Дурасов Александр Иванович
________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________
Героическая оборона
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963
В УПОРНОЙ БОРЬБЕ
ДУРАСОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ, старшина, командир взвода боепитания 84-стрелкового полка.
Сражался в Цитадели крепости на участке у Холмских ворот и здания Белого дворца. В конце июня, тяжело раненный, попал в плен. Находился в лагерях для военнопленных в Польше, Германии, Финляндии, Норвегии. В 1945 году освобожден.
В настоящее время А.И. Дурасов живет в городе Могилеве. Пенсионер. Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
Сражался в Цитадели крепости на участке у Холмских ворот и здания Белого дворца. В конце июня, тяжело раненный, попал в плен. Находился в лагерях для военнопленных в Польше, Германии, Финляндии, Норвегии. В 1945 году освобожден.
В настоящее время А.И. Дурасов живет в городе Могилеве. Пенсионер. Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
…Я готовился сдать экзамен на звание младшего воентехника стрелкового оружия и собирался осенью 1941 года демобилизоваться из армии. Зачеты по тактике и топографии уже начались. Я чувствовал себя хорошо подготовленным, в благополучном исходе экзаменов не сомневался, а посему решил в воскресенье, 22 июня, взять увольнительную, пойти в город и по возможности хорошо отдохнуть.
Проверив подразделение и проинструктировав наряд, лег спать. На рассвете меня приподняло взрывной волной, и я увидел, что весь угол казармы обвален, а койки как ветром сдуло. Война! Бросившись к опрокинутой пирамиде, схватил автомат и помчался к лестнице. Впереди бежал красноармеец из нашего подразделения. На лестничной площадке он внезапно исчез, и я увидел внизу его труп. Рвались снаряды, трещали пулеметы, раздавалась винтовочная стрельба и треск автоматов.
Навстречу мне выбежал лейтенант связи и, махнул рукой, закричал: «Занимайте оборону у окон транспортной роты!» Я залег у ближайшего окна. Там уже лежали бойцы, большинство их было в нижнем белье. Передернув затвор «ППД», я понял, что диск пуст; не раздумывая, кинулся наверх к кладовой, где хранилось несколько десятков заряженных дисков. Но кладовая уже пылала. Вообще, второй этаж казармы пострадал больше всего, так как артиллерийский огонь велся почти беспрерывно. Тогда, зная, где находится «НЗ» батареи полка, я побежал туда. Навстречу попались красноармейцы, уже тащившие боеприпасы вниз.
Первая утренняя атака врага была отбита, и наши бойцы группами высаживались за рукавом Мухавца, ибо при боевой тревоге подразделение боепитания должно было собираться в оружейной мастерской, которая находилась за мостом. Однако проникнуть туда мы не сумели: мастерская оказалась разбитой, а в гарнизонный госпиталь и склады проникли гитлеровцы.
Утром во время винтовочной и автоматной перестрелки мы перебрались в казарму транспортной роты. У бойцов Лукашева и Матвеева имелось два ручных пулемета, остальные были вооружены слабо. До сих пор общего руководства по организации обороны крепости еще не существовало. Атаки немцев отбивались по личной инициативе бойцов. Посоветовавшись с лейтенантом связи (фамилии его не знаю, он в этот же день был убит), я повел свое подразделение короткими перебежками в садик, к штабу отдельного разведывательного батальона, располагавшемуся в здании Белого дворца. При перебежке были убиты оружейный мастер Иван Мязин и боец Иван Исаев. Достигнув садика, мы залегли за развалины стен. Справа от нас тянулся кирпичный забор, оттуда доносились выстрелы из автоматов и винтовок. Поблизости оказался склад кавалерийского снаряжения. Теперь у нас появилась одежда: сапоги, куртки, брюки и т. д. Бойцы вооружились карабинами, наганами и гранатами. Поднялось настроение, стало как-то веселее. А тут еще ребята обнаружили в магазине различные продукты: колбасу, булки, хлеб, ну, словом, все, что необходимо, хотя в первый день о еде никто не думал.
С противоположной стороны садика мы увидели несколько командиров, лишь перед самой войной прибывших из школы в крепость. Они с группой бойцов обстреливали берег Мухавца, не давая возможности гитлеровцам подобраться к танкеткам, стоявшим на берегу. Водители танкеток, не обращая внимания на ожесточенный минометный и пулеметный обстрел врага, ставили аккумуляторы, заводили машины и выезжали.
Вдруг на площадку садика выскочил бронеавтомобиль и, развернувшись, остановился у линии обороны, занятой нами. Из машины, шатаясь, спустился раненый водитель, а за ним показался комсорг 84-го стрелкового полка Матевосян в гимнастерке со знаками различия полкового комиссара. Я подбежал к нему и хотел доложить обстановку, но Матевосян махнул рукой в сторону развесистого дуба, возвышавшегося в средней части сада, и крикнул, что там находится комиссар.
Прислонившись спиной к стволу дуба, Фомин что-то быстро говорил стоявшему рядом с ним высокому, широкоплечему лейтенанту. Выслушав мое донесение, он тут же, на ходу, назначил меня командиром отделения.
Гитлеровцы подняли над крепостью, в стороне 333-го полка, аэростат для наблюдения и корректировки огня. Комиссар Фомин приказал любыми средствами убрать его. Но чем? Ведь в результате непрерывного артиллерийского огня и воздушных налетов врага техника нашего полка была полностью уничтожена за исключением двух 45-мм орудий, которые для зенитной стрельбы не годились. Посоветовавшись с артиллеристами, мы вырыли яму, опустили сошники орудий вниз, чтобы создать большой угол подъёма ствола. Но снаряды были только бронебойные. Мы взяли их, как мне помнится, с той бронемашины, на которой Матевосян ходил в разведку. Вот этими снарядами я и открыл беглый огонь по аэростату. Однако попасть в цель было очень трудно, так как снаряды не имели дистанционной трубки и приходилось надеяться только на прямое попадание. Минут через десять аэростат пошел вниз: то ли действительно мы его сбили, то ли кто-то другой - это осталось неизвестным. Так или иначе, но приказ комиссара был выполнен.
В то время над крепостью пролетели 5 бомбардировщиков с красными звездами на хвостовом оперении. Надо было видеть радость защитников, их просиявшие лица! Перекрывая грохот боя, могучее «ура» потрясло воздух. Бойцы восторженно махали руками, подбрасывали вверх пилотки, оружие.
Когда стемнело, мы отправились разыскивать по складам и казармам боеприпасы и оружие. В эту ночь добыли станковые пулеметы, патроны и несколько ящиков гранат «лимонок». Казармы 84-го стрелкового полка подвергались сильному обстрелу. Немцы пошли в атаку. Удерживаться становилось все трудней и трудней. Постепенно оборона переходила в казармы саперного и отдельного разведывательного батальона. Распределив бойцов по узлам обороны, я и Решетов возвращались в казармы 84-го полка. Сильный минометный и автоматный огонь со стороны врага заставил нас пробираться перебежками, то и дело падать ниц и ползти по-пластунски. Увидев меня, Фомин приказал двумя-тремя пулеметами по возможности задержать продвижение немцев со стороны госпиталя, а все остальные защитники в это время должны были отойти в казармы саперного батальона. Вместе с группой, уходящей на это задание, я послал и Решетова, а сам установил на окне пулемет «максим». Среди оставшихся бойцов пулеметчиков не оказалось, поэтому мне пришлось вести огонь самому. Я хорошо видел, как фашисты перебегали к зданию, собираясь при поддержке сильного минометного огня штурмовать нашу казарму.
От беспрерывной стрельбы вода в кожухе кипела. К счастью, в одном из углов мы обнаружили ведро, из которого и был залит пулемет. Через некоторое время имевшиеся в запасе ленты были расстреляны. Казармы почти опустели, бойцы отошли на новый рубеж. Мы находились теперь у самого Мухавца. На противоположной стороне, в казармах 84-го полка, которые остались у нас в тылу, засели гитлеровцы и вели оттуда сильный обстрел из пулеметов, автоматов. Мы вынуждены были держать круговую оборону. Всю ночь враги освещали реку ракетами. И все же бойцы попытались прорвать кольцо. Готовились к бою. Помимо винтовок и автоматов, запаслись штыками, чтобы в рукопашной смять передовую цепь врага. Выставили пулеметы в окна казарм и у бойниц, надеясь поддержать атаку из всех видов имевшегося оружия, а бойцы, не теряя времени, бросились вплавь через Мухавец на досках, щитах, в общем, кто на чем мог.
Картину этого боя очень тяжело описывать. Небольшой отрезок реки немцы осветили специальными парашютными ракетами, открыли сильнейший пулеметный огонь по плывущим бойцам. Большая часть из них так и не добралась до берега, погибнув в водах Мухавца. Об этом уже потом рассказали те, кому удалось вернуться назад. А вернувшихся было десяток, не больше. Руководил прорывом незнакомый мне лейтенант с саперными знаками различия - высокий, худой, с энергичным лицом.
Во время перестрелки меня ранило в бедро левой ноги. Решетов перенес меня в подвал, где находились раненые. Там помещался раньше склад картофеля. Военфельдшер по возможности оказал первую медицинскую помощь: ногу закрепили между двумя досками, а рану перевязали обрывками белья.
Раненые, находившиеся в подвале, переносили большие мучения: они лежали на разбросанном картофеле, без медикаментов, без воды, без пищи. В нескольких местах мы продолбили водопроводные трубы в надежде найти там хоть капли влаги, но это был только самообман. Тогда бойцы пробили цементированный пол, примерно на полметра, но воды не оказалось. Вместо нее яма наполнилась мелким жидким песком, напоминавшим клюквенный кисель. Пытались процедить ничего не вышло. Оставалось только смачивать песком губы.
Как-то вечером, очнувшись, я услышал тихий приглушенный разговор. Присмотревшись, увидел недалеко от себя военфельдшера. Рядом с ним примостился санитар. Разговор шел о воде, как добыть и кому? Два бойца, ушедшие за ней ранее, не вернулись: пули настигли их, когда они уже с полными котелками ползли назад. Санитар сам согласился пойти за водой. Это был высокий, худой боец, по национальности узбек. Он молча взял котелок и вышел, провожаемый полсотней воспаленных лихорадочно блестевших глаз. Через 15-20 минут санитар вернулся с драгоценной влагою. Ее роздали по неполной мензурке. Это был счастливый человек. В ту ночь он сходил шесть раз и остался жив.
В один из последующих дней начался такой сильный артиллерийский и минометный обстрел казармы, что толстые двухметровые стены дрожали, как в лихорадке. Над нами горел пол первого этажа. Ходили слухи, что немцы уже заняли столовую отдельного разведывательного батальона, а это означало, что они окончательно отрезали путь к воде. Скоро стали обваливаться доски потолка, и горящие палки летели прямо на нас. Раненые, собрав последние силы, подымались по лестнице наверх. Сильный взрыв мины, разорвавшейся в окне погреба, как удалось установить позже, оглушил меня. Очнулся я уже во дворе столовой, когда немцы вели наших раненых в плен.
Идти я не мог. Попробовал снять привязанные к ноге доски, но ничего не получилось. Ко мне подошли фашисты, один из них больно толкнул меня носком сапога и спросил: «Офицер?» Я отрицательно покачал головой; он стегнул меня разок ремнем и отошел. Спустя некоторое время они привели двух наших красноармейцев, приказали им взять двери и положить меня. У крепостного вала стояло несколько наших бойцов, их обыскали, избивая прикладами и ногами. Между пленными прошел слух, что раненых, которые не могут идти, расстреливают. Ко мне подошел сержант моего подразделения Ковалев (сержант боепитания 84-го стрелкового полка А.Я. Ковалев проживает в Львовской области). Вдвоем с одним бойцом они связали две рубахи, одели на плечи. Я сел между ними и хотел таким образом передвигаться. Это бы избавило меня от бессмысленной смерти. Но стоящий недалеко немец вначале наблюдал за нами, а потом подскочил, заорал на Ковалева и приказал нести меня на дверях. Он громко хохотал, глядя, как они подымают дверь, которая весила не менее 4-5 пудов да плюс еще я. Понятно, что их мучения служили фашисту развлечением. Стояла сильная жара, оба моих товарища изнемогали от усталости, а фельдфебель все время избивал их, не давая передохнуть. Так мы брели в неволю.
На той стороне Буга сделали привал, надо было видеть, как бойцы, прильнув к воде, пили живительную влагу. Раненые не могли этого делать, но товарищи не оставили их, приносили им воду в пилотках. Здесь от нас отделили гражданских.
Первое время я находился в лагерном госпитале для военнопленных недалеко от Бреста, где перенес сложную операцию и тиф.
После моего выздоровления - это было уже в декабре 1941 года, нас собрали, вывезли в город Брест. Там мы перевозили уголь, пилили дрова, словом, выполняли различные работы для немецкого госпиталя. С нами вместе работали евреи, которые ходили без конвоя, но терпели издевательства хуже нашего. Они нам сообщали о том, что происходит в городе. Я часто пилил дрова с одним из них. Это был мужчина лет 40-45, фамилию его сейчас не могу вспомнить. Он хромал, и на одном глазу у него было бельмо. Я его немного знал; этот человек, скрипач, играл в джазе в ресторане «Брест» (как теперь установлено, скрипача звали Залман Ставсюга, погиб в гетто).
Однажды (это было уже в апреле 1942 года, когда сошел снег) скрипач пришел на работу позднее обычного. Он рассказал нам, что по дороге на работу его догнала легковая машина, и один из сидящих в ней немецких офицеров приказал: «Юда, садись». Скрипач сел, и машина покатила в крепость. Его привезли к полуразрушенному подземелью. Туда вел ход, загроможденный кирпичом.
Около него находилось до взвода немецких солдат. Гитлеровский майор сказал скрипачу, что там, внизу, находится один русский, что он не сдается и на все обращения отвечает выстрелами.
Фашисты решили во что бы то ни стало взять его живым.
- Ты должен спуститься вниз и доказать ему, что сопротивляться бессмысленно. Если он не выйдет, мы взорвем его убежище. Если же ты его не убедишь, мы тебя расстреляем, - сказал скрипачу офицер.
Выбора не было, и скрипач стал спускаться вниз, в подвал. Было абсолютно темно. Медленно продвигаясь, он начал громко говорить, кто он и зачем идет сюда, боясь, чтобы тот, кто находился внизу, не выстрелил. Вдруг из темноты его прервал голос: «Кто бы ты ни был - подойди ко мне, - я все равно решил выйти. Продукты у меня давно кончились, а последние патроны расстрелял вчера по этой погани».
Затем раздался выстрел. Скрипач от неожиданности упал, но голос тотчас же позвал его: «Помоги мне выбраться».
Скрипач сделал не больше 4 или 5 шагов и наткнулся на сидящего у стены человека, который обнял его за плечи и, тяжело навалившись, медленно пошел к выходу.
Поднялись наверх. Неизвестный сразу сел, видимо, свежий воздух опьянил его, но затем вскочил и встал, сложив на груди руки. Перед ним полукольцом стояли враги.
Это был заросший щетиной человек, в истлевшем обмундировании, в телогрейке, без фуражки, очень худой, выше среднего роста, русые волосы развевались на ветру; возраст его определить было трудно. На вопрос офицера, есть ли там еще кто-нибудь, незнакомец ответил: «Я один. И вышел, чтобы увидеть то, во что я крепко верил и верю сейчас - в ваше бессилие».
Сказав это, он медленно опустился на груду кирпича. По приказанию офицера перед ним положили печенье и раскрыли коробку консервов. Но он ни к чему не прикоснулся.
Тогда офицер повернулся к солдатам и сказал: «Вот смотрите, как нужно защищать свою землю. Этот герой - солдат, у которого и смерть, и голод, и лишения не сломили воли. Это подвиг». Потом он приказал шоферу вывезти скрипача из крепости. Его вывезли за крепостной вал и вытолкнули из машины.
Я размышлял: кто этот командир или солдат, скорей всего, командир. Как он мог прожить почти десять месяцев со дня начала войны? Кто помогал ему в этой трудной, опасной и тяжелой борьбе?
Проверив подразделение и проинструктировав наряд, лег спать. На рассвете меня приподняло взрывной волной, и я увидел, что весь угол казармы обвален, а койки как ветром сдуло. Война! Бросившись к опрокинутой пирамиде, схватил автомат и помчался к лестнице. Впереди бежал красноармеец из нашего подразделения. На лестничной площадке он внезапно исчез, и я увидел внизу его труп. Рвались снаряды, трещали пулеметы, раздавалась винтовочная стрельба и треск автоматов.
Навстречу мне выбежал лейтенант связи и, махнул рукой, закричал: «Занимайте оборону у окон транспортной роты!» Я залег у ближайшего окна. Там уже лежали бойцы, большинство их было в нижнем белье. Передернув затвор «ППД», я понял, что диск пуст; не раздумывая, кинулся наверх к кладовой, где хранилось несколько десятков заряженных дисков. Но кладовая уже пылала. Вообще, второй этаж казармы пострадал больше всего, так как артиллерийский огонь велся почти беспрерывно. Тогда, зная, где находится «НЗ» батареи полка, я побежал туда. Навстречу попались красноармейцы, уже тащившие боеприпасы вниз.
Первая утренняя атака врага была отбита, и наши бойцы группами высаживались за рукавом Мухавца, ибо при боевой тревоге подразделение боепитания должно было собираться в оружейной мастерской, которая находилась за мостом. Однако проникнуть туда мы не сумели: мастерская оказалась разбитой, а в гарнизонный госпиталь и склады проникли гитлеровцы.
Утром во время винтовочной и автоматной перестрелки мы перебрались в казарму транспортной роты. У бойцов Лукашева и Матвеева имелось два ручных пулемета, остальные были вооружены слабо. До сих пор общего руководства по организации обороны крепости еще не существовало. Атаки немцев отбивались по личной инициативе бойцов. Посоветовавшись с лейтенантом связи (фамилии его не знаю, он в этот же день был убит), я повел свое подразделение короткими перебежками в садик, к штабу отдельного разведывательного батальона, располагавшемуся в здании Белого дворца. При перебежке были убиты оружейный мастер Иван Мязин и боец Иван Исаев. Достигнув садика, мы залегли за развалины стен. Справа от нас тянулся кирпичный забор, оттуда доносились выстрелы из автоматов и винтовок. Поблизости оказался склад кавалерийского снаряжения. Теперь у нас появилась одежда: сапоги, куртки, брюки и т. д. Бойцы вооружились карабинами, наганами и гранатами. Поднялось настроение, стало как-то веселее. А тут еще ребята обнаружили в магазине различные продукты: колбасу, булки, хлеб, ну, словом, все, что необходимо, хотя в первый день о еде никто не думал.
С противоположной стороны садика мы увидели несколько командиров, лишь перед самой войной прибывших из школы в крепость. Они с группой бойцов обстреливали берег Мухавца, не давая возможности гитлеровцам подобраться к танкеткам, стоявшим на берегу. Водители танкеток, не обращая внимания на ожесточенный минометный и пулеметный обстрел врага, ставили аккумуляторы, заводили машины и выезжали.
Вдруг на площадку садика выскочил бронеавтомобиль и, развернувшись, остановился у линии обороны, занятой нами. Из машины, шатаясь, спустился раненый водитель, а за ним показался комсорг 84-го стрелкового полка Матевосян в гимнастерке со знаками различия полкового комиссара. Я подбежал к нему и хотел доложить обстановку, но Матевосян махнул рукой в сторону развесистого дуба, возвышавшегося в средней части сада, и крикнул, что там находится комиссар.
Прислонившись спиной к стволу дуба, Фомин что-то быстро говорил стоявшему рядом с ним высокому, широкоплечему лейтенанту. Выслушав мое донесение, он тут же, на ходу, назначил меня командиром отделения.
Гитлеровцы подняли над крепостью, в стороне 333-го полка, аэростат для наблюдения и корректировки огня. Комиссар Фомин приказал любыми средствами убрать его. Но чем? Ведь в результате непрерывного артиллерийского огня и воздушных налетов врага техника нашего полка была полностью уничтожена за исключением двух 45-мм орудий, которые для зенитной стрельбы не годились. Посоветовавшись с артиллеристами, мы вырыли яму, опустили сошники орудий вниз, чтобы создать большой угол подъёма ствола. Но снаряды были только бронебойные. Мы взяли их, как мне помнится, с той бронемашины, на которой Матевосян ходил в разведку. Вот этими снарядами я и открыл беглый огонь по аэростату. Однако попасть в цель было очень трудно, так как снаряды не имели дистанционной трубки и приходилось надеяться только на прямое попадание. Минут через десять аэростат пошел вниз: то ли действительно мы его сбили, то ли кто-то другой - это осталось неизвестным. Так или иначе, но приказ комиссара был выполнен.
В то время над крепостью пролетели 5 бомбардировщиков с красными звездами на хвостовом оперении. Надо было видеть радость защитников, их просиявшие лица! Перекрывая грохот боя, могучее «ура» потрясло воздух. Бойцы восторженно махали руками, подбрасывали вверх пилотки, оружие.
Когда стемнело, мы отправились разыскивать по складам и казармам боеприпасы и оружие. В эту ночь добыли станковые пулеметы, патроны и несколько ящиков гранат «лимонок». Казармы 84-го стрелкового полка подвергались сильному обстрелу. Немцы пошли в атаку. Удерживаться становилось все трудней и трудней. Постепенно оборона переходила в казармы саперного и отдельного разведывательного батальона. Распределив бойцов по узлам обороны, я и Решетов возвращались в казармы 84-го полка. Сильный минометный и автоматный огонь со стороны врага заставил нас пробираться перебежками, то и дело падать ниц и ползти по-пластунски. Увидев меня, Фомин приказал двумя-тремя пулеметами по возможности задержать продвижение немцев со стороны госпиталя, а все остальные защитники в это время должны были отойти в казармы саперного батальона. Вместе с группой, уходящей на это задание, я послал и Решетова, а сам установил на окне пулемет «максим». Среди оставшихся бойцов пулеметчиков не оказалось, поэтому мне пришлось вести огонь самому. Я хорошо видел, как фашисты перебегали к зданию, собираясь при поддержке сильного минометного огня штурмовать нашу казарму.
От беспрерывной стрельбы вода в кожухе кипела. К счастью, в одном из углов мы обнаружили ведро, из которого и был залит пулемет. Через некоторое время имевшиеся в запасе ленты были расстреляны. Казармы почти опустели, бойцы отошли на новый рубеж. Мы находились теперь у самого Мухавца. На противоположной стороне, в казармах 84-го полка, которые остались у нас в тылу, засели гитлеровцы и вели оттуда сильный обстрел из пулеметов, автоматов. Мы вынуждены были держать круговую оборону. Всю ночь враги освещали реку ракетами. И все же бойцы попытались прорвать кольцо. Готовились к бою. Помимо винтовок и автоматов, запаслись штыками, чтобы в рукопашной смять передовую цепь врага. Выставили пулеметы в окна казарм и у бойниц, надеясь поддержать атаку из всех видов имевшегося оружия, а бойцы, не теряя времени, бросились вплавь через Мухавец на досках, щитах, в общем, кто на чем мог.
Картину этого боя очень тяжело описывать. Небольшой отрезок реки немцы осветили специальными парашютными ракетами, открыли сильнейший пулеметный огонь по плывущим бойцам. Большая часть из них так и не добралась до берега, погибнув в водах Мухавца. Об этом уже потом рассказали те, кому удалось вернуться назад. А вернувшихся было десяток, не больше. Руководил прорывом незнакомый мне лейтенант с саперными знаками различия - высокий, худой, с энергичным лицом.
Во время перестрелки меня ранило в бедро левой ноги. Решетов перенес меня в подвал, где находились раненые. Там помещался раньше склад картофеля. Военфельдшер по возможности оказал первую медицинскую помощь: ногу закрепили между двумя досками, а рану перевязали обрывками белья.
Раненые, находившиеся в подвале, переносили большие мучения: они лежали на разбросанном картофеле, без медикаментов, без воды, без пищи. В нескольких местах мы продолбили водопроводные трубы в надежде найти там хоть капли влаги, но это был только самообман. Тогда бойцы пробили цементированный пол, примерно на полметра, но воды не оказалось. Вместо нее яма наполнилась мелким жидким песком, напоминавшим клюквенный кисель. Пытались процедить ничего не вышло. Оставалось только смачивать песком губы.
Как-то вечером, очнувшись, я услышал тихий приглушенный разговор. Присмотревшись, увидел недалеко от себя военфельдшера. Рядом с ним примостился санитар. Разговор шел о воде, как добыть и кому? Два бойца, ушедшие за ней ранее, не вернулись: пули настигли их, когда они уже с полными котелками ползли назад. Санитар сам согласился пойти за водой. Это был высокий, худой боец, по национальности узбек. Он молча взял котелок и вышел, провожаемый полсотней воспаленных лихорадочно блестевших глаз. Через 15-20 минут санитар вернулся с драгоценной влагою. Ее роздали по неполной мензурке. Это был счастливый человек. В ту ночь он сходил шесть раз и остался жив.
В один из последующих дней начался такой сильный артиллерийский и минометный обстрел казармы, что толстые двухметровые стены дрожали, как в лихорадке. Над нами горел пол первого этажа. Ходили слухи, что немцы уже заняли столовую отдельного разведывательного батальона, а это означало, что они окончательно отрезали путь к воде. Скоро стали обваливаться доски потолка, и горящие палки летели прямо на нас. Раненые, собрав последние силы, подымались по лестнице наверх. Сильный взрыв мины, разорвавшейся в окне погреба, как удалось установить позже, оглушил меня. Очнулся я уже во дворе столовой, когда немцы вели наших раненых в плен.
Идти я не мог. Попробовал снять привязанные к ноге доски, но ничего не получилось. Ко мне подошли фашисты, один из них больно толкнул меня носком сапога и спросил: «Офицер?» Я отрицательно покачал головой; он стегнул меня разок ремнем и отошел. Спустя некоторое время они привели двух наших красноармейцев, приказали им взять двери и положить меня. У крепостного вала стояло несколько наших бойцов, их обыскали, избивая прикладами и ногами. Между пленными прошел слух, что раненых, которые не могут идти, расстреливают. Ко мне подошел сержант моего подразделения Ковалев (сержант боепитания 84-го стрелкового полка А.Я. Ковалев проживает в Львовской области). Вдвоем с одним бойцом они связали две рубахи, одели на плечи. Я сел между ними и хотел таким образом передвигаться. Это бы избавило меня от бессмысленной смерти. Но стоящий недалеко немец вначале наблюдал за нами, а потом подскочил, заорал на Ковалева и приказал нести меня на дверях. Он громко хохотал, глядя, как они подымают дверь, которая весила не менее 4-5 пудов да плюс еще я. Понятно, что их мучения служили фашисту развлечением. Стояла сильная жара, оба моих товарища изнемогали от усталости, а фельдфебель все время избивал их, не давая передохнуть. Так мы брели в неволю.
На той стороне Буга сделали привал, надо было видеть, как бойцы, прильнув к воде, пили живительную влагу. Раненые не могли этого делать, но товарищи не оставили их, приносили им воду в пилотках. Здесь от нас отделили гражданских.
Первое время я находился в лагерном госпитале для военнопленных недалеко от Бреста, где перенес сложную операцию и тиф.
После моего выздоровления - это было уже в декабре 1941 года, нас собрали, вывезли в город Брест. Там мы перевозили уголь, пилили дрова, словом, выполняли различные работы для немецкого госпиталя. С нами вместе работали евреи, которые ходили без конвоя, но терпели издевательства хуже нашего. Они нам сообщали о том, что происходит в городе. Я часто пилил дрова с одним из них. Это был мужчина лет 40-45, фамилию его сейчас не могу вспомнить. Он хромал, и на одном глазу у него было бельмо. Я его немного знал; этот человек, скрипач, играл в джазе в ресторане «Брест» (как теперь установлено, скрипача звали Залман Ставсюга, погиб в гетто).
Однажды (это было уже в апреле 1942 года, когда сошел снег) скрипач пришел на работу позднее обычного. Он рассказал нам, что по дороге на работу его догнала легковая машина, и один из сидящих в ней немецких офицеров приказал: «Юда, садись». Скрипач сел, и машина покатила в крепость. Его привезли к полуразрушенному подземелью. Туда вел ход, загроможденный кирпичом.
Около него находилось до взвода немецких солдат. Гитлеровский майор сказал скрипачу, что там, внизу, находится один русский, что он не сдается и на все обращения отвечает выстрелами.
Фашисты решили во что бы то ни стало взять его живым.
- Ты должен спуститься вниз и доказать ему, что сопротивляться бессмысленно. Если он не выйдет, мы взорвем его убежище. Если же ты его не убедишь, мы тебя расстреляем, - сказал скрипачу офицер.
Выбора не было, и скрипач стал спускаться вниз, в подвал. Было абсолютно темно. Медленно продвигаясь, он начал громко говорить, кто он и зачем идет сюда, боясь, чтобы тот, кто находился внизу, не выстрелил. Вдруг из темноты его прервал голос: «Кто бы ты ни был - подойди ко мне, - я все равно решил выйти. Продукты у меня давно кончились, а последние патроны расстрелял вчера по этой погани».
Затем раздался выстрел. Скрипач от неожиданности упал, но голос тотчас же позвал его: «Помоги мне выбраться».
Скрипач сделал не больше 4 или 5 шагов и наткнулся на сидящего у стены человека, который обнял его за плечи и, тяжело навалившись, медленно пошел к выходу.
Поднялись наверх. Неизвестный сразу сел, видимо, свежий воздух опьянил его, но затем вскочил и встал, сложив на груди руки. Перед ним полукольцом стояли враги.
Это был заросший щетиной человек, в истлевшем обмундировании, в телогрейке, без фуражки, очень худой, выше среднего роста, русые волосы развевались на ветру; возраст его определить было трудно. На вопрос офицера, есть ли там еще кто-нибудь, незнакомец ответил: «Я один. И вышел, чтобы увидеть то, во что я крепко верил и верю сейчас - в ваше бессилие».
Сказав это, он медленно опустился на груду кирпича. По приказанию офицера перед ним положили печенье и раскрыли коробку консервов. Но он ни к чему не прикоснулся.
Тогда офицер повернулся к солдатам и сказал: «Вот смотрите, как нужно защищать свою землю. Этот герой - солдат, у которого и смерть, и голод, и лишения не сломили воли. Это подвиг». Потом он приказал шоферу вывезти скрипача из крепости. Его вывезли за крепостной вал и вытолкнули из машины.
Я размышлял: кто этот командир или солдат, скорей всего, командир. Как он мог прожить почти десять месяцев со дня начала войны? Кто помогал ему в этой трудной, опасной и тяжелой борьбе?
ОФ МГОБК, оп. 84, д. 12, лл. 5-25.
_______________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011