Соколов Николай Иванович
____________________________________________________________________________________
____________________________________________________________________________________
Героическая оборона
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
СУРОВОЕ ИСПЫТАНИЕ
СОКОЛОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ, ефрейтор, киномеханик 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона. Свыше двух недель участвовал в обороне восточной части главного вала Кобринского укрепления. Оглушенный взрывом, попал в плен. Находился в лагере для военнопленных близ Бяла-Подляска. Затем, после неудачной попытки бежать, увезен в Голландию. После освобождения из плена служил в действующих частях Советской Армии.
Сейчас живет и работает в городе Ярославле. Награжден медалью
«За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
Сейчас живет и работает в городе Ярославле. Награжден медалью
«За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
В морозный февральский вечер 1940 года мы, группа молодых призывников из села Милятина Всходского района, Смоленской области, прибыли в Брестскую крепость на действительную службу. Учитывая мою гражданскую специальность, командование назначило меня киномехаником.
Мне часто приходилось ездить с шофером Кубасовым в город Брест на фильмобазу. Как-то я попросил его научить меня водить машину. Кубасов охотно согласился. Выезжая за пределы крепости, мы сворачивали с дороги и менялись местами. Так, втайне от командования, я стал шофером.
Жизнь в дивизионе шла строго размеренным шагом. 23 февраля 1941 года мне присвоили звание ефрейтора. При дивизионе были организованы шоферские курсы. Во второй декаде июня из городской автоинспекции приехала комиссия. Все курсанты хорошо сдали экзамены, получили права шофера, среди них был и рядовой Василий Хопунов.
Вскоре в клубе дивизиона, расположенном на правом берегу Мухавца, я установил два новых стационарных киноаппарата. Мне в помощники командование выделило Владимира Никифорова.
В субботу 21 июня 1941 года после обеденного перерыва выстроились несколько тягачей с пушками. Водители машин и расчеты получили приказ выехать за крепость на полигон для смотра техники.
В это время в клубе участники художественной самодеятельности репетировали к 22 июня пьесу. Среди них были: жена командира дивизиона Анастасия Антоновна Никитина - активная, энергичная, вложившая много сил в организацию художественной самодеятельности части, жена лейтенанта Васильева, замполитрука Николая Ширяева, Деревянко (замполитрука А.Н. Деревянко - секретарь бюро ВЛКСМ 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона), Никифоров и другие. Водитель тягача, лучший дивизионный баянист и песенник Александр Зайцев (рядовой А. Зайцев был группкомсоргом одного из подразделений 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона), шофер Андрей Питько, Иван Суббота и Николай Стогний тоже готовились к предстоящему концерту.
После сеанса я поспешно закончил работу, надеясь проводить Юлю домой... Но, увы... проводить мне ее на этот раз не довелось: она выходила из кино со своим дядей Николаем Васильевичем Нестерчуком. Тогда я вернулся назад в будку и принялся чистить аппаратуру.
Дежурным по части был в тот вечер лейтенант Новиков, а по штабу - Михаил Дубинин; обязанности посыльного исполнял Василий Волокитин, на кухне хозяйничал замполитрука Александр Дорохин, начальником караула был назначен Александр Косенков, а разводящим - Мишкин.
Волокитин и Косенков - мои земляки, односельчане и друзья детства.
Ужин окончился, и бойцы разошлись по своим подразделениям. Остались только те, кто дежурил на кухне. Алексей Дорохин приказал солдатам сразу сделать уборку в столовой, а сам вышел на улицу подышать свежим воздухом. Несколько минут мы с ним говорили о новом кинофильме, а затем он велел повару Оськину накормить меня сытным ужином.
Оськин был доволен и весел - ему очень понравился кинофильм. Я ел щедро политую маслом кашу, а он стоял рядом и беспрерывно задавал вопросы: «Всегда ли теперь в нашем клубе так хорошо будут демонстрироваться кинофильмы?», «А что мы посмотрим в следующий раз?» И так далее.
Бойцы уже спали, когда я вернулся в казарму. Только Петр Бондарев, склонившись над столом, писал письмо своей любимой девушке.
Москва передавала последние известия. Диктор говорил о мирном созидательном труде, об уборке урожая на Кубани. И как всегда, в 24.00 послышался бой часов Спасской башни, проиграли «Интернационал».
Кругом было тихо, спокойно, и я крепко уснул...
Страшный грохот, звон битого стекла, стоны раненых и перепуганных бойцов сразу заставили меня вскочить с постели. В лицо пахнуло гарью и пылью. По всему горизонту полыхало зарево. В помещении стало светло. Мы предполагали, что это горит нефть или керосин, но доносившийся свист снарядов, а затем оглушительные взрывы заставили нас изменить свои предположения. Кто-то крикнул: «Война!». Что она из себя представляет, - мы еще не знали, но почувствовали, что время сейчас не для раздумий.
В этом кромешном аду бойцы, словно по команде, кинулись к орудиям, тягачам, автомашинам. Некоторые бросились к водопроводным кранам, которые находились рядом с казармой, чтобы наполнить котелки и фляги водой. Но, к сожалению, воды уже не было. Начали разбирать винтовки, стоявшие в пирамиде. Часть из них уже была повреждена. Забрали противогазы, шинели, не было патронов. Точнее, они были, но дневальный не решался без командиров раздавать их. Его пытались уговорить, но он был неумолим. В суматохе и смятении мы смотрели друг другу в глаза и спрашивали: «Что же это такое? Почему не объявляют боевой тревоги?» От испуга многие тряслись, словно в лихорадке. Чтобы успокоить себя, мы прижались к стене, но и она содрогалась от рвущихся бомб и снарядов. Бойцы, не состоявшие в расчетах, не знали, что делать. Выходить из помещения было опасно.
Еще не прекратилась артиллерийская канонада, как в подразделение, весь в пыли и копоти, с фуражкой и ремнем в руках, вбежал начальник штаба лейтенант Иван Акимочкин, оставивший дома жену и двух малолетних детей. Следом за ним прибежал и Василий Волокитин.
Лейтенант Акимочкин, узнав, что среди нас, не состоявших в расчетах, нет командиров, приказал дневальному раздать патроны, а затем стал давать различные задания.
Повара Оськина он направил на кухню, где ему надлежало собрать продукты, погрузить в автомашину и ждать указания. Рядовому Сергею Косенкову приказано было забрать ключи у жившего в городе заведующего складом боепитания. Шофер Кубасов направлялся в парк за машиной, которую надлежало подать к штабу. Рядовой Константин Синельников получил приказ заправить бензином прибывшие на склад машины. Мне лейтенант приказал вернуть в укрытие вышедшую на площадь танкетку. Это был первый для меня боевой приказ. Окутанная клубами дыма и пыли, площадь простреливалась врагом. Повторив приказание лейтенанта, я отбежал несколько метров и, запутавшись в порванных проводах, упал. В трех-четырех шагах от меня разорвалась мина, а немного подальше - снаряд. Надо мной прожужжали осколки, посыпалась земля. Пополз по-пластунски. Не получилось. Невдалеке разорвалось еще несколько снарядов. Но приказ надо было выполнить. Быстро поднялся и побежал к намеченной цеди. Над головой свистели пули, за спиной раздавался треск немецкого автомата. Из-за грохота рвущихся снарядов не было слышно рокота мотора, но голубоватый дымок, подымавшийся из глушителя, показывал, что мотор заведен и работает на малых оборотах. И действительно, экипаж оказался на месте. Я передал им приказание Акимочкина. Водитель тягача тотчас развернул машину, и, набирая скорость, она скрылась за поворотом. Я поспешил в штаб.
Штаб располагался в левом крыле приземистого помещения, протянувшегося более чем на сто метров. Там собрались женщины и дети. Многие из них были полуодеты, в одном нательном белье. Здесь же, отдавая приказания, находились старший политрук Николай Нестерчук, младший лейтенант Хавер, старшина Застелло (старшина П.Н. Застелло - начальник обозно-вещевого снабжения 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона) и раненые бойцы.
Желая как-нибудь успокоить перепуганных женщин и плачущих от страха детишек, Нестерчук приказал настроить приемник на Москву, но нам довелось услышать только немецкие бравурные марши: берлинские станции работали на полную мощность. За первым маршем следовал другой, третий, четвертый... Потеряв терпение, я выключил приемник. Вокруг молча стояли бойцы, женщины и дети...
Вскоре немцы предприняли несколько атак. Многих наших убило, ранило, а оставшиеся в живых едва держались на ногах от огромного физического и нервного напряжения.
В перерыве между атаками мы все смотрели на раненого командира взвода младшего лейтенанта Шоряка, удивляясь его хладнокровию. Первые гитлеровские снаряды угодили в дом, где жила его семья. У него на глазах убило сына, безмятежно спавшего в своей кроватке, и жену. Оставив их в полуразрушенной квартире, со слезами на глазах Шоряк поспешил на земляной вал. Помню, как, крепко сжав в руке пистолет, он бросился сквозь мелкий кустарник и репейник к немецкому автоматчику, спрятавшемуся в густой листве дерева. Меткий выстрел - и гитлеровец упал на землю.
Хуже всего чувствовали себя женщины и дети. Последние плакали и просили пить. Чтобы удовлетворить их желание, старший политрук приказал взломать пол и копать яму. Через 2-3 метра земля стала влажной. От радости у детей загорелись глаза. Взяв горсть земли и подставив левую ладонь, я медленно выжимал из нее воду, но, попробовав первые капли, сплюнул: вода оказалась горькой. Опечаленные этой неудачей, все вновь разошлись по углам. Рядом, всего в нескольких метрах, находился искусственный обводной канал, но там уже хозяйничали немецкие солдаты...
Во второй половине дня со стороны столовой послышались глухие удары. Постепенно стук усиливался, и стало ясно, что к нам, в помещение штаба, кто-то пробирается.
Затаив дыхание, мы ждали, когда в проломе выпадет последний кирпич. Удар, еще удар, еще... Сквозь образовавшуюся щель мы увидели родную, защитного цвета гимнастерку. Тотчас, словно по команде, все хором закричали: «Свои!» и дружно бросились выламывать оставшиеся кирпичи. Это Акимочкин прислал одного из бойцов.
Через этот проем, по указанию Нестерчука, я ушел на кухню для поисков пищи и воды. Кухня была разбита. На полу валялись картофель, хлеб, крупа, масло, сахар, смешанные с кусками битого стекла, кирпича и песка. Разыскав несколько кусочков чистого сахару, я принес его детям.
Большая часть тягачей, пушек, автомашин уже была уничтожена и повреждена первыми бомбами и снарядами. Находившиеся здесь командир второй батареи Каганович, политрук Костяков, лейтенант Новиков, водители машин Никифоров, Морозов, Иван Кирков, Федор Родин, Ларешин, Петр Филюков, Мочалов, Зимин, Александр Косенков, Валентин Мосин (младший сержант, член ВЛКСМ В. Мосин - агитатор одного из подразделений 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона), Петр Бондарев, Андрей Питько, Иван Суббота, Кубасов, Александр Зайцев, Дмитрий Ерохин и еще несколько человек вели ружейно-пулеметный огонь по немецким пехотинцам, пытавшимся вторгнуться в наш парк через земляной вал с северной стороны. Сломить сопротивление артиллеристов гитлеровцам так и не довелось.
Не прошло и часа, как в воздухе послышались резкие пронзительные свисты, а затем огненные вспышки и глухие взрывы. На защитников посыпались осколки разорвавшихся бомб, глыбы земли, обломки из-под разбитых машин. Воздушной волной отбросило в сторону контуженного Питько. Убило Колесникова, ранило Новикова. В луже крови лежал комбат Каганович. Он стонал и просил пристрелить его, чтобы не быть лишней обузой для оборонявшихся. Глядя на мучившегося командира, которому перевязывали нательными рубашками распоротый осколком живот, невольно сжималось сердце и, хотя никто не произнес вслух ни слова, но у каждого из нас клокотало в груди чувство мести к врагу.
Собрав несколько уцелевших тягачей и прицепив пушки, начальник штаба Акимочкин приказал выгрузить из склада боепитания снаряды. Подойти к складу было очень трудно, так как враг держал этот участок под сильным минометным огнем. Павел Головинский и Мочалов взялись взломать замок в складе боепитания.
Быстро погрузив снаряды в машины, шесть тягачей проскочили Кобринские ворота и, набирая скорость, поехали на Московскую улицу. По шоссе двигались большие колонны войск противника. Немецкая артиллерия открыла по нашим тягачам огонь. В неравном бою были убиты водители первых тягачей Кирков и Родин. Четыре тягача вынуждены были развернуться обратно в крепость.
Замаскировав машины в кустах, Акимочкин с бойцами пробрался в мастерскую, где были раненые, женщины и дети. Вслед за ними вбежал боец Хапунов и доложил: «Товарищ лейтенант, в районе второй батареи много немцев».
- За мной! - скомандовал Акимочкин и поспешно вышел.
Мы подпустили фашистов. Заработали русские трехлинейки. Добрая половина захватчиков попадала, а другие бросились назад.
Через несколько минут враг, удвоив численность атакующих, стал вновь наступать. Теперь гитлеровцы уже шли двумя широкими цепями.
По всем казармам пронеслась громкая команда Акимочкина: «По вражеской колонне - огонь!» Часть «завоевателей», как подкошенные снопы, свалились на землю, остальные бросились наутек.
Собрав всех артиллеристов в группу, Акимочкин сказал: «Товарищи! Нам, малочисленной группе, удалось отразить две немецкие атаки, но надо полагать, что они не последние. Их будет, очевидно, много, и мы должны быть готовы к продолжительной борьбе».
Акимочкин приказал одному из бойцов бежать в парк к водителю Зайцеву, чтобы тот немедленно доставил пушку ко второй батарее. Прошло несколько минут, и орудие было у нас. Наводчик Василий Волокитин осмотрел пушку и навел ее на противника. Василий хотел зарядить пушку, но снарядов не оказалось. Скоро из-за угла снова показался тягач. Резко затормозив, водитель тягача комсомолец Александр Зайцев закричал: «Забирайте снаряды». Так совершал он рейсы от парка к нам и обратно. Александр прекрасно понимал, что от его оперативности зависит судьба товарищей, и рассчитывал каждую секунду времени. Гитлеровцам долго не удавалось подбить этот тягач, который ловко сновал среди рвущихся снарядов и мин.
Очередная атака... У орудия суетятся Волокитин и бойцы из расчета. Выстрел. На мгновение вражеская колонна останавливается, а затем с криками бросается на штурм, неистово паля из автоматов. Следующий снаряд разрывается в гуще зеленых мундиров. Сквозь дым и копоть видно, как вражеские молодчики откатываются назад...
Над крепостью часто кружили «юнкерсы».
Временами сквозь грохот долетали непонятные и незнакомые крики, команды. Акимочкин, проверяя бойцов, залегших у оконных проемов, сказал:
- Крепитесь, артиллеристы, скоро должна подойти на помощь наша армия, и тогда будем бить врага не только у себя. Нам первыми пришлось обагрить свою землю кровью, но придет день, когда и их кровь польется на их территории.
Гитлеровцы не успокаивались. Они прямой наводкой обстреливали бастионы. Показался танк. Акимочкин приказал Зайцеву выкатить сорокопятку. Огонь открыл орудийный расчет Волокитина. Во время этого неравного поединка, длившегося несколько минут, погиб лучший наводчик дивизиона, друг моего детства Василий Волокитин.
Видимо, израсходовав все снаряды, танк повернул назад, а в это время уже двигалась новая колонна гитлеровских автоматчиков. Они шли торжественно, свободно, с автоматами наперевес и только кое-кто из них, подойдя к бастиону, давал очереди из автомата. Идущий в середине офицер поднял руку вверх, и атака началась.
Бойцы с нетерпением ждали команды лейтенанта Акимочкина, но он почему-то медлил. Кажется, вот-вот немцы сомнут нас, но без команды никто не решался стрелять. Нервы наши были напряжены до предела: эти томительные секунды казались вечностью. Наконец, когда гитлеровцы были уже близко, команда Акимочкина: «Гранатами - огонь!» Послышались стоны и крики фашистов, часть их повернула обратно. Несколько минут мы приходили в себя от неравного боя, еще не веря в то, что нам удалось отстоять полуразрушенные казематы.
Когда солнце опустилось за горизонт, старший политрук Нестерчук принял решение соединиться с другими участками, оборонявшими крепость.
Мне дали задание разведать обстановку. Пробравшись через кирпичный проем в штабе, а затем через столовую и кухню, я дополз до второй батареи. Дальше шел земляной вал, находившийся под сильным огнем врага. Некоторое время я раздумывал, как поступить: возвращаться в штаб или перемахнуть через вал, как вдруг невдалеке от меня разорвался снаряд. Я покатился кубарем вниз, сбивая руки, царапая лицо, и тут до меня донесся знакомый голос: «Кто это?» Через минуту я уже докладывал обстановку лейтенанту Акимочкину.
Рассвет застал нас в помещении механической мастерской. Люди изнывали от жажды. Но никто не говорил об этом ни слова. Уж если нам тяжело, то каково было оставшимся с нами малышам и женщинам? Глядя на них, притихших от пережитых за день тяжких страданий, разрывалось сердце, закипала от гнева кровь.
Через несколько минут в механическую мастерскую пришел е группой старший политрук Н.В. Нестерчук.
Поздоровавшись за руку с лейтенантом Акимочкиным, он спросил: «Где командир дивизиона Никитин?»
Пожав плечами, Акимочкин ответил:
- Точно сказать я не могу: одни бойцы говорят, что он прорвался на тягаче в город, другие же утверждают, что его машину разбили фашисты и он погиб.
Нестерчук приказал Стогнию, Кубасову, Стоценко и мне пойти на склад боепитания, обеспечить орудия снарядами; а Антоненко, Мосин, Головинский, Бондарев, Корнев должны были занять оборону у ворот.
С восходом солнца вражеская пехота вновь начала свое вторжение. Широким фронтом шли они по обе стороны дороги.
Командир орудия Косенков ждал, пока враги сойдутся вместе, затем подал команду. Черный густой дым высоко взметнулся к небу. Снаряд угодил в середину атакующих. Гитлеровцы бросились наутек, но тут заработали наши пулеметы и винтовки, преследуя противника. А из-за вала, с северной стороны, небольшими перебежками от куста к кусту уже тянулась другая колонна вражеских автоматчиков. Артиллеристы, находившиеся у орудия, увлеклись и не сразу заметили врагов. Немцы открыли огонь. Замертво упал наводчик. Был тяжело ранен Косенков, но, не обращая внимания на это, быстро развернул орудие и послал в гитлеровцев снаряд.
Старший политрук Нестерчук, видя, что одно орудие с ранеными стрелками не в состоянии будет противостоять вражеским атакам, приказал связаться с Акимочкиным.
Акимочкина я застал за пулеметом в воронке от снаряда. Выслушав меня, он подозвал лейтенанта Новикова и младшего командира Мамочкина, приказал им выделить трех бойцов, забрать в артиллерийском парке уцелевшее орудие и направиться к нам на вал.
Заканчивался второй суровый день. Наступило некоторое затишье.
Вернувшись в отсек, куда должен был вскоре прийти и лейтенант Акимочкин, я застал там группу бойцов. Они аккуратно выворачивали свои карманы, вытряхивали оставшуюся в них пыль от махорки. Скрутили цигарку. Она переходила из рук в руки по кругу. Здесь же находился и Нестерчук, который давал какие-то распоряжения шоферу Кубасову. Вид у него был усталый, глаза воспалены.
Но вот появился Акимочкин вместе с группой своих бойцов.
Отойдя немного в сторону, Акимочкин и Нестерчук о чем-то между собой поговорили, и Нестерчук охрипшим голосом сказал: «Сейчас мы разобьемся на две группы: одна пойдет со мной, другая - с лейтенантом Акимочкиным. Будем выходить из крепости. Местом встречи назначаю окраину города у бойни» (здесь проходил маршрут дивизиона в район сосредоточения по боевой тревоге). Обнявшись, Нестерчук и Акимочкин вышли из отсека мастерской. Бойцы начали расходиться в разные стороны. Я попал в группу Акимочкина, куда входил также Мосин, Кубасов, Ахмед Алиев, Корнев, Ширяев, старшина третьей батареи Воробьев, водитель тягача Морозов. Мы направились вдоль земляного вала, на север, а группа Нестерчука - по дорожным кюветам к мосту.
Растянувшись редкой цепочкой, мы медленно двигались от куста к кусту, от воронки к воронке. То ползком, то замирали, прижавшись к земле, затаив дыхание.
Преодолев метров 150, наткнулись на сваленное снарядами дерево, которое, к нашему счастью, пролегло над водяным рвом с одного берега на другой. Акимочкин приостановился и подождал подходивших бойцов. Когда все были в сборе, он еще раз предупредил нас об осторожности. Разводя по сторонам густые ветви кустарника, лейтенант достиг берега и спрятался в зарослях. Следующим стал перебираться по бревну Ширяев, за ним я.
Дойдя почти до самого берега, Ширяев неожиданно поскользнулся и полетел вниз, в воду. Затрещали ломавшиеся под тяжестью его тела сучья, раздался всплеск; от боли он застонал. И... сразу же в нескольких метрах от нас затарахтел вражеский автомат, забегали немецкие солдаты, а в воздухе запрыгали лучи прожекторов. Ширяева и Акимочкина с трех сторон начали осаждать фашисты. Мы все замерли. Но Акимочкин не растерялся. Отстреливаясь, он шаг за шагом отходил назад. Мы не замедлили открыть стрельбу. Упал и застонал Алиев. К нему подбежал Ширяев, уже перебравшийся к нам, и, взвалив его на спину, потащил в укрытие за угол вала. Надо было уходить, тем более что время близилось к рассвету.
Через некоторое время вернулся раненый Нестерчук с группой. Бойцы едва передвигались от усталости. Из группы Нестерчука вернулись только он да еще четыре раненых бойца. Проснувшиеся от шума дети начали плакать и вместе с ранеными просили пить. Надо было что-то предпринимать.
Третий раз, обвешанный флягами и котелками, я возвращался к раненым, которые давно томились от непомерной жажды. У входа меня остановил старший политрук Нестерчук. Он взял у меня пару котелков для тяжелораненых, а остальную воду велел отнести в правый отсек и там раздать защитникам.
В помещении меня охватил ужас. В нос ударил запах испарений. На полу в лужах крови лежали бойцы, женщины и дети. Часть из них была перевязана различным тряпьем, лоскутами. Некоторые так ослабели, что не могли двигаться.
С моим приходом раненые оживились. Кто-то вслух сказал: «Смотрите, Николай пришел». Но у меня были только три фляги. Кому отдать их - я не знал. Тогда лейтенант Акимочкин сам начал раздавать воду.
Не успел я выйти из казармы, как недалеко от себя заметил немецкого офицера. Он выскочил из-за бронемашины и метнулся с гранатой в руке к левому отсеку. На мгновение я растерялся, но затем нагнулся, бесшумно положил на землю фляги, не вставая, прицелился и, затаив дыхание, спокойно потянул на себя спусковой крючок - офицер упал на землю.
Одновременно за спиной у меня раздался взрыв, крики. На крыше казарм боепитания лежал пулеметчик Чишихин. Он был несколько раз ранен, но не покидал своего поста.
Вдруг его пулемет заело. Гитлеровцы воспользовались этим и забросали бойца гранатами. Чишихин был смертельно ранен. Четыре гитлеровца подошли к нему, выстрелили, а затем, ткнув его ногой и убедившись, что пулеметчик мертв, направились к правому отсеку и начали забрасывать его гранатами. Некоторые бойцы поспешили выскочить из отсека, но немцы открыли огонь. Часть красноармейцев повернула назад. Не отползли они и десятка шагов, как сзади них оказались автоматчики. Раздалась команда: «Руки вверх!». Морозов, Зайцев и другие товарищи попали в плен.
Некоторые из бойцов, следуя за Акимочкиным, обогнали меня, перебежали в левый отсек ворот. За ними последовал я и доложил Нестерчуку о том, что видел. Акимочкин попросил осмотреть карманы убитого мной немецкого офицера и принести содержимое.
Узнав о том, что гитлеровцам удалось ворваться в наше расположение, Нестерчук принял решение: направиться на вал и выбить врага с занятых им позиций. Несмотря на усталость, на напряженную обстановку, значительные потери в технике и живой силе, безуспешные попытки вырваться из плотного вражеского кольца и бессонные ночи, лейтенант Акимочкин был бодр и всячески старался поддержать дух защитников. Если он замечал у кого-нибудь уныние, то подходил, начинал разговаривать и рассеивал плохое настроение.
Подбирая раненых, мы заметили, что за складом боепитания на Северном валу фашисты заставили военнопленных вкопать столб, подвести к нему провода и, установив громкоговоритель, начали транслировать песни: «Катюша», «На сопках Маньчжурии» и другие. Несколько часов с перерывами передавали они хорошо знакомую нам музыку, надеясь, очевидно, деморализовать этим наших бойцов. Но бойцы еще крепче сжимали в своих руках винтовки и ожесточеннее разили врага. Помню, один из наших бойцов нашел небольшое древко, привязал к нему окровавленную тряпку и укрепил этот импровизированный флаг.
Положение становилось с каждым днем все труднее и труднее. Час казался годом, а день - десятилетием.
Шли пятые сутки. Из бойцов, посланных в штаб дивизии, никто не вернулся. Неоднократные попытки выйти за пределы крепости тоже не принесли желаемого результата. Батареи радиоприемника давно разрядились - мы были оторваны от внешнего мира. Разговаривать старались меньше. Берегли силы. Короткая летняя ночь кончалась. А на заре более двух часов бушевал огненный смерч.
Кто был на фронте, тот хорошо знает, о чем думают даже самые храбрые солдаты во время яростного обстрела. Кажется, что каждый летящий снаряд разорвется не иначе как над твоей головой.
Когда обстрел утих, Акимочкин, словно и не был с нами, весело улыбнулся и сказал:
- Ну что же, артиллеристы, еще один налет выдержали? Молодцы. Так стоять надо и дальше.
- Постоим, товарищ лейтенант, - ответили бойцы, - только бы патронов да снарядов побольше...
С боеприпасами перебивались кое-как. Когда солнце поднялось высоко, гитлеровцы вновь предъявили ультиматум. Михаил Дубинин, воспользовавшись затишьем, принес откуда-то около десятка копченых лещей и стал раздавать их. Нестерчук просил всех воздержаться от еды. Мы хорошо понимали, что от соленой рыбы появится сильная жажда, а достать воды не было возможности. Но уж очень велик был соблазн - несколько суток люди не имели ни крошки во рту. Эту рыбу мы все-таки съели, хотя потом действительно мучились от неимоверной жажды...
Время ультиматума истекало. Над крепостью закружили немецкие стервятники, сбрасывая бомбы. Они летали невысоко, и бойцы, укрывшись в развалинах казарм, открыли по ним огонь. Вскоре в небе вспыхнул большой столб огня: загоревшийся «юнкере», ковыляя в воздухе, камнем полетел вниз. Воодушевленные бойцы усилили стрельбу из винтовок. Еще не прекратилась бомбежка, а из домов комсостава, расположенных в центре Северного острова, бежали люди, ища себе убежища. Потеряв мать и брата Клима, к нам прибежала четырнадцатилетняя Лида Нестерчук. Как раз в это время в отсеке находился ее отец.
Увидев дочь, Нестерчук от неожиданности замер на месте, а Лида, бросившись к нему на шею, крепко обняла его своими ручонками и плача начала целовать обросшее щетиной лицо. Молча стояли бойцы...
По стрельбе в расположении второй батареи мы поняли, что немцы осаждают горсточку защитников. Нужно было спешить им на помощь. Немцы были настолько увлечены, что сразу не заметили нас. Нестерчук скомандовал: «Огонь!» - раздались выстрелы. Уцелевшие гитлеровцы бросились назад. Артиллеристы, напрягая последние усилия, опрокидывали врага. И вдруг совершенно неожиданно послышалось знакомое «ура». Это Шоряк, Лорешин и еще трое бойцов вышли из засады и обрушили с тыла свои штыки и приклады на врага. Человек двадцать откормленных гитлеровцев нашли свою гибель на развалинах второй батареи.
Пока бойцы подбирали трофеи, Нестерчук склонился над картой, взятой у немецкого офицера. Вокруг него стояли бойцы, собравшие гранаты, винтовки, патроны, немного мармеладу, галет и табаку. Но это ничтожное количество продовольствия лишь чуть-чуть подкрепило силы.
Младший лейтенант Шоряк все время смотрел на Нестерчука и не знал, как отблагодарить его за спасение. Ведь у них уже не было ни единого патрона. Последнюю гранату он бросил, как только гитлеровцы ворвались в помещение. В самих казармах отбивались только кирпичом, чтобы выиграть время. И действительно они его выиграли. Бойцы Нестерчука подоспели вовремя.
Старший политрук Нестерчук предложил тяжелораненым перебраться с ним обратно к Восточным воротам. Но раненые предпочли не покидать казарм, которые были для них родным домом. «Мы решили, товарищ старший политрук, сражаться до последнего патрона, до последнего вздоха», - сказал водитель тягача Лорешин.
Оставшаяся в помещении Лида Нестерчук с минуты на минуту ждала отца и сожалела, что не ушла с ним. Но вот открылась дверь, и неожиданно появился отец. Лида бросилась к нему, он вынул из кармана пару маленьких галет и отдал дочери.
Бойцы с лейтенантом Акимочкиным после отражения немецких атак попали под минометный обстрел. Акимочкин приказал залечь в свежих воронках. Внезапно сзади к ним подкрались немецкие солдаты, один из которых начал вслух считать убитых. Другой громко крикнул: «Рус, капут». Бойцы разом вскочили и, не дожидаясь команды, с криком: «ура!» бросились на остолбеневших гитлеровцев. Трое из них, стоявшие сбоку, заметили Акимочкина и бросились к нему, желая схватить его.
В воздухе взметнулась рука лейтенанта, в которой был сжат пистолет, но выстрела не последовало: патроны были израсходованы. Тогда Акимочкин шагнул вперед и с размаху ударил гитлеровца рукояткой пистолета. В это время подоспели Поросенков и Стогний, ударами прикладов они заставили гитлеровцев бросить винтовки. Жизнь боевого командира была спасена.
Находившиеся в отсеке женщины забеспокоились и начали собираться в угол вокруг Елизаветы Сергеевны Костяковой, жены политрука. Ей стало плохо, она потеряла сознание. Женщины предполагали, что у нее преждевременные роды. Но оказалось, что она не имела несколько дней во рту ни крошки хлеба, ни капли воды и, кроме того, узнала, что ее муж, политрук 3-й батареи Костяков, убит на валу в штыковой схватке. Глядя на эту несчастную женщину, я решил сделать еще одну вылазку в полуразрушенные дома комсостава, чтобы поискать продовольствия.
Вместе с бойцом Корневым мы тронулись в путь и, наконец, достигли двухэтажного дома, похожего на обезображенный скелет. Подходить близко к Нему было опасно, так как его стены были полуразрушены. Свернув немного в сторону, увидели в кустах машину нашего дивизиона. В ней кто-то копошился. Но кто? Взяв на боевой взвод винтовки, мы осторожно подошли. Внезапно Корнев громко крикнул: «Руки вверх!» Гитлеровец быстро обернулся и, не целясь, выстрелил из пистолета. Пули просвистели между нашими головами. Мы ответили тем же. Фриц, собиравший в сумку трофеи, захваченные в крепости, замертво растянулся возле кабины. Его вещевой мешок был набит нижним бельем, женским платьем, а на сиденье лежали консервы. Корнев взял пистолет, мешок, а я забрал консервы, и довольные трофеями мы направились обратно.
В помещении мы открыли банку гороховых консервов, и, в первую очередь, я подал ее Костяковой, а остальное разделил среди раненых и детей. В углу на досках сидел Нестерчук с дочерью и, внимательно глядя ей в глаза, говорил что-то ласковое, сердечное. А Лида прижалась к его жесткой, обросшей щеке и, слушая рассказ, незаметно уснула. Вскоре и самого Нестерчука одолел сон. Бойцы говорили шепотом, ходили осторожно, боясь разбудить командира. Впервые за несколько суток решили отдохнуть и артиллеристы; только дежурные не смыкали глаз, зорко охраняя подступы.
Сравнительно тихая летняя ночь продолжалась недолго. С наступлением рассвета все началось вновь.
Заметив на столбе по ту сторону обводного канала немецкого связиста, решили уничтожить его. Водитель тягача Павел Головинский, Моисеенко и орудийный мастер Иван Хабаров ушли на выполнение боевого задания. Вернувшийся Головинский рассказал, что с ними произошло.
Подкравшись к гитлеровцу, Головинский выстрелил из карабина, и тот камнем полетел вниз. Немецкая радиотелефонная связь была нарушена. Возвращаясь обратно, Хабаров заметил, что к ним приближается замаскированная немецкая бронемашина. Вступили с ней в бой и подбили ее. Бойцы поспешили к подбитой бронемашине, чтобы захватить вооружение, но на земляном валу показались немецкие автоматчики. Завязалась перестрелка. Ранен был Иван Хабаров. Враги осаждали тройку смельчаков. Вокруг артиллеристов рвались гранаты, свистели пули, но они продолжали упорно обороняться. Из двенадцати немецких автоматчиков осталось семь. Сраженный насмерть, упал Моисеенко. Тогда Хабаров, не теряя времени, схватил его карабин, но вражеская пуля опередила его. Орудийный мастер Хабаров был убит. Против трех озверелых фашистов остался один Головинский. Прижав плотнее к плечу карабин, он нажал на спусковой крючок. Корчась от боли, ткнулся лицом в землю здоровенный гитлеровец. Двое других, видимо сообразив, что из 12 остались только они одни, начали осматриваться. Павел, не медля, прицелился, раздался выстрел - еще один немец повалился навзничь.
Последний гитлеровец бросился бежать и скрылся за валом.
Переведя дух, еще не веря, что он остался жив, Павел смахнул с лица рукавом гимнастерки пыль и пот, поднял Хабарова и перетащил его в конюшню. Затем перенес туда же Моисеенко и похоронил обоих.
В отсеках у Восточных ворот собралось много раненых, женщин, детей. Когда положение стало угрожающим, Нестерчук предложил женщинам сдаться в плен ради спасения детей. Многие не смогли удержаться от слез. Заплакала и Лида Нестерчук. Она просила отца оставить ее, но Нестерчук был неумолим. «В моем пистолете, - сказал он, - осталось только два патрона. Один из них пущу по врагу, а другой оставлю себе, на родную дочь у меня не поднимется рука. Пусть она уходит вместе со всеми».
Лида бросилась к отцу на шею и зарыдала. Женщины и дети ушли.
В один из дней второй недели гитлеровцы продолжали осаждать артиллеристов, засевших в казармах второй батареи. В тягаче Лорешина оставалось еще немного патронов, и он метким пулеметным огнем встретил противника, подпустив его на близкое расстояние. Несколько десятков вражеских пехотинцев было уничтожено. В Лорешина полетели немецкие гранаты. Его пулемет замолчал. Но вот приоткрылся люк, рука метнула гранату. Еще несколько фашистов нашли себе могилу. «Патроны нужны», - закричал Лорешин и стал выбираться наружу. В это время в тягач угодил снаряд. Его окутало черным облаком дыма. За смерть Лорешина - своего боевого товарища - бойцы группы Шоряка и Хавера открыли по врагу огонь.
Положение было крайне тяжелым: сильно ощущался недостаток боеприпасов, не было воды, пищи. Над крепостной территорией стоял тяжелый запах разлагающихся трупов, гари. Наш маленький красный флаг гитлеровцы несколько раз пытались сбить. Однако находились смельчаки, которые подползали к нему и вновь устанавливали на старое место. Весь изорванный осколками, он вдохновлял нас, живущих в кипящем котле, на борьбу.
В ожесточенных неравных схватках мы потеряли счет часам и дням. Как-то днем гитлеровцы предприняли на нашем участке наступление. Им удалось прорваться почти к самому зданию, в котором засели мы. Теперь они могли забрасывать нас гранатами, в упор расстреливать из пулеметов. Спасали только толстые стены. Нестерчук приказал одному из бойцов собрать сохранившиеся документы. Он первый вынул из кармана партийный билет и передал его. А за ним стали передавать и другие. Документы обернули солдатской гимнастеркой, уложили в ведро и закопали в яме посредине одного из отсеков у Восточных, ворот.
Гитлеровцы подошли почти вплотную. Уже ранены Мосин, Кубасов, Бондарев.
Тогда оставшиеся с криками: «ура» вслед за Нестерчуком и Акимочкиным бросились на врага врукопашную. Со стоном упал на землю раненый Воробьев. Сильный взрыв оглушил меня. В моей винтовке оставались последние четыре патрона. Лежа на земле, я взял на прицел одного фашиста, затем другого и только начал целиться в третьего, как вдруг ощутил сильный удар по спине. Выпала из рук винтовка. Около меня на земле волчком вертелась неразорвавшаяся граната. Я еще не успел осознать происходящего, как ее быстро-быстро схватил лежавший рядом Акимочкин и метнул в подбегающих фашистов. Я сделал еще два последних выстрела. С силой нажимал на курок пистолета Акимочкин, но пистолет не стрелял - иссякли патроны.
Было ясно, что с нашими силами отогнать гитлеровцев не удастся. Акимочкин приказал отходить. Влево от меня лежал мертвый Нестерчук. Превозмогая боль, я с помощью Акимочкина кое-как добрался до здания. Отыскав в углу каземата свободное место, мы, обдирая кожу рук о камни и стекла, вырыли яму и уложили в нее противогазную сумку со свернутым знаменем своего дивизиона.
В это время группа гитлеровцев уже ворвалась в помещение. Завязалась последняя рукопашная схватка. Немцы шаг за шагом загнали нас в угол. Старшина-танкист с Центрального острова вскричал: «Прощай, мама. Отомстите за меня!» и, широко открыв рот, выстрелил. Еще несколько человек, кто успел, застрелились. В рукопашной схватке был убит гитлеровцами замполитрука Ширяев. Нас же они окружили и стали зверски избивать прикладами. Потом, подталкивая штыками, вывели на площадь, где уже стояло несколько десятков обезоруженных пленных. Вместе со мной были Акимочкин, лейтенант Герасимов, Кубасов и другие мои товарищи. Грязные, оборванные, с воспаленными глазами, впалыми, обросшими щеками, мы стояли молча, подавленные тем, что произошло. Вскоре гитлеровцы вывели из толпы военнопленных Акимочкина и, отведя его в сторону, на наших глазах расстреляли. При нем был найден партийный билет. Когда ему немцы показали партийный билет и спросили, признает ли он его, Акимочкин гордо поднял голову и, глядя немецкому офицеру прямо в глаза, сказал: «Да, это мой партийный билет».
Сердце обливалось кровью, когда мы шли по местам, где еще недавно занимались, отдыхали. Теперь они были до неузнаваемости обезображены войной. Но крепость жила: то тут, то там слышалась перестрелка. Гарнизон с честью нес выпавшие на его долю суровые испытания.
Мне часто приходилось ездить с шофером Кубасовым в город Брест на фильмобазу. Как-то я попросил его научить меня водить машину. Кубасов охотно согласился. Выезжая за пределы крепости, мы сворачивали с дороги и менялись местами. Так, втайне от командования, я стал шофером.
Жизнь в дивизионе шла строго размеренным шагом. 23 февраля 1941 года мне присвоили звание ефрейтора. При дивизионе были организованы шоферские курсы. Во второй декаде июня из городской автоинспекции приехала комиссия. Все курсанты хорошо сдали экзамены, получили права шофера, среди них был и рядовой Василий Хопунов.
Вскоре в клубе дивизиона, расположенном на правом берегу Мухавца, я установил два новых стационарных киноаппарата. Мне в помощники командование выделило Владимира Никифорова.
В субботу 21 июня 1941 года после обеденного перерыва выстроились несколько тягачей с пушками. Водители машин и расчеты получили приказ выехать за крепость на полигон для смотра техники.
В это время в клубе участники художественной самодеятельности репетировали к 22 июня пьесу. Среди них были: жена командира дивизиона Анастасия Антоновна Никитина - активная, энергичная, вложившая много сил в организацию художественной самодеятельности части, жена лейтенанта Васильева, замполитрука Николая Ширяева, Деревянко (замполитрука А.Н. Деревянко - секретарь бюро ВЛКСМ 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона), Никифоров и другие. Водитель тягача, лучший дивизионный баянист и песенник Александр Зайцев (рядовой А. Зайцев был группкомсоргом одного из подразделений 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона), шофер Андрей Питько, Иван Суббота и Николай Стогний тоже готовились к предстоящему концерту.
После сеанса я поспешно закончил работу, надеясь проводить Юлю домой... Но, увы... проводить мне ее на этот раз не довелось: она выходила из кино со своим дядей Николаем Васильевичем Нестерчуком. Тогда я вернулся назад в будку и принялся чистить аппаратуру.
Дежурным по части был в тот вечер лейтенант Новиков, а по штабу - Михаил Дубинин; обязанности посыльного исполнял Василий Волокитин, на кухне хозяйничал замполитрука Александр Дорохин, начальником караула был назначен Александр Косенков, а разводящим - Мишкин.
Волокитин и Косенков - мои земляки, односельчане и друзья детства.
Ужин окончился, и бойцы разошлись по своим подразделениям. Остались только те, кто дежурил на кухне. Алексей Дорохин приказал солдатам сразу сделать уборку в столовой, а сам вышел на улицу подышать свежим воздухом. Несколько минут мы с ним говорили о новом кинофильме, а затем он велел повару Оськину накормить меня сытным ужином.
Оськин был доволен и весел - ему очень понравился кинофильм. Я ел щедро политую маслом кашу, а он стоял рядом и беспрерывно задавал вопросы: «Всегда ли теперь в нашем клубе так хорошо будут демонстрироваться кинофильмы?», «А что мы посмотрим в следующий раз?» И так далее.
Бойцы уже спали, когда я вернулся в казарму. Только Петр Бондарев, склонившись над столом, писал письмо своей любимой девушке.
Москва передавала последние известия. Диктор говорил о мирном созидательном труде, об уборке урожая на Кубани. И как всегда, в 24.00 послышался бой часов Спасской башни, проиграли «Интернационал».
Кругом было тихо, спокойно, и я крепко уснул...
Страшный грохот, звон битого стекла, стоны раненых и перепуганных бойцов сразу заставили меня вскочить с постели. В лицо пахнуло гарью и пылью. По всему горизонту полыхало зарево. В помещении стало светло. Мы предполагали, что это горит нефть или керосин, но доносившийся свист снарядов, а затем оглушительные взрывы заставили нас изменить свои предположения. Кто-то крикнул: «Война!». Что она из себя представляет, - мы еще не знали, но почувствовали, что время сейчас не для раздумий.
В этом кромешном аду бойцы, словно по команде, кинулись к орудиям, тягачам, автомашинам. Некоторые бросились к водопроводным кранам, которые находились рядом с казармой, чтобы наполнить котелки и фляги водой. Но, к сожалению, воды уже не было. Начали разбирать винтовки, стоявшие в пирамиде. Часть из них уже была повреждена. Забрали противогазы, шинели, не было патронов. Точнее, они были, но дневальный не решался без командиров раздавать их. Его пытались уговорить, но он был неумолим. В суматохе и смятении мы смотрели друг другу в глаза и спрашивали: «Что же это такое? Почему не объявляют боевой тревоги?» От испуга многие тряслись, словно в лихорадке. Чтобы успокоить себя, мы прижались к стене, но и она содрогалась от рвущихся бомб и снарядов. Бойцы, не состоявшие в расчетах, не знали, что делать. Выходить из помещения было опасно.
Еще не прекратилась артиллерийская канонада, как в подразделение, весь в пыли и копоти, с фуражкой и ремнем в руках, вбежал начальник штаба лейтенант Иван Акимочкин, оставивший дома жену и двух малолетних детей. Следом за ним прибежал и Василий Волокитин.
Лейтенант Акимочкин, узнав, что среди нас, не состоявших в расчетах, нет командиров, приказал дневальному раздать патроны, а затем стал давать различные задания.
Повара Оськина он направил на кухню, где ему надлежало собрать продукты, погрузить в автомашину и ждать указания. Рядовому Сергею Косенкову приказано было забрать ключи у жившего в городе заведующего складом боепитания. Шофер Кубасов направлялся в парк за машиной, которую надлежало подать к штабу. Рядовой Константин Синельников получил приказ заправить бензином прибывшие на склад машины. Мне лейтенант приказал вернуть в укрытие вышедшую на площадь танкетку. Это был первый для меня боевой приказ. Окутанная клубами дыма и пыли, площадь простреливалась врагом. Повторив приказание лейтенанта, я отбежал несколько метров и, запутавшись в порванных проводах, упал. В трех-четырех шагах от меня разорвалась мина, а немного подальше - снаряд. Надо мной прожужжали осколки, посыпалась земля. Пополз по-пластунски. Не получилось. Невдалеке разорвалось еще несколько снарядов. Но приказ надо было выполнить. Быстро поднялся и побежал к намеченной цеди. Над головой свистели пули, за спиной раздавался треск немецкого автомата. Из-за грохота рвущихся снарядов не было слышно рокота мотора, но голубоватый дымок, подымавшийся из глушителя, показывал, что мотор заведен и работает на малых оборотах. И действительно, экипаж оказался на месте. Я передал им приказание Акимочкина. Водитель тягача тотчас развернул машину, и, набирая скорость, она скрылась за поворотом. Я поспешил в штаб.
Штаб располагался в левом крыле приземистого помещения, протянувшегося более чем на сто метров. Там собрались женщины и дети. Многие из них были полуодеты, в одном нательном белье. Здесь же, отдавая приказания, находились старший политрук Николай Нестерчук, младший лейтенант Хавер, старшина Застелло (старшина П.Н. Застелло - начальник обозно-вещевого снабжения 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона) и раненые бойцы.
Желая как-нибудь успокоить перепуганных женщин и плачущих от страха детишек, Нестерчук приказал настроить приемник на Москву, но нам довелось услышать только немецкие бравурные марши: берлинские станции работали на полную мощность. За первым маршем следовал другой, третий, четвертый... Потеряв терпение, я выключил приемник. Вокруг молча стояли бойцы, женщины и дети...
Вскоре немцы предприняли несколько атак. Многих наших убило, ранило, а оставшиеся в живых едва держались на ногах от огромного физического и нервного напряжения.
В перерыве между атаками мы все смотрели на раненого командира взвода младшего лейтенанта Шоряка, удивляясь его хладнокровию. Первые гитлеровские снаряды угодили в дом, где жила его семья. У него на глазах убило сына, безмятежно спавшего в своей кроватке, и жену. Оставив их в полуразрушенной квартире, со слезами на глазах Шоряк поспешил на земляной вал. Помню, как, крепко сжав в руке пистолет, он бросился сквозь мелкий кустарник и репейник к немецкому автоматчику, спрятавшемуся в густой листве дерева. Меткий выстрел - и гитлеровец упал на землю.
Хуже всего чувствовали себя женщины и дети. Последние плакали и просили пить. Чтобы удовлетворить их желание, старший политрук приказал взломать пол и копать яму. Через 2-3 метра земля стала влажной. От радости у детей загорелись глаза. Взяв горсть земли и подставив левую ладонь, я медленно выжимал из нее воду, но, попробовав первые капли, сплюнул: вода оказалась горькой. Опечаленные этой неудачей, все вновь разошлись по углам. Рядом, всего в нескольких метрах, находился искусственный обводной канал, но там уже хозяйничали немецкие солдаты...
Во второй половине дня со стороны столовой послышались глухие удары. Постепенно стук усиливался, и стало ясно, что к нам, в помещение штаба, кто-то пробирается.
Затаив дыхание, мы ждали, когда в проломе выпадет последний кирпич. Удар, еще удар, еще... Сквозь образовавшуюся щель мы увидели родную, защитного цвета гимнастерку. Тотчас, словно по команде, все хором закричали: «Свои!» и дружно бросились выламывать оставшиеся кирпичи. Это Акимочкин прислал одного из бойцов.
Через этот проем, по указанию Нестерчука, я ушел на кухню для поисков пищи и воды. Кухня была разбита. На полу валялись картофель, хлеб, крупа, масло, сахар, смешанные с кусками битого стекла, кирпича и песка. Разыскав несколько кусочков чистого сахару, я принес его детям.
Большая часть тягачей, пушек, автомашин уже была уничтожена и повреждена первыми бомбами и снарядами. Находившиеся здесь командир второй батареи Каганович, политрук Костяков, лейтенант Новиков, водители машин Никифоров, Морозов, Иван Кирков, Федор Родин, Ларешин, Петр Филюков, Мочалов, Зимин, Александр Косенков, Валентин Мосин (младший сержант, член ВЛКСМ В. Мосин - агитатор одного из подразделений 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона), Петр Бондарев, Андрей Питько, Иван Суббота, Кубасов, Александр Зайцев, Дмитрий Ерохин и еще несколько человек вели ружейно-пулеметный огонь по немецким пехотинцам, пытавшимся вторгнуться в наш парк через земляной вал с северной стороны. Сломить сопротивление артиллеристов гитлеровцам так и не довелось.
Не прошло и часа, как в воздухе послышались резкие пронзительные свисты, а затем огненные вспышки и глухие взрывы. На защитников посыпались осколки разорвавшихся бомб, глыбы земли, обломки из-под разбитых машин. Воздушной волной отбросило в сторону контуженного Питько. Убило Колесникова, ранило Новикова. В луже крови лежал комбат Каганович. Он стонал и просил пристрелить его, чтобы не быть лишней обузой для оборонявшихся. Глядя на мучившегося командира, которому перевязывали нательными рубашками распоротый осколком живот, невольно сжималось сердце и, хотя никто не произнес вслух ни слова, но у каждого из нас клокотало в груди чувство мести к врагу.
Собрав несколько уцелевших тягачей и прицепив пушки, начальник штаба Акимочкин приказал выгрузить из склада боепитания снаряды. Подойти к складу было очень трудно, так как враг держал этот участок под сильным минометным огнем. Павел Головинский и Мочалов взялись взломать замок в складе боепитания.
Быстро погрузив снаряды в машины, шесть тягачей проскочили Кобринские ворота и, набирая скорость, поехали на Московскую улицу. По шоссе двигались большие колонны войск противника. Немецкая артиллерия открыла по нашим тягачам огонь. В неравном бою были убиты водители первых тягачей Кирков и Родин. Четыре тягача вынуждены были развернуться обратно в крепость.
Замаскировав машины в кустах, Акимочкин с бойцами пробрался в мастерскую, где были раненые, женщины и дети. Вслед за ними вбежал боец Хапунов и доложил: «Товарищ лейтенант, в районе второй батареи много немцев».
- За мной! - скомандовал Акимочкин и поспешно вышел.
Мы подпустили фашистов. Заработали русские трехлинейки. Добрая половина захватчиков попадала, а другие бросились назад.
Через несколько минут враг, удвоив численность атакующих, стал вновь наступать. Теперь гитлеровцы уже шли двумя широкими цепями.
По всем казармам пронеслась громкая команда Акимочкина: «По вражеской колонне - огонь!» Часть «завоевателей», как подкошенные снопы, свалились на землю, остальные бросились наутек.
Собрав всех артиллеристов в группу, Акимочкин сказал: «Товарищи! Нам, малочисленной группе, удалось отразить две немецкие атаки, но надо полагать, что они не последние. Их будет, очевидно, много, и мы должны быть готовы к продолжительной борьбе».
Акимочкин приказал одному из бойцов бежать в парк к водителю Зайцеву, чтобы тот немедленно доставил пушку ко второй батарее. Прошло несколько минут, и орудие было у нас. Наводчик Василий Волокитин осмотрел пушку и навел ее на противника. Василий хотел зарядить пушку, но снарядов не оказалось. Скоро из-за угла снова показался тягач. Резко затормозив, водитель тягача комсомолец Александр Зайцев закричал: «Забирайте снаряды». Так совершал он рейсы от парка к нам и обратно. Александр прекрасно понимал, что от его оперативности зависит судьба товарищей, и рассчитывал каждую секунду времени. Гитлеровцам долго не удавалось подбить этот тягач, который ловко сновал среди рвущихся снарядов и мин.
Очередная атака... У орудия суетятся Волокитин и бойцы из расчета. Выстрел. На мгновение вражеская колонна останавливается, а затем с криками бросается на штурм, неистово паля из автоматов. Следующий снаряд разрывается в гуще зеленых мундиров. Сквозь дым и копоть видно, как вражеские молодчики откатываются назад...
Над крепостью часто кружили «юнкерсы».
Временами сквозь грохот долетали непонятные и незнакомые крики, команды. Акимочкин, проверяя бойцов, залегших у оконных проемов, сказал:
- Крепитесь, артиллеристы, скоро должна подойти на помощь наша армия, и тогда будем бить врага не только у себя. Нам первыми пришлось обагрить свою землю кровью, но придет день, когда и их кровь польется на их территории.
Гитлеровцы не успокаивались. Они прямой наводкой обстреливали бастионы. Показался танк. Акимочкин приказал Зайцеву выкатить сорокопятку. Огонь открыл орудийный расчет Волокитина. Во время этого неравного поединка, длившегося несколько минут, погиб лучший наводчик дивизиона, друг моего детства Василий Волокитин.
Видимо, израсходовав все снаряды, танк повернул назад, а в это время уже двигалась новая колонна гитлеровских автоматчиков. Они шли торжественно, свободно, с автоматами наперевес и только кое-кто из них, подойдя к бастиону, давал очереди из автомата. Идущий в середине офицер поднял руку вверх, и атака началась.
Бойцы с нетерпением ждали команды лейтенанта Акимочкина, но он почему-то медлил. Кажется, вот-вот немцы сомнут нас, но без команды никто не решался стрелять. Нервы наши были напряжены до предела: эти томительные секунды казались вечностью. Наконец, когда гитлеровцы были уже близко, команда Акимочкина: «Гранатами - огонь!» Послышались стоны и крики фашистов, часть их повернула обратно. Несколько минут мы приходили в себя от неравного боя, еще не веря в то, что нам удалось отстоять полуразрушенные казематы.
Когда солнце опустилось за горизонт, старший политрук Нестерчук принял решение соединиться с другими участками, оборонявшими крепость.
Мне дали задание разведать обстановку. Пробравшись через кирпичный проем в штабе, а затем через столовую и кухню, я дополз до второй батареи. Дальше шел земляной вал, находившийся под сильным огнем врага. Некоторое время я раздумывал, как поступить: возвращаться в штаб или перемахнуть через вал, как вдруг невдалеке от меня разорвался снаряд. Я покатился кубарем вниз, сбивая руки, царапая лицо, и тут до меня донесся знакомый голос: «Кто это?» Через минуту я уже докладывал обстановку лейтенанту Акимочкину.
Рассвет застал нас в помещении механической мастерской. Люди изнывали от жажды. Но никто не говорил об этом ни слова. Уж если нам тяжело, то каково было оставшимся с нами малышам и женщинам? Глядя на них, притихших от пережитых за день тяжких страданий, разрывалось сердце, закипала от гнева кровь.
Через несколько минут в механическую мастерскую пришел е группой старший политрук Н.В. Нестерчук.
Поздоровавшись за руку с лейтенантом Акимочкиным, он спросил: «Где командир дивизиона Никитин?»
Пожав плечами, Акимочкин ответил:
- Точно сказать я не могу: одни бойцы говорят, что он прорвался на тягаче в город, другие же утверждают, что его машину разбили фашисты и он погиб.
Нестерчук приказал Стогнию, Кубасову, Стоценко и мне пойти на склад боепитания, обеспечить орудия снарядами; а Антоненко, Мосин, Головинский, Бондарев, Корнев должны были занять оборону у ворот.
С восходом солнца вражеская пехота вновь начала свое вторжение. Широким фронтом шли они по обе стороны дороги.
Командир орудия Косенков ждал, пока враги сойдутся вместе, затем подал команду. Черный густой дым высоко взметнулся к небу. Снаряд угодил в середину атакующих. Гитлеровцы бросились наутек, но тут заработали наши пулеметы и винтовки, преследуя противника. А из-за вала, с северной стороны, небольшими перебежками от куста к кусту уже тянулась другая колонна вражеских автоматчиков. Артиллеристы, находившиеся у орудия, увлеклись и не сразу заметили врагов. Немцы открыли огонь. Замертво упал наводчик. Был тяжело ранен Косенков, но, не обращая внимания на это, быстро развернул орудие и послал в гитлеровцев снаряд.
Старший политрук Нестерчук, видя, что одно орудие с ранеными стрелками не в состоянии будет противостоять вражеским атакам, приказал связаться с Акимочкиным.
Акимочкина я застал за пулеметом в воронке от снаряда. Выслушав меня, он подозвал лейтенанта Новикова и младшего командира Мамочкина, приказал им выделить трех бойцов, забрать в артиллерийском парке уцелевшее орудие и направиться к нам на вал.
Заканчивался второй суровый день. Наступило некоторое затишье.
Вернувшись в отсек, куда должен был вскоре прийти и лейтенант Акимочкин, я застал там группу бойцов. Они аккуратно выворачивали свои карманы, вытряхивали оставшуюся в них пыль от махорки. Скрутили цигарку. Она переходила из рук в руки по кругу. Здесь же находился и Нестерчук, который давал какие-то распоряжения шоферу Кубасову. Вид у него был усталый, глаза воспалены.
Но вот появился Акимочкин вместе с группой своих бойцов.
Отойдя немного в сторону, Акимочкин и Нестерчук о чем-то между собой поговорили, и Нестерчук охрипшим голосом сказал: «Сейчас мы разобьемся на две группы: одна пойдет со мной, другая - с лейтенантом Акимочкиным. Будем выходить из крепости. Местом встречи назначаю окраину города у бойни» (здесь проходил маршрут дивизиона в район сосредоточения по боевой тревоге). Обнявшись, Нестерчук и Акимочкин вышли из отсека мастерской. Бойцы начали расходиться в разные стороны. Я попал в группу Акимочкина, куда входил также Мосин, Кубасов, Ахмед Алиев, Корнев, Ширяев, старшина третьей батареи Воробьев, водитель тягача Морозов. Мы направились вдоль земляного вала, на север, а группа Нестерчука - по дорожным кюветам к мосту.
Растянувшись редкой цепочкой, мы медленно двигались от куста к кусту, от воронки к воронке. То ползком, то замирали, прижавшись к земле, затаив дыхание.
Преодолев метров 150, наткнулись на сваленное снарядами дерево, которое, к нашему счастью, пролегло над водяным рвом с одного берега на другой. Акимочкин приостановился и подождал подходивших бойцов. Когда все были в сборе, он еще раз предупредил нас об осторожности. Разводя по сторонам густые ветви кустарника, лейтенант достиг берега и спрятался в зарослях. Следующим стал перебираться по бревну Ширяев, за ним я.
Дойдя почти до самого берега, Ширяев неожиданно поскользнулся и полетел вниз, в воду. Затрещали ломавшиеся под тяжестью его тела сучья, раздался всплеск; от боли он застонал. И... сразу же в нескольких метрах от нас затарахтел вражеский автомат, забегали немецкие солдаты, а в воздухе запрыгали лучи прожекторов. Ширяева и Акимочкина с трех сторон начали осаждать фашисты. Мы все замерли. Но Акимочкин не растерялся. Отстреливаясь, он шаг за шагом отходил назад. Мы не замедлили открыть стрельбу. Упал и застонал Алиев. К нему подбежал Ширяев, уже перебравшийся к нам, и, взвалив его на спину, потащил в укрытие за угол вала. Надо было уходить, тем более что время близилось к рассвету.
Через некоторое время вернулся раненый Нестерчук с группой. Бойцы едва передвигались от усталости. Из группы Нестерчука вернулись только он да еще четыре раненых бойца. Проснувшиеся от шума дети начали плакать и вместе с ранеными просили пить. Надо было что-то предпринимать.
Третий раз, обвешанный флягами и котелками, я возвращался к раненым, которые давно томились от непомерной жажды. У входа меня остановил старший политрук Нестерчук. Он взял у меня пару котелков для тяжелораненых, а остальную воду велел отнести в правый отсек и там раздать защитникам.
В помещении меня охватил ужас. В нос ударил запах испарений. На полу в лужах крови лежали бойцы, женщины и дети. Часть из них была перевязана различным тряпьем, лоскутами. Некоторые так ослабели, что не могли двигаться.
С моим приходом раненые оживились. Кто-то вслух сказал: «Смотрите, Николай пришел». Но у меня были только три фляги. Кому отдать их - я не знал. Тогда лейтенант Акимочкин сам начал раздавать воду.
Не успел я выйти из казармы, как недалеко от себя заметил немецкого офицера. Он выскочил из-за бронемашины и метнулся с гранатой в руке к левому отсеку. На мгновение я растерялся, но затем нагнулся, бесшумно положил на землю фляги, не вставая, прицелился и, затаив дыхание, спокойно потянул на себя спусковой крючок - офицер упал на землю.
Одновременно за спиной у меня раздался взрыв, крики. На крыше казарм боепитания лежал пулеметчик Чишихин. Он был несколько раз ранен, но не покидал своего поста.
Вдруг его пулемет заело. Гитлеровцы воспользовались этим и забросали бойца гранатами. Чишихин был смертельно ранен. Четыре гитлеровца подошли к нему, выстрелили, а затем, ткнув его ногой и убедившись, что пулеметчик мертв, направились к правому отсеку и начали забрасывать его гранатами. Некоторые бойцы поспешили выскочить из отсека, но немцы открыли огонь. Часть красноармейцев повернула назад. Не отползли они и десятка шагов, как сзади них оказались автоматчики. Раздалась команда: «Руки вверх!». Морозов, Зайцев и другие товарищи попали в плен.
Некоторые из бойцов, следуя за Акимочкиным, обогнали меня, перебежали в левый отсек ворот. За ними последовал я и доложил Нестерчуку о том, что видел. Акимочкин попросил осмотреть карманы убитого мной немецкого офицера и принести содержимое.
Узнав о том, что гитлеровцам удалось ворваться в наше расположение, Нестерчук принял решение: направиться на вал и выбить врага с занятых им позиций. Несмотря на усталость, на напряженную обстановку, значительные потери в технике и живой силе, безуспешные попытки вырваться из плотного вражеского кольца и бессонные ночи, лейтенант Акимочкин был бодр и всячески старался поддержать дух защитников. Если он замечал у кого-нибудь уныние, то подходил, начинал разговаривать и рассеивал плохое настроение.
Подбирая раненых, мы заметили, что за складом боепитания на Северном валу фашисты заставили военнопленных вкопать столб, подвести к нему провода и, установив громкоговоритель, начали транслировать песни: «Катюша», «На сопках Маньчжурии» и другие. Несколько часов с перерывами передавали они хорошо знакомую нам музыку, надеясь, очевидно, деморализовать этим наших бойцов. Но бойцы еще крепче сжимали в своих руках винтовки и ожесточеннее разили врага. Помню, один из наших бойцов нашел небольшое древко, привязал к нему окровавленную тряпку и укрепил этот импровизированный флаг.
Положение становилось с каждым днем все труднее и труднее. Час казался годом, а день - десятилетием.
Шли пятые сутки. Из бойцов, посланных в штаб дивизии, никто не вернулся. Неоднократные попытки выйти за пределы крепости тоже не принесли желаемого результата. Батареи радиоприемника давно разрядились - мы были оторваны от внешнего мира. Разговаривать старались меньше. Берегли силы. Короткая летняя ночь кончалась. А на заре более двух часов бушевал огненный смерч.
Кто был на фронте, тот хорошо знает, о чем думают даже самые храбрые солдаты во время яростного обстрела. Кажется, что каждый летящий снаряд разорвется не иначе как над твоей головой.
Когда обстрел утих, Акимочкин, словно и не был с нами, весело улыбнулся и сказал:
- Ну что же, артиллеристы, еще один налет выдержали? Молодцы. Так стоять надо и дальше.
- Постоим, товарищ лейтенант, - ответили бойцы, - только бы патронов да снарядов побольше...
С боеприпасами перебивались кое-как. Когда солнце поднялось высоко, гитлеровцы вновь предъявили ультиматум. Михаил Дубинин, воспользовавшись затишьем, принес откуда-то около десятка копченых лещей и стал раздавать их. Нестерчук просил всех воздержаться от еды. Мы хорошо понимали, что от соленой рыбы появится сильная жажда, а достать воды не было возможности. Но уж очень велик был соблазн - несколько суток люди не имели ни крошки во рту. Эту рыбу мы все-таки съели, хотя потом действительно мучились от неимоверной жажды...
Время ультиматума истекало. Над крепостью закружили немецкие стервятники, сбрасывая бомбы. Они летали невысоко, и бойцы, укрывшись в развалинах казарм, открыли по ним огонь. Вскоре в небе вспыхнул большой столб огня: загоревшийся «юнкере», ковыляя в воздухе, камнем полетел вниз. Воодушевленные бойцы усилили стрельбу из винтовок. Еще не прекратилась бомбежка, а из домов комсостава, расположенных в центре Северного острова, бежали люди, ища себе убежища. Потеряв мать и брата Клима, к нам прибежала четырнадцатилетняя Лида Нестерчук. Как раз в это время в отсеке находился ее отец.
Увидев дочь, Нестерчук от неожиданности замер на месте, а Лида, бросившись к нему на шею, крепко обняла его своими ручонками и плача начала целовать обросшее щетиной лицо. Молча стояли бойцы...
По стрельбе в расположении второй батареи мы поняли, что немцы осаждают горсточку защитников. Нужно было спешить им на помощь. Немцы были настолько увлечены, что сразу не заметили нас. Нестерчук скомандовал: «Огонь!» - раздались выстрелы. Уцелевшие гитлеровцы бросились назад. Артиллеристы, напрягая последние усилия, опрокидывали врага. И вдруг совершенно неожиданно послышалось знакомое «ура». Это Шоряк, Лорешин и еще трое бойцов вышли из засады и обрушили с тыла свои штыки и приклады на врага. Человек двадцать откормленных гитлеровцев нашли свою гибель на развалинах второй батареи.
Пока бойцы подбирали трофеи, Нестерчук склонился над картой, взятой у немецкого офицера. Вокруг него стояли бойцы, собравшие гранаты, винтовки, патроны, немного мармеладу, галет и табаку. Но это ничтожное количество продовольствия лишь чуть-чуть подкрепило силы.
Младший лейтенант Шоряк все время смотрел на Нестерчука и не знал, как отблагодарить его за спасение. Ведь у них уже не было ни единого патрона. Последнюю гранату он бросил, как только гитлеровцы ворвались в помещение. В самих казармах отбивались только кирпичом, чтобы выиграть время. И действительно они его выиграли. Бойцы Нестерчука подоспели вовремя.
Старший политрук Нестерчук предложил тяжелораненым перебраться с ним обратно к Восточным воротам. Но раненые предпочли не покидать казарм, которые были для них родным домом. «Мы решили, товарищ старший политрук, сражаться до последнего патрона, до последнего вздоха», - сказал водитель тягача Лорешин.
Оставшаяся в помещении Лида Нестерчук с минуты на минуту ждала отца и сожалела, что не ушла с ним. Но вот открылась дверь, и неожиданно появился отец. Лида бросилась к нему, он вынул из кармана пару маленьких галет и отдал дочери.
Бойцы с лейтенантом Акимочкиным после отражения немецких атак попали под минометный обстрел. Акимочкин приказал залечь в свежих воронках. Внезапно сзади к ним подкрались немецкие солдаты, один из которых начал вслух считать убитых. Другой громко крикнул: «Рус, капут». Бойцы разом вскочили и, не дожидаясь команды, с криком: «ура!» бросились на остолбеневших гитлеровцев. Трое из них, стоявшие сбоку, заметили Акимочкина и бросились к нему, желая схватить его.
В воздухе взметнулась рука лейтенанта, в которой был сжат пистолет, но выстрела не последовало: патроны были израсходованы. Тогда Акимочкин шагнул вперед и с размаху ударил гитлеровца рукояткой пистолета. В это время подоспели Поросенков и Стогний, ударами прикладов они заставили гитлеровцев бросить винтовки. Жизнь боевого командира была спасена.
Находившиеся в отсеке женщины забеспокоились и начали собираться в угол вокруг Елизаветы Сергеевны Костяковой, жены политрука. Ей стало плохо, она потеряла сознание. Женщины предполагали, что у нее преждевременные роды. Но оказалось, что она не имела несколько дней во рту ни крошки хлеба, ни капли воды и, кроме того, узнала, что ее муж, политрук 3-й батареи Костяков, убит на валу в штыковой схватке. Глядя на эту несчастную женщину, я решил сделать еще одну вылазку в полуразрушенные дома комсостава, чтобы поискать продовольствия.
Вместе с бойцом Корневым мы тронулись в путь и, наконец, достигли двухэтажного дома, похожего на обезображенный скелет. Подходить близко к Нему было опасно, так как его стены были полуразрушены. Свернув немного в сторону, увидели в кустах машину нашего дивизиона. В ней кто-то копошился. Но кто? Взяв на боевой взвод винтовки, мы осторожно подошли. Внезапно Корнев громко крикнул: «Руки вверх!» Гитлеровец быстро обернулся и, не целясь, выстрелил из пистолета. Пули просвистели между нашими головами. Мы ответили тем же. Фриц, собиравший в сумку трофеи, захваченные в крепости, замертво растянулся возле кабины. Его вещевой мешок был набит нижним бельем, женским платьем, а на сиденье лежали консервы. Корнев взял пистолет, мешок, а я забрал консервы, и довольные трофеями мы направились обратно.
В помещении мы открыли банку гороховых консервов, и, в первую очередь, я подал ее Костяковой, а остальное разделил среди раненых и детей. В углу на досках сидел Нестерчук с дочерью и, внимательно глядя ей в глаза, говорил что-то ласковое, сердечное. А Лида прижалась к его жесткой, обросшей щеке и, слушая рассказ, незаметно уснула. Вскоре и самого Нестерчука одолел сон. Бойцы говорили шепотом, ходили осторожно, боясь разбудить командира. Впервые за несколько суток решили отдохнуть и артиллеристы; только дежурные не смыкали глаз, зорко охраняя подступы.
Сравнительно тихая летняя ночь продолжалась недолго. С наступлением рассвета все началось вновь.
Заметив на столбе по ту сторону обводного канала немецкого связиста, решили уничтожить его. Водитель тягача Павел Головинский, Моисеенко и орудийный мастер Иван Хабаров ушли на выполнение боевого задания. Вернувшийся Головинский рассказал, что с ними произошло.
Подкравшись к гитлеровцу, Головинский выстрелил из карабина, и тот камнем полетел вниз. Немецкая радиотелефонная связь была нарушена. Возвращаясь обратно, Хабаров заметил, что к ним приближается замаскированная немецкая бронемашина. Вступили с ней в бой и подбили ее. Бойцы поспешили к подбитой бронемашине, чтобы захватить вооружение, но на земляном валу показались немецкие автоматчики. Завязалась перестрелка. Ранен был Иван Хабаров. Враги осаждали тройку смельчаков. Вокруг артиллеристов рвались гранаты, свистели пули, но они продолжали упорно обороняться. Из двенадцати немецких автоматчиков осталось семь. Сраженный насмерть, упал Моисеенко. Тогда Хабаров, не теряя времени, схватил его карабин, но вражеская пуля опередила его. Орудийный мастер Хабаров был убит. Против трех озверелых фашистов остался один Головинский. Прижав плотнее к плечу карабин, он нажал на спусковой крючок. Корчась от боли, ткнулся лицом в землю здоровенный гитлеровец. Двое других, видимо сообразив, что из 12 остались только они одни, начали осматриваться. Павел, не медля, прицелился, раздался выстрел - еще один немец повалился навзничь.
Последний гитлеровец бросился бежать и скрылся за валом.
Переведя дух, еще не веря, что он остался жив, Павел смахнул с лица рукавом гимнастерки пыль и пот, поднял Хабарова и перетащил его в конюшню. Затем перенес туда же Моисеенко и похоронил обоих.
В отсеках у Восточных ворот собралось много раненых, женщин, детей. Когда положение стало угрожающим, Нестерчук предложил женщинам сдаться в плен ради спасения детей. Многие не смогли удержаться от слез. Заплакала и Лида Нестерчук. Она просила отца оставить ее, но Нестерчук был неумолим. «В моем пистолете, - сказал он, - осталось только два патрона. Один из них пущу по врагу, а другой оставлю себе, на родную дочь у меня не поднимется рука. Пусть она уходит вместе со всеми».
Лида бросилась к отцу на шею и зарыдала. Женщины и дети ушли.
В один из дней второй недели гитлеровцы продолжали осаждать артиллеристов, засевших в казармах второй батареи. В тягаче Лорешина оставалось еще немного патронов, и он метким пулеметным огнем встретил противника, подпустив его на близкое расстояние. Несколько десятков вражеских пехотинцев было уничтожено. В Лорешина полетели немецкие гранаты. Его пулемет замолчал. Но вот приоткрылся люк, рука метнула гранату. Еще несколько фашистов нашли себе могилу. «Патроны нужны», - закричал Лорешин и стал выбираться наружу. В это время в тягач угодил снаряд. Его окутало черным облаком дыма. За смерть Лорешина - своего боевого товарища - бойцы группы Шоряка и Хавера открыли по врагу огонь.
Положение было крайне тяжелым: сильно ощущался недостаток боеприпасов, не было воды, пищи. Над крепостной территорией стоял тяжелый запах разлагающихся трупов, гари. Наш маленький красный флаг гитлеровцы несколько раз пытались сбить. Однако находились смельчаки, которые подползали к нему и вновь устанавливали на старое место. Весь изорванный осколками, он вдохновлял нас, живущих в кипящем котле, на борьбу.
В ожесточенных неравных схватках мы потеряли счет часам и дням. Как-то днем гитлеровцы предприняли на нашем участке наступление. Им удалось прорваться почти к самому зданию, в котором засели мы. Теперь они могли забрасывать нас гранатами, в упор расстреливать из пулеметов. Спасали только толстые стены. Нестерчук приказал одному из бойцов собрать сохранившиеся документы. Он первый вынул из кармана партийный билет и передал его. А за ним стали передавать и другие. Документы обернули солдатской гимнастеркой, уложили в ведро и закопали в яме посредине одного из отсеков у Восточных, ворот.
Гитлеровцы подошли почти вплотную. Уже ранены Мосин, Кубасов, Бондарев.
Тогда оставшиеся с криками: «ура» вслед за Нестерчуком и Акимочкиным бросились на врага врукопашную. Со стоном упал на землю раненый Воробьев. Сильный взрыв оглушил меня. В моей винтовке оставались последние четыре патрона. Лежа на земле, я взял на прицел одного фашиста, затем другого и только начал целиться в третьего, как вдруг ощутил сильный удар по спине. Выпала из рук винтовка. Около меня на земле волчком вертелась неразорвавшаяся граната. Я еще не успел осознать происходящего, как ее быстро-быстро схватил лежавший рядом Акимочкин и метнул в подбегающих фашистов. Я сделал еще два последних выстрела. С силой нажимал на курок пистолета Акимочкин, но пистолет не стрелял - иссякли патроны.
Было ясно, что с нашими силами отогнать гитлеровцев не удастся. Акимочкин приказал отходить. Влево от меня лежал мертвый Нестерчук. Превозмогая боль, я с помощью Акимочкина кое-как добрался до здания. Отыскав в углу каземата свободное место, мы, обдирая кожу рук о камни и стекла, вырыли яму и уложили в нее противогазную сумку со свернутым знаменем своего дивизиона.
В это время группа гитлеровцев уже ворвалась в помещение. Завязалась последняя рукопашная схватка. Немцы шаг за шагом загнали нас в угол. Старшина-танкист с Центрального острова вскричал: «Прощай, мама. Отомстите за меня!» и, широко открыв рот, выстрелил. Еще несколько человек, кто успел, застрелились. В рукопашной схватке был убит гитлеровцами замполитрука Ширяев. Нас же они окружили и стали зверски избивать прикладами. Потом, подталкивая штыками, вывели на площадь, где уже стояло несколько десятков обезоруженных пленных. Вместе со мной были Акимочкин, лейтенант Герасимов, Кубасов и другие мои товарищи. Грязные, оборванные, с воспаленными глазами, впалыми, обросшими щеками, мы стояли молча, подавленные тем, что произошло. Вскоре гитлеровцы вывели из толпы военнопленных Акимочкина и, отведя его в сторону, на наших глазах расстреляли. При нем был найден партийный билет. Когда ему немцы показали партийный билет и спросили, признает ли он его, Акимочкин гордо поднял голову и, глядя немецкому офицеру прямо в глаза, сказал: «Да, это мой партийный билет».
Сердце обливалось кровью, когда мы шли по местам, где еще недавно занимались, отдыхали. Теперь они были до неузнаваемости обезображены войной. Но крепость жила: то тут, то там слышалась перестрелка. Гарнизон с честью нес выпавшие на его долю суровые испытания.
ОФ МГОБК, оп. 98, д. 9, лл. 25-114.
__________________________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011