я, узнав об этом, тотчас же отослал ему свою партийную рекомендацию. Сейчас Филь уже находится в рядах КПСС. Я глубоко убежден, что он всегда будет достойным членом партии, так же как был достойным защитником Родины в дни памятной обороны Брестской крепости.

_____________________

...Когда мы беседовали с А. М. Филем в дни его приезда в Москву, он познакомил меня с одним важным эпизодом из своей биографии. Как вы помните, Филь был родом из бедной крестьянской семьи, жившей в станице Тимашевской Краснодарского края. В начале тридцатых годов он, будучи четырнадцатилетним мальчиком, сбежал из дому и, подобно многим его сверстникам в те времена, беспризорничал. В 1933 году он попал в Ростов-на-Дону и там однажды, как это делали и другие беспризорники, выхватил на базаре из рук женщины сумочку и бросился наутек.
- К моему удивлению, - рассказывал мне Филь, - эта женщина поступила совсем не так, как, бывало, поступали другие. Она не стала кричать, не побежала за мной, а спокойно и молча пошла следом. Это было настолько неожиданно, что я остановился. И женщина тоже остановилась поодаль и сказала мне: "Мальчик, ты возьми деньги, а сумку мне отдай. Там продуктовые карточки". И я, - говорит Филь, - был настолько ошеломлен необычным поведением этой женщины, что машинально протянул ей всю сумку. Женщина открыла ее, достала рублей двадцать денег, протянула их мне и потом, внимательно посмотрев на меня, сказала: "Слушай, мальчик, если тебе будет плохо, захочется кушать - приходи ко мне. Вот тебе адрес". И она написала на бумажке: "Газетный переулок, 97. Москвичева Нина Степановна".
Действительно, маленькому беспризорному оборвышу через несколько дней стало очень плохо. Он изголодался, устал и, как он ни страшился, что его передадут милиции, все-таки пошел по указанному адресу. Хозяйки квартиры он не нашел дома, но соседи ее уже были предупреждены о том, что может прийти этот беспризорный мальчик. Его тотчас же накормили и положили отдыхать.
Потом пришла сама Нина Степановна Москвичева и сказала, что она оставит Сашу Филя жить у себя. Оказалось, что Филь попал в семью героя гражданской войны на Кавказе Луки Москвичева.
Нина Степановна стала воспитывать его вместе со своей дочерью Леной, однолеткой Александра Филя. Она предложила своему приемышу идти учиться, но тот не захотел жить на чужой счет и устроился работать, а вечерами посещал курсы. Вскоре он стал бухгалтером, а впоследствии поступил на первый курс университета, откуда был призван в армию и попал в Брестскую крепость.
После войны А. М. Филь ничего не знал о судьбе Москвичевых и не имел с ними никакой связи. Он и не пытался разыскать их. Несправедливое обвинение, столько лет тяготевшее над ним, глубоко его угнетало и лишало всякого желания восстанавливать прежние связи. Одна мысль о том, что близкие, дорогие ему люди, знавшие его как хорошего комсомольца, искреннего советского патриота, могут хоть на минуту поверить, что он изменил Родине - эта мысль была для него нестерпима.
Вскоре после того, как я рассказал по радио о судьбе А. М. Филя, мне вручили телеграмму из Южно-Сахалинска. Телеграмма эта была даже с оплаченным ответом и с таким текстом:
"Убедительно прошу Вас сообщить адрес Александра Филя. Южно-Сахалинск, Западная, 106. Москвичевой Елене". Это была названая сестра Филя - Лена Москвичева, с которой вместе он воспитывался в Ростове в семье ее матери. А еще спустя некоторое время я получил такое письмо:
"Добрый день, товарищ Смирнов! Прочитав статью "Герои легендарной обороны Брестской крепости" в газете "Правда" от 24 июля, я узнала о существовании Филя Александра Митрофановича, а позднее прослушала Вас по радио. И вот все это очень совпадает с тем, что произошло у меня в жизни. В 1933 году я подобрала беспризорного мальчика, уроженца станицы Тимашевской. Воспитывала я его до ухода в армию. Все это время он работал и одновременно учился. В 1940 году поступил на первый курс юридического факультета в университет, откуда и был взят в армию. Последнее письмо мною было получено от него 20 июня 1941 года, из которого я узнала, что он находится в Брест-Литовских казармах и служит писарем в штабе.
Товарищ Смирнов, возможно, что это однофамилец, но я не могу хладнокровно отнестись к этому известию. Я убедительно прошу сообщить его адрес, для того чтобы списаться с ним.
Если я у Вас оторвала время, прошу извинить. Надеюсь, что Вы понимаете мое состояние. С уважением к Вам Н. С. Москвичева, работница Ростовской швейной артели промкооперации".
Я тотчас же сообщил матери и дочери Москвичевым адрес А. М. Филя, а ему послал их адреса, и теперь они постоянно переписываются.
Так герой Брестской крепости Александр Филь нашел своих старых друзей, людей, глубоко близких ему, - приемную мать и названую сестру.

________________________________________________________________

 

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963

 

ФИЛЬ АЛЕКСАНДР МИТРОФАНОВИЧ, рядовой, писарь 84-го стрелкового полка, группкомсорг. Сражался в Цитадели крепости на участке у Холмских и Брестских ворот по 28 июня. Получив тяжелую контузию, в бессознательном состоянии попал в плен.
Находился в лагерях для военнопленных вначале близ Бяла-Подляски, а затем в Норвегии. Освобожден весной 1945 года.
Сейчас А.М. Филь живет и работает в Якутской АССР. Член КПСС. Награжден орденом Отечественной войны I степени.

Штаб нашего 84-го стрелкового полка располагался у Холмских ворот. В то время я был писарем штаба, а когда некоторые подразделения вышли на полигон, остался вместо заведующего делопроизводством строевой части П. Невзорова (техник-интендант 2-го ранга). Моим непосредственным начальником был помощник начальника штаба капитан А.Я. Грибакин.
Я хорошо помню, что в ночь накануне войны в нашем полку оставались: полковой комиссар Фомин, секретарь комсомольского бюро Матевосян, врачи срочной службы Ахвердиев и Бардин, заведующий аптекой Суховерхов, фельдшер Солозобов, замполит роты Леонов, старшина роты связи Меер (В.Э. Меер - старшина роты связи, комсомолец, погиб), бойцы Осмаков, Артемов, писаря Жигунов, Копонев, Лыков, Ребзуев (старший сержант, писарь отдела вещевого снабжения А.С. Ребзуев проживает в Великолукской области, награжден орденом Отечественной войны II степени), Исаев (рядовой, писарь части, комсомолец Ф.Д. Исаев погиб), Иванцов, Андрущенко и другие.
На рассвете 22 июня 1941 года мы проснулись от сильного шума. Вначале огненные вспышки все приняли за блеск молний, а взрывы тяжелых снарядов - за громовые раскаты. Через несколько минут мы уже были у дежурного по штабу. Туда пришли полковой комиссар Фомин, секретарь комсомольского бюро Матевосян, дежурный по части лейтенант Кузнецов. Крепость заволокло дымом, пылью. В воздухе пахло гарью. Артиллерийский обстрел продолжался с нарастающей силой. Все, что могло гореть, горело. Даже всемогущее солнце и то чуть-чуть пробивалось красным пятнышком в разбитое окно. Под оглушительный грохот комиссар крикнул, что началась война.
...К оружию рванулись тотчас руки,
На память каждый место знал свое.
Винтовки, пулеметы, ленты, сумки
Наощупь разобрали и... в ружье.
(Из стихотворения автора воспоминаний)
Снаряды врага, ударяясь о кирпич крепостной стены, отлетали, оставляя глубокие раковины. Мины и авиабомбы разрушали крыши. Крепость стонала под тяжестью многих тонн раскаленного металла. Появились первые жертвы: жены офицеров Власкина и Ованесова. С оторванной рукой и ногой выбросило взрывной волной грудного ребенка Власкина. На короткое время огонь был прекращен, и фашисты бросились в крепость. Одновременно они по реке на резиновых моторных лодках пытались проскочить к нам в тыл, вооруженные крупнокалиберными пулеметами и автоматами. Мы видели, что склады боепитания и продовольствия уже горят, и потому решили сразу перейти на экономное расходование каждого патрона. Стреляли только по цели. Метко вели огонь комсомольцы Александр Копонев, Александр Жигунов и другие. От автоматных выстрелов несколько лодок взорвалось, а другие просто потонули. Таким образом, «воинственный» пыл гитлеровцев охладили воды Мухавца. Больше лодки не появлялись. Через некоторое время группа фашистов, просочившись во внутрь крепости, двинулась со стороны Тереспольской башни к зданию Белого дворца. (Некоторые защитники крепости, в том числе и автор этого воспоминания, ошибочно называют Белым дворцом массивное здание Инженерного управления крепости. Белый дворец находился в 300 м восточнее. При нападении фашистской Германии на Польшу в 1939 г. оба здания были частично разрушены. В здании Инженерного управления в 1917-1918 гг. проходили переговоры советской делегации с делегациями стран германо-австрийского блока о мире. Сооружение Белого дворца относится к 1620 году. Первоначально в нем размещался католический монастырь, позднее офицерское собрание. 3 марта 1918 года в Белом дворце был подписан Брестский мир. Накануне войны в нем располагался штаб 75-го Отдельного разведывательного батальона 6-й стрелковой дивизии. Во время боев в июне - июле 1941 года здание было важным узлом обороны и неоднократно переходило из рук в руки. В его подвалах находились раненые. При разборке завалов в 1959 году обнаружены останки 48 погибших, на стене одного из подвалов - надпись: «Умираем, не срамя...»). Навстречу им вышли бойцы и в штыковой схватке ликвидировали врага.
Проходя по линии обороны, полковой комиссар Фомин добрым словом вдохновлял бойцов на ратные подвиги: «Вы родились в дни Октября, друзья мои, так давайте защищать его победу, чтобы Родина гордилась Вами, чтобы каждый, кому посчастливится остаться в живых, мог сказать: я сделал все возможное, моя совесть чиста». Бойцы верили своему «отцу», как называли они комиссара в полку.
Убедившись, что крепость нелегко взять, немцы попытались просочиться в наши ряды под видом больных из госпиталя, в нижнем белье и халатах. Один из них был нами опознан, мы обнаружили у него под халатом автомат. Пытались пробраться фашисты и в штатской одежде с высоко поднятыми руками, но и эти уловки были разоблачены. Тогда они стали уговаривать нас не проливать зря крови, обещая нам сохранить жизнь. В ответ получали свинец.
Наступил вечер. Немцы вновь начали агитировать нас через радиорупоры сдаваться в плен, но их никто не слушал. Ночь мало чем отличалась ото дня, так как крепость освещалась ракетами на парашютах. Треск пулеметов не умолкал. Огневых точек врага становилось все больше. Надо было их ликвидировать. Рискуя жизнью, неизвестные мне бойцы подползли к огневой точке и уничтожили ее, потом заняли это место сами и открыли огонь по фашистам. Обозленный враг бросил на рассвете новые силы, пытаясь штурмом проскочить мост через Мухавец. На мосту и возле него то и дело завязывались штыковые схватки. Много верных сынов нашей Отчизны осталось на этом маленьком поле боя.
В первые часы войны наш штаб пытался связаться со штабом дивизии, с другими полками, но связь была прервана. Тогда были организованы группы связи, которые отправлялись на соседние участки обороны.
Положение усложнялось. Тактика немцев  забрасывание гранатами - причиняла нам немалый урон. Надо было найти способ борьбы с ними. И он был найден. Трое бойцов засели под мостом и одиночными выстрелами обезвреживали фашистов.
Тогда немцы попытались пробраться в наш тыл по чердакам со стороны Тереспольской башни. Им удалось произвести несколько взрывов через дымоходные трубы, но потом мы ликвидировали врагов. Бойцы решили сделать засаду за трубами. В случае надобности можно было использовать пролом в крыше, чтобы остаться в тылу врага и открыть по нему огонь. Мы забросали группу немцев гранатами. Двое моих товарищей пали смертью героев, двое были тяжело ранены. Я выскочил на крышу с легкой осколочной раной. Фашисты двинулись вперед. Спустившись с крыши, открыл огонь. Враг, очевидно, подумал, что попал в ловушку, так как на помощь нам двигалась группа бойцов. Фашисты остались на чердаке. С западной части крепости гитлеровцы вновь бросили большую группу своих автоматчиков, которым удалось занять здания гарнизонного клуба и комсоставской столовой. На помощь соседним подразделениям выступила к зданию клуба группа бойцов 84-го стрелкового полка. Надо было уничтожить очаг огня в тылу. Отправляя бойцов на эту операцию, комиссар Фомин сказал: «Будьте беспощадны к врагу, берегите один другого».
Наступила еще одна ночь. Отсутствие пищи, воды, боеприпасов тяготило воинов. Порой приходило отчаяние, и уже готов был пустить пулю в себя, но мысль о Родине, о мести врагу возвращала бодрость. В минуты затишья, а они были слишком коротки, бойцы вспоминали родные места, мирную жизнь, семью. Незаметно, как всегда, подходил комиссар и, вступая в разговор, рассказывал нам о тяжести битв в годы революции. От его простых и теплых слов становилось легче на душе.
В глубокую полночь высоко в звездном небе прогудели самолеты, идущие с востока на запад. Кто-то успел сосчитать и сказал, что их 30. Раздались частые выстрелы вражеских орудий, и вспышки огня показались намного ниже самолетов.
- Наши, - произнес кто-то, и радость озарила измученные лица воинов.
- Пошли бомбить Гитлера, молодцы летчики, дай бог им удачи, - проговорил один пожилой боец-белорус из запаса.
- Гитлер еще испытает нашу силу, пусть мы умрем, но за нас отомстят. Горько будет ему за слезы наших матерей, отцов, братьев...
Пулеметы врага по-прежнему не умолкали, но мы уже привыкли к этим звукам. Трескотня автоматов уже воспринималась просто как необходимое музыкальное сопровождение наших будней. Нередко во время перестрелки и даже боя мне чудилось широкое, зеленое поле, яркое мерцание звезд и неумолчный треск цикад.
После одного из авианалетов в крепость зашли танки. Один из них приблизился к нашим дверям, повернул к ним ствол орудия, а пулеметы направил на окна, но... тут же со второго этажа и в этот и в другие танки одна за другой полетели гранаты.
С противоположного берега Мухавца немцы периодически посылали нам «подарки» из 50-мм миномета. Два неизвестных мне бойца проскочили речку под водой и захватили этот миномет. Одного тут же убило, а второй с минометом в руках переправился вплавь, но был тяжело ранен. На помощь ему выскочил боец А. Копонев. Миномет и три мины были у нас, а смельчака мы укрыли в подвале. Право стрелять из миномета получил А. Копонев. Приспособив его у окна, парень навел прицел и выстрелил - раздался взрыв, уложивший несколько немецких автоматчиков.
В этот момент к нам подошел худощавый среднего роста человек в возрасте примерно около сорока лет. На петлицах его гимнастерки, выглядывавших из-под фуфайки, была шпала. Он спросил, как идут у нас дела, представился, что он капитан Зубачев, и сказал, что он будет вместе с нами.
Враг наступал со всех сторон. Тяжелый оборонительный бой вели бойцы взвода противотанковых орудий. В нашем расположении осталось по человеку на одно, а кое-где и на два окна. Боеприпасы были только трофейные.
В полдень комиссар Фомин приказал нам оставить незаметно свои боевые места и перебраться в здание отдельного саперного батальона. Во второй половине дня там собрались комиссар Фомин, капитан Зубачев и другие командиры. На этом совещании, проходившем под аккорды разрывов авиабомб и орудийных снарядов, был создан штаб обороны крепости. Мне было приказано находиться при капитане Зубачеве.
Ворвавшись в оставленное нами здание, враги нашли там лишь пустые стены да развалины. Документы штаба были сожжены, знамена унесены. Враг начал применять огнеметы, участились взрывы зданий. Основной задачей бойцов было не подпустить врага, изматывать его живую силу. По указанию Фомина организовались комсомольские группы прорыва, но пройти им не удалось, так как немцы сосредоточили вокруг нас громадные силы. Мы поняли, что помощи не будет. Это еще больше ожесточило нашу борьбу. Решено было сражаться до последнего вздоха.
Повсюду, где грозила опасность, появлялся капитан Зубачев, который своим мужеством и знаниями вселял веру в правоту нашей борьбы. «Война жестока, очень много унесет она жизней, но пройдут годы, и о наших делах будут рассказывать детям и внукам нашим. Будьте достойны этой памяти», - говорил он в тяжелые минуты, а легких - у нас не было. Мы очень гордились мужеством Зубачева. Кто испытывал и голод, и жажду, тот поймет, что значит не есть, не пить в жаркие дни июня в огненном кольце. Кончились боеприпасы. Наступил период рукопашных схваток. Борьба за каждый этаж, комнату, за угол была непримиримой.
Теперь мы уже не отличали день от ночи; рукопашные схватки с врагом почти не прекращались. Капитан Зубачев бросался вместе с нами в самые опасные места. Иногда я старался удержать его, тем более что он был не единожды ранен. Но за это Зубачев не благодарил меня. «Здесь решается судьба нашей воинской чести, а ты об осторожности», - резко отвечал он в ответ на мои слова.
26 июня мне было приказано занять боевой пост в третьей комнате от подъезда и держать там оборону. В последние минуты, когда я был вместе с Зубачевым у Фомина, комиссар сказал: «Родина победит, если даже фашисты глубоко вторгнутся на нашу землю. Наполеон был даже в Кремле, но вы знаете его конец. Жаль только, что нам не дожить до дня победы. Наш долг сражаться, сражаться, сражаться».
Короткая комсомольская летучка и на этот раз решила продолжать борьбу до последнего удара пульса. В памяти каждого бойца были свежи воспоминания о Николае Островском, о его замечательной книге «Как закалялась сталь». Мы распределили обязанности таким образом, чтобы в случае прорыва врага через первую и вторую комнаты можно было встретить его по-настоящему. Теперь у нас крепостью стала каждая комната. Все маленькие группы охраняли подступы к себе. Два человека находились у окна, один у дверей и один в запасе.
Противник окружил нас во много раз превосходящими силами, нас, имеющих по одному патрону на человека да острый штык. Наступление немцев шло волнообразно: то они бросались вперед, то отступали и открывали артиллерийский огонь. Самым драгоценным для нас были патроны, и если кому удавалось найти хоть один, его считали счастливцем: значит, еще один гитлеровец отдаст Богу душу.
Конечно, никто из нас не считал, сколько кому пришлось уложить непрошенных гостей, но на долю каждого приходилось их достаточно. Теперь трудно сказать, кто был инициатором добычи боеприпасов путем мнимой капитуляции, но действовали мы согласованно. Когда немцы пошли на очередной штурм, мы укрылись за стенами и ждали, пока враги приблизятся. Обнаглевшие фашисты подумали, что «рус капут», и начали прыгать в окна. Каждого прыгавшего мы тут же «успокаивали». Это гостеприимство продолжалось до тех пор, пока они, наконец, не поняли нашу затею и не перестали прыгать. Зато у нас скопилось некоторое количество боеприпасов и оружия, и мы не замедлили пустить их в дело. Трудно, очень трудно приходилось, но никто не заикался об этом, думали о том, как бы подороже отдать свою жизнь.
Ночью гитлеровцы предприняли другой вид штурма. В тот момент, когда в воздухе рассыпались сотни ракет, они перебежками приближались к стенам и забрасывали нас гранатами. Кольцо суживалось. Вооруженный до зубов неприятель наступал против горстки бойцов, вооруженных только волей к борьбе.
Передышек уже не было. Самым грозным оружием, которым мы владели, было громовое «ура!» Нередко этим «оружием» мы добывали настоящее, подбирали его после каждого бегства гитлеровцев. По крышам и чердакам пробирался враг и под защитой своих огнеметов взрывал, взрывал...
Немцы много говорили о продвижении своей армии в глубь нашей Родины, предлагали прекратить сопротивление, но ответ был один - огонь. Тогда через рупоры громкоговорителей полетели угрозы: «...если не сдадитесь, сотрем с лица земли и крепость и всех, кто в ней...» Ответ - огонь. Каждую словесную угрозу враг подкреплял артиллерийской канонадой. Возможно, они надеялись запугать нас, но разве могли эти жалкие пигмеи понять душу русскую, душу советскую!
Враг, расчищая себе путь гранатами, рвался вперед. Притаившись за стеной у дверей, один раненый, измученный боец на моих глазах бросился на шею фашисту и, сжав горло врага исхудавшими руками, повалился замертво. Рядом раздался взрыв, и я потерял сознание.
-...Так, верная долгу солдата,
С границ убирая нечисть,
Штыком, автоматом, гранатой
Сражалась Брестская крепость...
(Из стихотворения автора воспоминаний)

Научно-вспомогательный фонд Брестского областного краеведческого музея, № 3370, лл. 1-8,