Кошкаров Пётр Павлович
 
 (1915 - 1983)
 
Родился в семье крестьянина-бедняка в селе Анзыбей Пензенской области. До службы в армии работал заместителем директора МТС и директором хлопкоочистительного завода. Награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Узбекской ССР. Коммунист с 1939 года.
После окончания Московского военно-политического училища имени В. И. Ленина, Петр Кошкаров в самый канун войны был направлен в Брестский гарнизон. Волевой, решительный, энергичный, он был в числе тех, кто взял на себя руководство боевыми действиями у Брестских ворот Цитадели, кто в неимоверно тяжких условиях, под бомбежкой, составлял исторический Приказ № 1. В отсутствие начальника штаба сводной группы П. П. Кошкаров исполнял его обязанности. П. П. Кошкаров продолжал бороться с врагом и в подпольных антифашистских организациях военнопленных.
После войны П. П. Кошкаров более 30 лет работал на одном из московских автопредприятий. За многолетнюю и безупречную работу, высокие производственные успехи в 1965 году был награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Сонета РСФСР. За отвагу и мужество при обороне Брестской крепости награжден орденом Красного Знамени.
П. П. Кошкаров похоронен в селе Михайловское Московской области.
_________________________________________________________________________________
 
Героическая оборона
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
 
Воля к борьбе
 
КОШКАРОВ ПЕТР ПАВЛОВИЧ, политрук, помощник начальника Отдела политической
пропаганды 42-й стрелковой дивизии по комсомолу..
Сражался в районе Брестских ворот Цитадели до 30 июня. С 26 июня исполнял обязанности
начальника штаба сводной группы. Попал в плен. По дороге в Бяла-Подляску бежал с Н.
Есланниковым и А. Терещенко. Участвовал в стычках с небольшими, группами противника. 16
июля пленен вторично. Прошел через фашистские лагеря: Бяла-Подляска, Замостье,
Хаммелъбург, Нюрнберг и другие. Принимал активное участие в подпольных
антифашистских организациях военнопленных.
В настоящее время П. П. Кошкаров работает па одной из московских автобаз. Член КПСС.
Награжден орденом Красного Знамени и медалью.
 
Кажется, никогда так не были хороши июньские дни, как в 1941 году. То памятное лето выдалось
сухим и знойным. Обильный урожай зрел на полях, хлеба стояли в рост человека, природа щедро
наградила людей за труд. Жизнь с каждым годом становилась все лучше, краше и богаче.
Молодое советское государство вступило в 24 годовщину своего существования. Везде и всюду
советские люди были заняты мирным созидательным трудом. Только бы жить и радоваться, как
вдруг...
...21 июня я поздно вечером возвращался в крепость на отдых. Шел медленно, ночь была тихая,
глубокая, молчаливая.
Прошел Северные ворота, Восточный форт, мост через реку Мухавец, Трехарочные ворота и
повернул направо. Кое-где слышались отдельные голоса красноармейцев. Поднялся к себе на
второй этаж. Товарищи мои уже спали глубоким сном. Бодрствовали лишь дневальные и
дежурный по 455-му полку. Я быстро лег и крепко уснул.
Проснулся от сильного взрыва, подбежал к окну, но в это время взрывной волной выбило стекла с
рамой, порезало мне лицо. Над крепостью вспыхнуло пламя. Его багровые языки заволокли
горизонт. Земля и небо вздрагивали от сильных взрывов. Среди дымящихся развалин   лежали
первые жертвы гитлеровского  разбоя,  стонали раненые.
Я скомандовал: «В ружье! За мной!» Спустившись со второго этажа вниз, встретил дежурного по
штабу лейтенанта Анатолия Виноградова. Когда я спросил, в чем дело - он посмотрел на меня и
ответил: «Война». Виноградов принимал все меры к тому, чтобы связаться со штабом дивизии, но
бесполезно: связь оказалась перерезанной. Лейтенант Виноградов - волевой командир, участник
финских боев, орденоносец. Вот с ним мы и приняли командование подразделениями 455-го
стрелкового полка и батальона связи.
Когда первый штурмовой фашистский отряд развернулся вдоль казарм 84-го стрелкового полка,
мы внезапно ударили им во фланг. Немцы были разрезаны на две части. Одну из них прижали к
реке Мухавец, а вторую добили бойцы 333-го стрелкового полка. Под прикрытием сильного огня
фашисты переправляли с левого берега на лодках, плотах и понтонах своих штурмовиков. В это
время немцы обошли нас через Северо-Западные ворота и земляной вал, очевидно, с целью
атаковать с тыла и ворваться через мост Мухавца и Трехарочные ворота. Но и здесь они
потерпели неудачу. Еще во время бомбежки, минометной и артиллерийской подготовки
лейтенант Егоров привел к нам двух «языков», от которых стал известен замысел противника. Мы
с Виноградовым приняли действенные меры. Командиру взвода полковой школы лейтенанту
Попову (Лейтенант С. И.   Попов - командир   взвода   9-й   стрелковой роты) было приказано
занять оборону и контролировать мост через реку Мухавец и Трехарочные ворота.
На рассвете прибежали жены и дети комсостава, больные из госпиталя, жены пограничников,
которые сообщили о том, что на Южном и Западном островах пограничники ведут неравный бой.
После первой неудачной атаки фашисты стали бросать на нас одну за другой штурмовые группы,
причем каждая из них действовала в своем направлении. Центральная площадь крепости
покрылась трупами. В этих первых контратаках погибли старший лейтенант Иванов (Старший
лейтенант В. А. Иванов - помощник начальника штаба 455-го стрелкового полка); младший
политрук Гулько (Младший политрук Г. Д. Гулько - заместитель командира минометной роты 44-го
стрелкового полка по политической части) и многие другие боевые друзья. Несмотря на усталость
и ранения, мы с Виноградовым решили собрать командиров. подвести итоги наших первых боевых
операций, назначить новых командиров вместо погибших и тяжелораненых, известить весь
личный состав о сложившейся обстановке на нашем оборонительном участке. Враг стремился
обойти нас и тем самым отрезать наш район обороны. Поэтому мы решили усилить круговую
оборону. Красноармейцы и младшие командиры собрали тяжелораненых и бережно перенесли в
подвалы. Еще не успели оказать им помощь, как вдруг прибегает связной от лейтенанта Попова и
докладывает о том, что фашисты снова рвутся к Трехарочным воротам.
Виноградов взял с собой два взвода и поспешил туда. Я же остался в районе обороны, чтобы
держать под огнем площадь, а станковые пулеметы сосредоточил по валу берега Мухавца,
прижимая плотным огнем фашистов к земле. Одновременно Виноградов и Попов завязали
рукопашный бой на мосту через Мухавец, настил которого горел. Курсанты, красноармейцы,
пехотинцы, саперы, связисты штыками и гранатами уничтожали фашистов, сбрасывая их в реку.
Вода приобрела багровый оттенок, а трупы плыли, словно дрова на речном сплаве. Мы захватили
много автоматов, гранат и другого оружия.
Два фашиста забрались на чердак казармы 455-го стрелкового полка с целью уничтожить наш
пулеметный расчет, который косил врагов на валу Мухавца, не давая им подняться. Я заметил это
и тоже поспешил пробраться туда. Там в полумраке прижал одного фашиста к стене, схватил его
за щиколотки и сбросил вниз, другой вначале растерялся, но затем штыком дважды пронзил мне
левую ягодицу. Но сила у меня тогда еще была, и мне долго  с ним возиться не пришлось.
Атака была отбита. Наступила минутная тишина. Фашисты включили громкоговоритель и стали нас
агитировать сдаваться в плен. Но предателей среди нас не оказалось.
Немцы направили против нас танки. Они прошли в центр крепости и прямой наводкой с
расстояния 10 -15 метров били по амбразурам и окнам казармы. Нам приходилось перебираться
с первого этажа на второй и обратно, и наконец мы вынуждены были уйти в подвалы. Наверху
остались только наблюдатели. Сейчас даже трудно себе представить, какое это было испытание
нервов. Враг был силен оружием, а мы - духом, волей к борьбе. Как только танки вошли в
Цитадель, фашисты снова бросились на штурм. Цепь за цепью, с засученными рукавами, с
автоматами наперевес, продвигались они навстречу. Мы подпускали их до бывшего костела и
затем встречали пулеметным огнем. Нас поддерживали с левого фланга - со стороны Белого
дворца - бойцы 84-го стрелкового полка, а с правого фланга - красноармейцы 333-го и 44-го
полков. Часть фашистов засела в бывшем костеле, столовой комсостава и столовой инженерного
полка.
Незаметно опустились сумерки, уменьшилась стрельба. Хотя небо еще полыхало от вспышек,
пришло время после восьми рукопашных и огневых атак, продолжавшихся весь первый день
войны, подвести итоги борьбы, подумать о раненых, детях и женах командиров.
Пришлось все каптерки и вещевые склады батальона связи и 455-го стрелкового полка перенести
в подвальные помещения. Простыни, белье были переданы санинструктору как перевязочный
материал. Большую помощь оказывали раненым жены командного состава. Кушать никто не
просил, лишь тяжелораненые и дети просили воды. Она нужна была и для пулеметов. А день
стоял жаркий. От разрушенных казарм в глаза, нос и рот лезла известковая и кирпичная пыль,
воздух был пропитан гарью. В подвалах и казематах пахло гнилью, и от сырости каменных стен
становилось зябко.
Мы ожидали, что на рассвете 23 июня фашисты вновь предпримут танковую атаку. Поэтому
решили с наступлением темноты послать опытных артиллеристов в артиллерийский парк,
который размещался недалеко от столовой комсостава и казарм 455-го стрелкового полка. Этот
участок подвергся ожесточенной бомбежке, и трудно было сказать, осталось ли там что-нибудь
годное. Правда, еще днем один из бойцов попытался пробраться к батарее, но этот смельчак
сразу же был сражен вражеской пулей.
Ночью мы вызвали командира батареи (не помню фамилии этого скромного младшего
лейтенанта) и поставили перед ним задачу: учитывая важность орудий для всех нас в отражении
танковых атак, доставить их сюда. Командир батареи коротко ответил: «Задача ясна», и один,
прижимаясь к дому, маскируясь за камнями, трупами, пополз. Проверив исправность орудий и
уточнив наличие уцелевших снарядов, он вернулся и доложил, что два орудия исправны, к ним
имеется 20-30 снарядов. Младший лейтенант взял с собой два расчета артиллеристов, несколько
бойцов и без особого шума подтянул орудия к помещению 455-го стрелкового полка и батальона
связи. Здесь их быстро вкатили в помещения. Но фашисты заметили это. Из костела и подвала
комсоставской столовой они открыли беспорядочный пулеметно-автоматный огонь. Несколько
человек было ранено, а один боец убит. Хорошо помню еще одну дерзкую вылазку этой ночью.
Немцы прислали к нам красноармейца, который рассказал, что в костеле находятся наши
женщины с детьми и человек 30-40 пленных бойцов из разных  полков.
- Мне приказали передать вам, что, если я не приведу с собой человек 50-100 в плен и не вер-
нусь  сам,  всех,  кто  находится  там,  уничтожат, - произнес  он.
Решение было принято такое: немедленно создать сильную группу из добровольцев, человек в 40,
вооружить их гранатами, пистолетами и с поднятыми руками во главе с пришедшим
красноармейцем направить в костел. Руководил этой смелой операцией один лейтенант и
заместитель политрука полковой школы 455-го стрелкового полка.
Все это происходило как раз в то время, когда наши бойцы вкатывали орудие в помещение.
Гитлеровцы, находившиеся в куполе костела, естественно, открыли по нашим огонь. А те фашисты,
которые находились внизу, видимо, подумали, что огонь открыли мы, так как видно было, что эта
группа «шла в плен». Немцы быстро открыли дверь и впустили наших вовнутрь. Как только бойцы
очутились там, лейтенант скомандовал: «Огонь!», и смельчаки, открыв стрельбу по врагу,
освободили людей, находившихся в плену, и привели их к нам. Вся эта ночь, с 22 на 23 июня, была
напряженной. Шли вторые сутки. После того как мы потревожили фашистов в костеле, они снова
стали просачиваться туда и в столовую комсостава, а на валу, с правой стороны реки Мухавец,
почти напротив Трехарочных ворот, окопался противник с пулеметами и автоматами.
Под утро пулеметно-минометную и автоматную стрельбу сменила бомбежка. С правого берега
Мухавца открыла огонь пушка. Сколько же она причинила нам неприятностей, сколько жизней
она вырвала из наших рядов! Как только немного стихла канонада, пришло время рассчитаться с
этой проклятой пушкой. Наводчик первого орудийного расчета одним снарядом заставил
замолчать врага. Часов в восемь утра из Северных ворот Кобринского укрепления по
направлению к Трехарочным воротам промчались на большой скорости два фашистских танка.
По-видимому, дорога им была хорошо знакома, и они были уверены в том, что здесь для них нет
преград. Мы подпустили их почти до моста и вывели из строя первый танк; второй развернулся и
ушел в укрытие за вал. В течение 23 июня нашими двумя орудиями и гранатами было уничтожено
несколько фашистских танков и больше роты вражеских  солдат.
В центре крепости враги не давали нам покоя. Они ползли, как черви, стремясь пробраться
вовнутрь казарм, а их прикрывал сильный пулеметный огонь из костела и столовой комсостава.
Точными выстрелами из орудий по сильнодействующим огневым точкам мы заставили фашистов
замолчать. Атака их  захлебнулась.
Нам с Виноградовым часто приходилось спускаться в подвалы к раненым товарищам, детям и
женщинам. Положение здесь с каждым часом становилось все хуже. Воспалялись раны, и
многим товарищам пришлось ампутировать руки, ноги. Ампутировали ножом, не соблюдая даже
примитивных правил гигиены. Люди стонали от боли, непрерывно просили воды. Особенно
сжималось сердце от жалости к детям. Всю воду, которую удавалось достать из Мухавца, давали в
первую очередь тяжелораненым, детям и женщинам, заливали в пулеметы. Остатки  делили 
между защитниками.
Я помню наш разговор с тяжелораненым лейтенантом из инженерного полка. Лежал он в
подвале и стонал от сильной боли. Ему осколком разорвало живот, и, когда я заговорил с ним, он
сказал мне: «Думаю о своих стариках. Они люди уже пожилые и больны, вся надежда была у них
на меня, я ведь один...»   Он  умер.
Весь день 23 июня фашисты действовали по-прежнему интенсивно, но, в то же время, более
осторожно, стремясь проникнуть мелкими группами в наиболее уязвимые места центральной
части крепости. Танки противника били по амбразурам и окнам, а высаженный десант стремился
ворваться в помещение казармы. Здесь их встречали кто чем мог: гранатами, штыками, ножом,
прикладами, но не выпускали живым ни одного гитлеровца.
В стыке казарменных помещений 455-го стрелкового полка и батальона связи большая группа
фашистских десантников проникла в помещение. Я бросил гранату. Присел. Жду взрыва. Справа
все время короткими очередями, экономя патроны, стрелял пожилой красноармеец. Потом сразу
один за другим последовало несколько взрывов. Меня оглушило. Над головой пронеслись камни.
Когда я подошел к пожилому красноармейцу, который стрелял правее меня, то увидел, что он
сидит спиной к стене, зажав ладонью глаза. Я отнял его руку. Ладонь была вся в крови, а лицо
залито кровью; он ощупал землю, на которой сидел, стену перед собой и медленно  начал 
подниматься.
-  Да, дети... Не о себе я думаю... А у вас, товарищ командир, есть дети? - спросил он меня.
-  Нет, - ответил  я.
-   А у меня четверо. Ну что же, в колхозе, среди людей, проживут и людьми станут, хотя детям отец 
нужен.
Я хотел отвести его в каземат, но он отказался. Я бросился к товарищам на помощь, а этот солдат,
с трудом держась за стену, спотыкаясь, шел сам.
Еще вечером 22 июня мы принимали меры, чтобы связаться с соседями, действующими в районе
333-го стрелкового полка, 44-го и 84-го полков. Но вражеские непрерывные атаки, авианалеты,
артиллерийская и минометная канонада не давали нам этой возможности. Утром 24 июня мы
послали туда связных. Связь была установлена с полковым комиссаром Фоминым. Я остался на
своем участке, а Виноградов взял с собой несколько бойцов и отправился к нему. Спустя минут
30-40 наш связной вернулся от капитана Зубачева, который действовал от нас справа, в районе
44-го и 333-го стрелковых полков. Связному капитана Зубачева я написал записку. Примерно
через час ко мне пришел капитан Зубачев и, после короткого знакомства, я сообщил ему, что в
помещении инженерного полка ведет сейчас оборону полковой комиссар и что туда пошел
лейтенант Виноградов. Зубачев тоже отправился  к  ним.
После короткого утреннего затишья фашисты снова открыли орудийно-минометный огонь,
засвистели пули, и вслед за ними враг мелкими группами начал пробиваться к Белому дворцу, к
бывшему костелу. Но все эти попытки противника кончились неудачей. Мы косили их метким
пулеметно-ружейным огнем, забрасывали гранатами, пороли штыками, били прикладами. В
одной из рукопашных схваток под Трехарочными воротами два курсанта полковой школы 455-го
стрелкового полка хотели взять «языка», но гитлеровцев было много; к курсантам на помощь
бросились другие наши бойцы. Здесь, в проеме ворот, произошла кровопролитная схватка. Один
из курсантов, перехватив автомат, бил фашистов прикладом по каскам, в лицо, сваливал их  на 
землю.
Небольшая группа противника проникла в помещение со двора, и когда я повернулся, то почти в
упор выстрелил в лицо первого, поднявшего на меня автомат. Мне на спину прыгнул второй, у меня
даже позвоночник хрустнул. Мы молча боролись. Фашист заламывал руки мне назад, но я
вывернулся и сильно ударил его головой в лицо. Он залился кровью, схватился руками за лицо, и
тут я его добил. Мои товарищи быстро справились с остальными. Спустя 3-4 часа мне было
приказано явиться на совещание командного состава.
Совещание должно было происходить на первом этаже казармы инженерного полка в третьем
или четвертом отсеке от Трехарочных ворот. Я перебежал арку ворот, открыл дверь в казарму
инженерного полка и увидел: наши бойцы вели бой с фашистами, выбивая их из нижнего этажа.
Навстречу мне шел воентехник с разорванным животом. Он упал,  я хотел поддержать его, но не
мог.
- Отомстите за меня, товарищи, и пристрелите, чтобы  не  мучиться.
Я приказал бойцам взять воентехника и отнести в подвал к военфельдшеру. Он умер у них на
руках.
Внезапно раздалась команда лейтенанта Виноградова: «Прекратить рваться, взломайте пол и
забросайте гранатами!». Его приказание бойцы выполнили,  фашисты  замолчали.
-  Ну,   как   дела,   Анатолий   Александрович? Я думал, ты уже за круглым столом, а ты здесь
дерешься...
Виноградов  засмеялся:
-  Драться наша профессия, а вот попить чайку, глотка два - не  мешало бы... Ну, а как там дела?
-  Щелкаем помаленьку, - ответил я и рассказал о том, как занимался с фашистами «французской 
борьбой».
-  Ну    ладно,   пошли, - хлопнул   он   меня   по плечу.
Фомин и Зубачев сидели, склонив головы над картой. Рядом с ними стояло несколько командиров
из разных полков и лейтенант в саперной форме, крепкий, коренастый молодой человек,
вошедший перед нами. Виноградов познакомил меня с полковым комиссаром и с остальными
командирами,  фамилии которых я уже забыл.
- Начнем, товарищи, - сказал Фомин. Он коротко остановился на сложившейся в крепости
обстановке, записал фамилии, имена, отчества, звание и адреса всех присутствующих. После
короткого обмена мнениями было принято решение - создать единое командование и
объединить все силы в сводную группу, командиром которой назначили капитана Зубачева,
заместителем - полкового комиссара Фомина. Совещание происходило во время сильного
артиллерийского, минометного огня, а когда в ход снова была пущена авиация, пришлось
временно прервать и разойтись по своим участкам обороны. Я пошел, а Виноградов задержался
с Зубачевым и Фоминым. Позже он пришел и рассказал мне, что принято окончательное
решение: прежде чем делать прорыв, уточнить наличие командного и личного  состава,  оружия, 
боеприпасов, проверить состояние тяжелораненых, престарелых,  женщин и детей.
Всю ночь мы с Виноградовым ходили по развалинам своего участка обороны, уточняя личный
состав, боеприпасы, доводили до сведения решение совещания, объясняли, что требуется от
каждого из бойцов в этот ответственный момент. И куда бы мы ни пришли, все были на своих
боевых местах, а ведь шла третья бессонная ночь. Сколько их будет еще впереди - трудно
ответить, но об этом никто и не спрашивал. Весь личный состав был готов выполнить любую
задачу, поставленную командованием. Затем мы спустились в подвал. У нас было около 140
тяжелораненых, но редко кто из них жаловался. Сердце сжималось от боли, но мы ничем не
могли помочь, ничем не могли облегчить их страдания и муки. Знали только одно - что, может
быть, не сегодня, так завтра нас положат рядом с ними или разорвет на куски снарядом, бомбой,
миной. Попрощались со всеми, вышли из подвала, а рано утром Виноградов отправился
докладывать о нашем ночном обходе Зубачеву и Фомину, которые в течение этой ночи,
занимались той же работой.
Бои шли все ожесточеннее. Требовались прямо нечеловеческие усилия, чтобы устоять против
фашистов. Помню, курсант полковой школы 455-го стрелкового полка из взвода лейтенанта
Попова разместился в одном из помещений казармы. С одной стороны он поставил ручной
пулемет, а с другой - винтовку. Разложил кругом гранаты и, когда гитлеровцы подбирались к нему,
встречал их метким огнем.
Я спросил, зачем он так сделал? Он улыбнулся и ответил: «Товарищ командир, это вот зачем: если
много фашистов наступает, то я ложусь за пулемет. Если появится один немец - я из винтовки, а
когда поближе подползут - гранатами забрасываю, и хорошо получается. Так я и дерусь,
посмотрите, сколько  нащелкано».
Напряженные бои требовали от каждого бойца и   командира   исключительного   воинского  
мастерства, бдительности, умения быстро ориентироваться в сложной обстановке. Ведь
буквально на каждом шагу  нас  подстерегала опасность.
На совещании командного состава был написан Приказ № 1. Писал его Виноградов. В этом
приказе, по сути дела, излагалось решение совещания с добавлением, что 26 июня 1941 года на
12.00 назначается общий прорыв из крепости. Формирование головного отряда и командование
им поручалось лейтенанту А. А. Виноградову. План предполагал, что вслед за отрядом двинутся
остальные силы во главе с капитаном Зубачевым.
Вместе с Виноградовым мне пришлось создавать головной отряд. Его формирование проходило
под сковывающим огнем противника. К 8.00 26 июня отряд был выведен на исходные позиции. Во
время скопления бойцов у Трехарочных ворот фашисты заметили перегруппировку наших рядов и
открыли сильный орудийно-пулеметный огонь. Ровно в 12 часов станковым пулеметам была дана
команда: открыть огонь по огневым точкам противника, окопавшегося на валу правого берега
реки, и первый взвод бросился на мост через Мухавец. Деревянный настил моста загорелся.
Бойцы штыками и прикладами сбрасывали немцев в воду. Остальные взводы бросились  вплавь.
Отряд вырвался, и мы расстались с лейтенантом Виноградовым. Он сбивал на пути огневые точки
врага и шел к юго-восточной части Кобринского укрепления. Первая часть приказа была
выполнена, а вторую часть, т. е. выход из крепости главных сил вслед за головным отрядом,
выполнить не удалось. Фашистов взбесило, они не ожидали, чтобы таким стремительным
броском большая группа наших людей, сбив огневые точки, стремительно прорвала кольцо 
вражеской  осады.
По отряду Виноградова был открыт огонь, Кроме того, немцы бросились в атаку на центр
крепости; по-видимому, они рассчитывали на то, что мы все пошли на прорыв, и стремились
ударить уходящему отряду с тыла. Но, как только фашисты бросились в центр, мы, подпустив их до
костела и Белого дома, встретили плотным пулеметно-ружейным огнем. Противник в панике
бросился назад, но его настигали наши пули. Примерно в 16.00 над крепостью появилась
большая группа самолетов. Вражеские бомбардировщики на бреющем полете с раздирающим
визгом строчили из мелкокалиберных пушек и крупнокалиберных пулеметов.
Заваленных руинами товарищей мы откапывали. С этой целью с капитаном Зубачевым мы
прошли к развалинам казарм батальона связи, 455-го стрелкового полка, 44-го и 333-го
стрелковых полков. Во время обхода нас застала артиллерииско-минометная канонада,
вернулись мы, когда уже стемнело. Полковой комиссар Фомин оставался на левом фланге и
также обошел все помещения, развалины и подвалы, воодушевляя людей на непоколебимую
борьбу с врагом. Многие в крепости знали Зубачева, ему верили (С большой теплотой отзывается
о капитане Зубачеве участник обороны крепости старший сержант 44-го полка Я. И. Котолупенко.
Он рассказывает: «Как старший оружейный мастер, я часто бывал вместе с ним на стрельбище.
Помню, он метко стрелял и старался побольше тренироваться. Большой шутник, Зубачев всегда
умудрялся получать лишние патроны, хотя они всегда были строго учтены и лишних никому не
давали, будь то боец или командир. Высокий, подтянутый, жизнерадостный, он пользовался
большим уважением среди своих сослуживцев. Зубачев был очень требовательным, однако вне
службы вел себя чрезвычайно просто и скромно».
Я. И. Котолупенко живет и работает в г. Симферополе. Награжден медалью «За победу над
Германией в Великой Отечественной войне 19411945 гг.»).
. В 44-м полку нас угостили водичкой, а в 455-м дали по кусочку сухаря. Я осторожно грыз его,
каждый раз оглядывая со всех сторон и выбирая край помягче.
- Теперь бы в горячем чайке размочить его, товарищ командир, - сказал один красноармеец, - а у
нас пока и холодненькой водички маловато.
Глаза у всех были воспалены не только от бессонницы, но и от известковой пыли. Лица заросшие,
усталые, грязные.
Наступило утро. Капитан Зубачев предложил мне вернуться в расположение 333-го и 44-го полков
и незаметно для врага отвести часть людей в расположение 455-го полка, батальона связи и
инженерного полка. В течение примерно двух часов я выполнял эту задачу. Возвращаясь, услышал
выстрел, за ним второй; затрещали пулеметные очереди. Я подумал, что стреляют по мне, и
укрылся за стеной разрушенного здания погранзаставы. Прошло немного времени, и до меня
донесся крик «Помогите», затем наступила тишина. Я бросился на первый этаж, откуда раздался
крик, и тут передо мной предстала страшная картина: трое фашистов издевались над телом
нашего раненого воина. Они исполосовали его финками так, что он уже не был похож на человека.
Я бросил гранату и нажал на спусковой крючок автомата. Для фашистов это было так неожиданно,
что они даже не ответили ни единым выстрелом. Но кто это был из наших? Недалеко валялся
конверт, я поднял его, там оказалось письмо и фотокарточка командира в форме политрука. На
конверте стояла фамилия - Калюжный. Значит, передо мной лежал обезображенный труп
политрука Калюжного. Забрав у фашистов гранаты и взрывчатку, направился в штаб, но не дошел
до него: к казарме прорвались танки врага. Они били прямой наводкой. Мы спустились в подвалы,
оставив наверху наблюдателей.
Красноармеец Рябов подобрался к танку и, быстро приподнявшись, швырнул связку гранат под
гусеницы. Танк был подорван. Примеру Рябова последовали другие бойцы. Атака врага
захлебнулась. После такой удачи к людям вернулось хорошее, бодрое настроение, и, перебивая
друг друга, бойцы громким голосом рассказывали подробности уничтожения танков. Один -
белорус, приписник из западных областей - рассказывал, что он никогда еще так хорошо не кидал
гранат. Второй ответил: «Мы еще многого с тобой не умеем. Мы только учились, и потом вот сразу
пришлось воевать».
Пока шло сражение с танками, десантники выбирали наиболее выгодные и уязвимые места для
обстрела. С теми, которые проникли в казармы, мы быстро расправлялись. Вести интенсивный
огонь нам было невыгодно: у нас было мало патронов и гранат. Приходилось пропускать
фашистов в помещения и уже здесь сводить с ними счеты.
Столовая комсостава, где засел немецкий десант, не выходила у меня из головы. Я послал
связного к капитану Зубачеву с просьбой прислать мне немного боеприпасов для штурма
столовой комсостава. Через этого связного сообщил ему обстановку. Примерно через час я
получил десяток гранат, несколько лент для станкового пулемета и короткую записку: «Держать до
наступления темноты под наблюдением и обстрелом, а с наступлением темноты взять столовую
любой ценой». Внизу стояли подписи «Зубачев, Фомин». Я собрал командиров и прочел им это.
Ответ был один: «Выполним!» В это время к нам подошло несколько человек: один из них был
лейтенант-пограничник, а двое - артиллеристы. Одного из этих артиллеристов я узнал: мы вместе с
ним мылись в бане в субботу в городе Бресте по улице Буденного. Он тоже меня узнал. Бросились
друг другу в объятия и познакомились уже основательно. Фамилия его оказалась Терещенко, имя
Анатолий (Младший лейтенант А. К. Терещенко  командир взвода батареи противотанковой
обороны 455-го стрелкового полка. Член ВЛКСМ). Анатолий Терещенко познакомил меня и с
остальными товарищами: лейтенантом Николаем Есланниковым и лейтенантом-пограничником
Усовым. С ними было еще три красноармейца-пограничника. Это пополнение меня взбодрило,
поднялся дух и у всех остальных бойцов. Внешний вид пограничников говорил о том, что ребята
побывали в жарком деле... Сражались они в районе Западного острова, а затем отошли в
расположение 44-го и 333-го полков. Я прочел им приказ командования, объяснил обстановку.
- Будет выполнен, - сказал лейтенант Усов.
Столовую решили блокировать со всех четырех сторон.
С наступлением темноты группы вышли из казармы. Решили, что лейтенант Усов первый
завязывает бой, а справа от нас, со стороны кустарника, лейтенант Терещенко штурмует столовую
с главного входа, лейтенант Есланников действует влево от нас, а младший командир атакует по
направлению от костела, отрезая пути отхода врагу. Штурм всех трех групп наступит после того, как
лейтенант Усов завяжет бой с врагом на правом фланге.
Группа Усова двинулась вперед и вскоре завязала бой с фашистами. Враг открыл сильный
беспорядочный огонь. Остальным трем группам пришлось пробиваться штыком и гранатой. Вот
взлетела на воздух одна комната столовой, вторая, третья, взорванные красноармейцами группы
Усова. А группы лейтенантов Терещенко, Есланникова и младшего командира подошли к
назначенным местам. После ожесточенного боя им удалось ворваться в подвал столовой. Мне
пришлось собрать несколько красноармейцев и броситься в штыковую атаку на убегавших в
сторону костела и Холмских ворот фашистов. Наконец цель достигнута - столовая взята. Но как же
ее взорвать? Я со своей группой увлекся погоней за убегающими в панике врагами и у костела
столкнулся лоб в лоб с матерым гитлеровцем. Он хотел вонзить в меня штык, но я поймал его
руками и не выпустил. Падая, успел заметить, что мне на помощь подскочил красноармеец Рябов.
Очнулся я уже на груде кирпича и щебня, весь окровавленный. Около меня хлопотал Рябов.
С трудом добрались мы е бойцом Рябовым до столовой. Вошли вовнутрь, но там уже никого не
было. Только валялись трупы фашистов. Мы стали смотреть, не остались ли боеприпасы и
что-либо съестное. Скоро я обнаружил ящик со взрывчаткой с подключенной, но уже потухшей
зажигательной трубкой. Приказав Рябову уходить к своим, в казармы 455-го стрелкового полка,
поджег трубку и поспешно выбежал из столовой, но силы-то свои не рассчитал. Чувствую, что надо
спешить, а руки и ноги не слушаются. Кое-как добрался до выходной двери из подвала, затем на
улицу, повис головой через порог. Тут раздался взрыв, и дальше я ничего не помню.
Меня подобрали Усов и Рябов и, когда стихла стрельба, перенесли в помещение 455-го
стрелкового полка. На рассвете я очнулся: из ушей, носа шла кровь... Лейтенант Усов шутя говорил
мне, поднося флягу с водой ко рту: «Я немного не рассчитал и слишком укоротил зажигательную
трубку, а вы повторили мою ошибку, товарищ начальник штаба, но ничего, это дело поправим в
следующий раз».
Столовая была взорвана, и после этого фашисты в ней уже больше не укрывались. Группами
лейтенантов Усова, Терещенко, Есланникова и младшего командира во время освобождения
столовой комсостава было взято четыре станковых пулемета, 31 автомат, много гранат, патронов
и взрывчатки, очевидно подготовленной для взрыва наших казарм. Кроме того, они привели двух
немецких ефрейторов. Я спросил Усова, нет ли больше военнопленных? Он мне ответил: «Хватит
двух, нам самим нечего кушать, а они жрать горазды, смотрите, какие морды».
Говорит, а сам свою руку тряпкой заматывает. Трое его людей были тяжело ранены, а остальные
почти все получили легкие ранения. Я доложил Фомину и Зубачеву об обстановке на правом
фланге и представил новое пополнение, то есть лейтенантов Есланникова, Усова, Терещенко и
красноармейцев-пограничников.
Затем капитан Зубачев и полковой комиссар Фомин приказали мне представить к награде особо
отличившихся бойцов и командиров. Кроме того, мне было приказано назначить командиров
группы правого фланга обороны и разбить ее на две части: командиром группы стал лейтенант
Усов, командирами рот - лейтенанты Терещенко, Есланников. Начало темнеть, и я вместе с
новыми командирами пошел по всему правому флангу обороны, познакомил их с
красноармейцами и младшими командирами, спустился в подвалы к тяжелораненым. Усов
принял командование, а в 6.00 я доложил капитану Зубачеву о проделанной работе.
Наступило 28 июня. Утро было тихое, теплое, тишину нарушал только противный голос
громкоговорителей: «Убивайте своих командиров, комиссаров и коммунистов, сдавайтесь в плен,
вам будет спасена жизнь. Ваше сопротивление бесцельно. Войска великой Германии взяли
Ленинград, пала Москва» и т. д.
Полковой комиссар Фомин поднялся с ящика из-под патронов и сказал: «Я, товарищи, ухожу в
подвал к раненым, детям и женщинам». Он взял с собой двух красноармейцев и пошел. Мы
остались вдвоем с капитаном Зубачевым.
- Положение тяжелое, - задумчиво проговорил капитан, - главное, как быть с ранеными и
женщинами, погибнут они здесь вместе с нами: ведь седьмой день сидят почти без пищи и воды.
Вернется комиссар, давайте решим, и сегодня же детей и женщин отправим в плен, быть может,
ради детей фашисты пощадят женщин. Другого выхода нет.
Люди доведены до предела. Вернулся комиссар Фомин, и по его лицу было видно, как тяжело
переживал он то, что пришлось ему видеть в подвалах. Он опустился на ящик и обхватил обеими
руками голову.
-  Комиссар, - сказал капитан Зубачев, глядя на Фомина, - мы вот беседовали и думаем, что ты нас
поддержишь.
-  В чем? - спросил Фомин.
-  Не  лучше ли будет нам  отправить  женщин и детей в плен, возможно, их пощадят, и они
останутся  живы.  Все-таки  это  женщины и дети, а не вооруженные солдаты.
-  Я тоже пришел к такому выводу, - тихо произнес Фомин, - отправить, и немедленно.
Прежде, до войны, я всегда думал, что впереди у меня тысяча лет. Я не считал дней, а сколько их у
меня осталось теперь? Может быть, совсем немного, до первой рукопашной схватки? Так или
иначе, но и в последние часы надо жить в полную силу. Я вышел из помещения и пошел по
зданию инженерного полка. Люди стояли на своих местах, их обросшие грязные лица,
воспаленные от бессонницы, покрасневшие от известковой и кирпичной пыли глаза,
окровавленные лохмотья обмундирования наводили ужас.
-  Тихо? - спросил я.
-  Тихо, - ответил красноармеец, - скоро, видимо, начнут.
-  Они думают,  что победят. Ладно,  крепость они,  возможно, и смогут взять и даже нас здесь
ухлопают, но все равно победа будет наша, - со злостью сказал один из бойцов.
Внезапно с западной стороны крепости почти на бреющем полете пронеслась группа фашистских
самолетов. Земля затряслась, задрожала от взрывов бомб, заскрежетали, завыли минометы.
Открыла огонь артиллерия...
В это время капитан Зубачев был на правом фланге у тов. Усова, а комиссар Фомин оставался в
штабе, Но вот утихли взрывы, и фашисты с победными криками устремились к Трехарочным
воротам, мы бросились им навстречу. Враги побежали вспять.
Капитан Зубачев с группой красноармейцев увлекся погоней и оторвался на правый фланг.
Недалеко от костела он был ранен. Пересиливая боль, Зубачев полз между убитыми фашистами,
оставшимися лежать на плацу, полз на руках, волоча раненую ногу, и находил еще силы снимать
по пути с фашистов гранаты и автоматы. Комиссар тоже получил ранение, досталось и мне.
Многие бойцы были убиты и ранены.
Услышав очередной рев фашистских самолетов, мы ушли в укрытия, но на сей раз вместо бомб
посыпалась масса листовок, на каждого оставшегося в живых защитника хватило бы по сотне штук.
Затем гитлеровцы включили усилители и снова принялись агитировать нас. В который раз на
размышление нам отводили один час. Мы решили использовать этот момент и вывести детей и
женщин из подвалов.
Они вышли, построились, взяли белый флаг, попрощались с нами и отправились через
Трехарочные ворота, через мост Мухавца к главным воротам (Автор имеет в виду Северные ворота
Кобринского укрепления). Колонна женщин с детьми на руках двигалась тихо, словно похоронная
процессия.
Сколько было слез и рыданий! А минуты прощания! Трудно представить, как тяжело было нам с
ними расставаться. Что ожидает их, как поступят с ними фашисты?
Но что было делать? Так складывалась обстановка в эти тяжелые дни. Помню, как сейчас, когда я
спустился в подвал к тяжелораненым, детям и женщинам, ко мне подошел мальчик лет шести. Он
уцепился за брюки и, дергая, просил: «Дядь, пить, пить». От жажды губенки у него потрескались
до крови, а вокруг стояли другие, такие же грязные, измученные, голодные дети. Сжалось сердце,
и я, не помня себя, вышел из подвала. Мы всю ночь охотились за водой, но напоить всех так все
же и не смогли.
Огонь по детям и женщинам немцы не открыли. Мы провожали колонну глазами.
Враг ожидал, что вслед за женщинами и детьми пойдем и мы. Поэтому время, данное нам на
размышление, длилось больше часа. Мы успели напоить людей, немного запастись водой, а
некоторые умудрились даже умыться в Мухавце. Я и комиссар Фомин обошли районы обороны,
говорили с командирами и красноармейцами. Капитан Зубачев, еле волоча левую ногу, с палкой в
руках, обходил помещения инженерного полка. Часов в 13-14 фашисты начали сильно стрелять из
автоматов и пулеметов по нашим людям, увлекшимся доставкой воды. Затем группы противника
стали перебегать к костелу, к Белому дому; все ближе и ближе подпускали мы их к себе, а когда
фашисты находились на расстоянии нескольких десятков метров, открыли огонь.
С правого фланга часть бойцов бросилась в атаку, но их встретил огонь из костела. Снова
началась бомбежка, обстрел, пустили слезоточивые газы. Дым ел глаза, ядовитой горечью
проникал вместе с гарью в ноздри, в рот, в легкие. Трудно передать, с каким звуком разрывается
над тобою бомба, кажется, вот-вот лопнут перепонки от этих мощных ударов. Мы карабкались по
обломкам; крепостных зданий, а падающие перекрытия и стены напоминали нам стремительное
движение гигантских каменных оползней в горах.
Этот кошмар продолжался до наступления темноты. Тяжело был контужен комиссар Фомин, ряды
бойцов сильно поредели. Как ни уговаривал я капитана Зубачева, он не согласился остаться в
штабе и, пересиливая адскую боль в ноге, держась за меня, добрался до лейтенанта Усова.
Зубачев предполагал сузить район обороны, усилить главное направление, оставив небольшие
группы для наблюдения, охраны и связи. Это дало возможность лучше управлять огнем и
маневрировать людьми.
Всю ночь шла пулеметно-автоматная перестрелка, всю ночь мы лазили по убитым фашистам,
снимая с них гранаты, автоматы, забирая боеприпасы, кинжалы и прочее, что необходимо было
для нас. Всю ночь над руинами крепости взлетали ракеты, самолеты сбрасывали зажигалки, было
светло, как днем. Мы чувствовали, что фашисты задумали что-то недоброе, по-видимому,
настроились решительно с нами кончать.
В эту ночь пришлось устроить засады, ибо фашистские саперы, переодетые в нашу форму,
пробирались в помещения со взрывчаткой. Мы уничтожили несколько таких подрывных групп,
особенно на участках Усова, Терещенко и Есланникова, т. е. на правом фланге.
Наступало утро 29 июня. Остервеневшие фашисты снова открыли ураганный артиллерийский
огонь, бросили в бой большую группу танков, которые на расстоянии пяти-десяти метров били
прямой наводкой  по  окнам  казарменных помещений,  по  ходам подвалов из орудий и
огнеметов. Эта танковая атака продолжалась больше двух часов. В подвалах погибло много наших
тяжелораненых боевых друзей, храбро сражавшихся за свою Родину. Красноармейцы бросались
со связками гранат под танки, многие прямо из окон и дверей, со словами: «За Родину!» Но нечем
было отражать танковую атаку, иссякли запасы гранат и патронов, отнятые у фашистов во время
штурма столовой комсостава.
Фашисты стали проникать в расположение наших казарм. Они стреляли из-за угла в
красноармейцев и особенно выслеживали командиров. От взрыва гранаты я был ранен, а трое
красноармейцев убито. В этот день вновь был ранен капитан Зубачев. Группа вражеских
автоматчиков в количестве 15 человек проникла в подвал и стала издеваться над ранеными:
резать штыками их тела, выкалывать глаза. Поднялся душераздирающий крик.
Мы бросились вниз. Но, когда спустились на первый этаж, нас встретил автоматный огонь
фашистов, оставшихся у входа в подвал. Завязалась жестокая рукопашная схватка, она была
далеко не равной, так как к четырем фашистам, находившимся у входа, выбежали остальные. Мы
загнали их в угол ленкомнаты и забросали гранатами, а троих, выпрыгнувших в окно, добили из их
же автоматов. В этой схватке особое мужество проявил красноармеец Рябов. Тяжелораненый, он
бросился на врагов с двумя гранатами в руках и с расстояния пяти метров бросил их, а сам упал,
истекая кровью.
Когда я попал в подвал, передо мной предстала страшная картина. Невозможно без содрогания
вспоминать о том, как расправлялись гитлеровские мерзавцы с беззащитными, тяжелоранеными
людьми. Без оружия, истекавшие кровью, голодные, изнывающие от жажды, наши бойцы все-таки
оказали врагу отчаянное сопротивление. Они там, в подвале, задушили руками трех фашистов.
Оставшиеся в живых товарищи отдали нам три автомата, патроны к ним и восемь гранат. Один
автомат мы хотели оставить им для защиты. Но они отказались, ссылаясь на то, что нам наверху
он нужнее. Мы отнесли в подвал Рябова, попрощались с ранеными и ушли.
Я решил проверить и выловить фашистов, спрятавшихся на чердаках и в развалинах, в подвалах и
казематах. О своем замысле доложил капитану Зубачеву и полковому комиссару Фомину, ибо это
мероприятие нужно было провести только днем, иначе ночью фашисты могли причинить нам
много неприятностей. Мне было приказано действовать. Я передал распоряжение лейтенантам
Усову, Еслан-никову, Терещенко и другим, а сам с группой красноармейцев пошел проверять
чердаки.
И вот, когда мы поднялись на чердак, сразу же, метрах в 15-20 от себя, заметили занятых работой
фашистов, переодетых в красноармейскую форму. Они спускали на шнурах нитротол к окнам
первого и второго этажей казармы, откуда строчили наши автоматы. Фашисты о чем-то
переговаривались между собой. Я прижал палец к губам, приказывая соблюдать тишину. Мы были
уже совсем близко, когда один из негодяев обернулся, в недоумении вылупил на нас глаза и вдруг
заорал, словно собака, получившая удар. Но поздно. Мы крепко чесанули их из пяти автоматов так,
что только лоскуты полетели. Сняли с них гранаты, кинжалы, фонарики, автоматы, забрали
взрывчатку, патроны. Трое красноармейцев понесли все трофеи к Зубачеву, так как там кончались
боеприпасы. Я остался с одним из бойцов, не помню его фамилии, знаю, что сам он был
музыкант. Капитан Зубачев и комиссар Фомин не прекращали боя внизу ни на минуту.
Спускаясь, красноармеец толкнул меня в плечо, чтобы я остановился: он показал мне на
пробирающихся по развалинам второго этажа четырех фашистов. Мы спрятались за колонну, а
когда они поравнялись с нами, красноармеец ударом приклада разбил голову двоим из них, а
третьего схватил за горло и стукнул головой о колонну так, что гитлеровец сразу отдал богу душу.
Приближалась ночь. Измученный, еле волоча ноги, весь оборванный, почти не спавший восемь
суток возвращался я в штаб. Таким же был и мой боевой друг красноармеец-музыкант. Когда мы с
ним подходили к Трехарочным воротам, его смертельно ранило в живот; я успел отскочить назад,
в помещение батальона связи.
Наступила темнота. В казарменных помещениях ничего не было видно. Вдруг я споткнулся.
Передо мной лежал труп. Ощупал его руками. Лохмотья обмундирования были мокрые и липкие.
В кармане обнаружил книжечку и взял ее с собой. В штабе я с комиссаром Фоминым пытался
разобрать, кому принадлежал этот комсомольский билет, но он был весь залит кровью, и мы
ничего не смогли прочесть.
Вся ночь с 29 на 30 июня прошла в тяжелых боях, в вылазках за водой. Это была ужасная ночь.
Утром 30 июня я долго не отрывал глаз от взятого мной окровавленного комсомольского билета,
разбирая каждую букву, пока, наконец, разобрал, что он принадлежал Рябову, который,
по-видимому, собрав последние силы, вылез из подвала и здесь был убит.
30 июня ночью над Трехарочными воротами неизвестным бойцом-героем был закреплен
красный флаг. Он гордо развевался над крепостью, а когда фашисты на рассвете заметили его,
они открыли и по знамени и по казармам ураганный огонь из всех видов оружия.
Часов в 11 дня поднялась в воздух вражеская авиация, и снова на нас посыпались бомбы,
снаряды, мины. Нас качало, словно в лодке. Несколько бомб прямым попаданием ударили в
здание казармы инженерного полка, как раз туда, где размещался штаб. Рухнули перекрытия
второго и первого этажей, и нас, т. е. капитана Зубачева, полкового комиссара Фомина, меня и
нескольких красноармейцев, засыпало руинами. Это был последний этап моей борьбы с врагом в
Брестской крепости. Пока нас откапывали, фашисты сжали кольцо. В бессознательном состоянии
мы попали в плен.
Когда я очнулся, перед нами стояло несколько бойцов. Капитану Зубачеву пробило голову,
полковому комиссару Фомину разбило всю левую половину лица, мне сдавило грудную клетку и
проломило голову, ранены были и другие товарищи. Зубачева, меня и красноармейцев фашисты
вели отдельно от комиссара Фомина через площадь, устланную трупами врагов, через Холмские
ворота на Южный остров. Фомина вывели из ворот, поставили к стене казармы 84-го полка и на
наших глазах расстреляли в 25-30 метрах от ворот. Фомин, пересиливая боль, что-то хотел
крикнуть, но не успел: его перерезала автоматная очередь. Так погиб замечательный человек,
полковой комиссар Ефим Моисеевич Фомин.
Фашисты нас тщательно обыскали, посадили на площадку, выстланную бутовыми камнями. Они
снимали с бойцов сапоги, часы. Здесь, на этой площадке, я встретился с лейтенантами Терещенко
и Есланниковым. На мой вопрос, где Усов, никто не ответил. До сих пор о судьбе Усова - смелого,
волевого командира-пограничника - и красноармейцев, с которыми он пришел, я ничего не знаю.
После того как нас разули и раздели, всех построили в колонну по четыре и повели за Буг через
понтонный мост, наведенный фашистами. Мы шли вчетвером: капитан Зубачев, лейтенант
Анатолий Терещенко, Николай Есланников и я. Мы почти несли, а не вели капитана Зубачева.
Когда нас переправляли на левый берег Буга, нам дали возможность напиться, умыться, а затем
погнали на запад. Многих товарищей, тяжелораненых, которые не были в состоянии двигаться,
немцы расстреляли на месте. Дорога, по которой нас вели, была покрыта щебнем, острые камни
резали наши босые ноги, из ран сочилась кровь. Особенно было тяжело в эти часы капитану
Зубачеву; он просил нас оставить его. А позади осталась Брестская крепость, где еще шли бои...
 
ОФ МГОБК, оп. 455, д. 14, лл. 5-15.
 
_____________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011