Защитники
Цитадели
Имена по печатным изданиям - Д

 

 

ДОЛОТОВ ИВАН ИВАНОВИЧ, старший сержант, командир взвода 33-го инженерного полка.
Участвовал в обороне Цитадели в здании Инженерной казармы. 29 июня, контуженый, попадает в плен. Находился в лагере для военнопленных близ Бяла-Подляски. За участие в подготовке побега перевезен в лагерь в районе норвежского города Лиллегамер. В 1945 году освобожден из плена.
Ныне инженер-гидрограф И.И. Долотов работает в городе Ленинграде. Награжден медалями «За отвагу» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».

Для прохождения срочной службы я был призван в феврале 1940 года в 140-й инженерный батальон (накануне войны этот батальон был преобразован в 33-й инженерный полк), который располагался в Брестской крепости. В это время мне уже было 28 лет, так как я имел отсрочку до окончания высшего учебного заведения. Я припоминаю ленинградцев, прибывших вместе со мной в крепость. Это инженер А. Гордон, Иткин, Н. Голубев, Н. Якимов, Н. Старостин, Ф. Ильин, А. Ривош, А. Никитин. Хорошо помню сержантов Г. Хайкина, Соболевского (сержант К.В. Соболевский - библиотекарь 33-го инженерного полка, в настоящее время живет и работает в г. Минске, награжден орденом Славы III степени), Ветрова, Кузьмина, Лермана, Дукарта. Из всех этих товарищей после войны я видел живыми только Федора Ильина - геолога-изыскателя и А. Никитина; слыхал, что живы Соболевский и Якимов. Остальные, очевидно, погибли при обороне крепости или потом, в фашистских лагерях.
Командиром нашего полка был майор Смирнов. Командиром роты - старший лейтенант Сорокин. Я имел звание старшего сержанта и был командиром взвода.
Мы размещались в кольцевой казарме, влево от Трехарочных ворот. Напротив этих ворот через реку Мухавец находился разрушенный еще в 1939 году железобетонный мост на каменных устоях, временно отремонтированный бойцами 140-го инженерного батальона.
Работая на постройке дотов, мы почти ежедневно бывали на берегу Буга и, конечно, видели, что в дни, предшествовавшие нападению фашистов, у них происходило что-то странное. Например, к берегу все чаще подъезжали легковые автомобили и из них выходили гражданские лица. Побыв там некоторое время, уезжали. Дня за три до войны немцы построили вдоль берега, как раз напротив крепости, на всем ее протяжении, зеленую изгородь из ольхи в 2,53 метра высотой.
20-21 июня за этой изгородью слышался шум многочисленных автомобильных и тракторных моторов. Часто над нашей территорией на небольшой высоте появлялись немецкие самолеты. Последние дни самолеты пролетали над крепостью так низко, что их можно было великолепно рассмотреть.
В субботу вместе со старшиной Аркадием Ривошем я побывал в городском театре. Очень хорошо помню эту ночь. Памятна она вот почему: когда мы вышли из театра, и Ривош пошел к себе домой, ко мне подошел человек, который работал в нашем полку. Он был гражданский, из местных жителей, по фамилии Зноска. Я знал его через Ривоша, служившего старшим писарем в штабе. По дороге в крепость Зноска некоторое время шел молча, а потом вдруг остановил меня и посоветовал в крепость не идти.
Я был очень удивлен таким оборотом дела и заметил, что он, очевидно, никогда не служил и не знает, что такое увольнительная записка и воинская дисциплина, что пятиминутное опоздание это уже наряд или другое взыскание. Он заявил, что все это мелочь, что службу он знает, но, якобы, скоро начнется война. И в подтверждение своих слов сослался на то, что в магазинах и на рынке исчезли соль, спички и другие продукты. Жители, мол, знают, что это говорит о близкой войне. Так было в 1939 году, когда немцы напали на Польшу.
Я, конечно, посмеялся над такими доводами, и мы распрощались. Я пошел в крепость, а он свернул в одну из городских улиц.
У Центральных ворот мне встретился выходящий из крепости сержант из нашей роты. Он был до службы учителем в одном из сел Витебской области. Его команда работала на укрепрайоне в ночную смену. Он сказал, что ходил в полк за хлебом для команды, так как к ужину хлеб захватить забыли. Поговорив, разошлись, и сержант пошел к форту Сикорского (к форту «граф Берг», который располагался в 400 м к северу от крепости), где был их объект. Примерно через два месяца я встретился с ним в лагере у Бяла-Подляски, и он рассказал мне, что, переходя тогда железную дорогу, отделявшую форт от крепости, был остановлен неизвестными вооруженными людьми, которые приказали ему лечь невдалеке от железнодорожного полотна. Приняв все это за ночное учение и решив, что ради этого терять время нечего, он вскоре поднялся и благополучно дошел до своих. Примерно через полтора часа началась война. В плен он попал в районе Кобрина.
Проходя по территории крепости, щедро заросшей кустами и деревьями, вспомнил я странные предупреждения Зноски. Кругом стояла тишина, лунный свет блестел на поверхности камешков, окрашенных известью и уложенных вдоль тротуара. Нигде ни звука. Не хотелось даже думать о войне. Чтобы не нарушать этой тишины стуком шагов, я сошел на песчаный край тротуара.
Мне часто приходилось бывать в карауле, и я хорошо знал, что на всю нашу роту приходилось 600 штук патронов. Много раз я принимал и сдавал их под расписку у старшины. В эту ночь наша рота была дежурной. Когда я докладывал дежурному по роте сержанту Лерману о возвращении из увольнения, подошел дежурный по штабу с приказом срочно направить в Брест вооруженного связного. Через пять минут связной сидел уже на лошади.
Все 600 штук патронов были розданы караульному наряду. Дождавшись, пока дневальный возвратился со старшиной соседней роты, который держал в руках журнал для записи и три обоймы винтовочных патронов, данных «взаимообразно», я пошел к своей койке и лег спать.
Проснулся от грохота взрывов. Оконный проем светился вспыхивающим буро-красным светом. С верхних нар прыгали раздетые красноармейцы. Сапоги и брюки я одел в коридоре. Схватив из пирамиды ручной пулемет Дегтярева и коробку с дисками, я выпрыгнул в окно в сторону Мухавца и бросился к мосту, что против Трехарочных ворот. Мой взвод находился на другой стороне Мухавца и путь к нему вел только через мост. Весь переменный состав полка размещался в бетонных помещениях в валах, отделяющих северную часть крепости от центральной, там же для них были поставлены палатки.
К мосту бежали с обеих сторон люди, но, вступив на него, тотчас же падали убитыми. Откуда немцы вели ураганный огонь по мосту - было еще непонятно. В воздухе ревели черные самолеты, еле видные на сером фоне неба. Я спустился к воде, но почувствовал, что с пулеметом мне не переплыть. В это время напротив Белого дворца в реку съезжали три танкетки-амфибии 75-го Отдельного разведывательного батальона и за каждую из них держались красноармейцы, по одному или два человека. Я побежал в их сторону, надеясь тоже зацепиться, но их больше не было. Эти же, добравшись до противоположного берега, огибая валы, исчезли в направлении Кобринских ворот. Я побежал обратно к мосту. У меня тогда мелькнула мысль, что если я не попаду к своему взводу, то я не выполню ни воинского, ни комсомольского долга.
По другой стороне Мухавца мне навстречу бежала группа из 4-5 человек. Мы поравнялись против пекарни, расположенной тоже в земляном валу. Расстояние было небольшое, и меня поразила их форма. В следующий момент я лежал на земле, а сквозь листву ивняка, растущего вдоль берега, били автоматные очереди.
Некоторое время я лежал не шевелясь, скрытый небольшим бугорком земли. «Вот они - немцы!» Надо подготовить пулемет. Я чуть не заревел от досады, когда обнаружил, что диски без патронов. Как я не видел раньше? Ведь с патронами они гораздо тяжелее, но вот в горячке и не заметил. Выходило, что я безоружный, и потому надо было возвращаться в казарму, узнать, где патроны и вообще, что делать дальше, если уже немцы тут.
Очутившись в казарме, я не знал, к кому обратиться. Из средних командиров был только один младший лейтенант. По его виду было заметно, что он еще и сам не разобрался в происходящем.
Из построившихся в коридоре красноармейцев быстро выбирали неодетых и полуодетых и отсылали в комнаты для приведения себя в порядок. Всем распоряжались младшие командиры-комсомольцы. Строй был шумный. Красноармейцы разбивались на группы, занимали оборону у окон. Вооружены были только винтовками со штыками, но без патронов. В казармах со стороны Мухавца появились первые раненые и убитые. С противоположного берега враги стреляли по окнам из автоматов.
В комсоставские дома, расположенные за Мухавцом, посылали связных, но все они погибали. Скоро стало очевидно, что связаться с командирами, жившими там, нельзя.
Первые патроны мы добыли уже около 6-7 часов утра. Стало известно, что недалеко от нас, где-то в казармах 84-го стрелкового полка, находится склад боеприпасов. Сержанты Н. Якимов, А. Гордон, красноармеец Саркисов и я отправились за боеприпасами. Вдоль дороги, ведущей к 84-му полку, ходили три броневика из 75-го Отдельного разведывательного батальона. Следуя один за другим, они двигались то вперед, то задним ходом. Из башен торчали небольшие пушки; под их прикрытием мы добежали до склада.
Там распоряжался какой-то старшина, указывая, где и что брать. Набив за пазуху гранат, захватив по нескольку коробок с запалами и по ящику винтовочных патронов, двинулись обратно. Справа горели постройки нашего хозвзвода, кругом шла стрельба. Упали Саркисов и Гордон, потом еще один боец. Все бросились на землю. Стреляли откуда-то сзади.
Броневики уже покосились, два из них горели.
У Трехарочных ворот стоял немецкий танк с крестом, башня его вращалась вместе с орудием. Очевидно, это он подбил броневики. Танк быстро скрылся. В течение дня еще несколько раз ходили в склад за патронами. У нас появились автоматы ППД и патроны к ним, несколько пистолетов.
Раненых направляли в подвал, расположенный под полковой санчастью. В первый день перевязывали почти нормально. У нас появились бойцы из других подразделений, стоявших в крепости. Часов в 10-12 утра обнаружили, что в бывшем костеле засели немцы. Их атаковали из дверей и окон казармы, расположенной по другую сторону от Трехарочных ворот. Атаку поддерживали винтовочным и пулеметным огнем из окон второго этажа штаба нашего полка. С другой стороны казармы, в районе Холмских ворот, шел ожесточенный бой; около полудня к атакующим присоединились и мы.
Перед этим со стороны 84-го стрелкового полка прибежали трое. Они передали чье-то распоряжение об атаке на костел и, между прочим, об устройстве окопов перед казармами со стороны Мухавца. Окопов так и не сделали, так как вся стена обстреливалась с противоположного берега.
Я бежал к костелу со второй очередью атакующих. Пространство это небольшое, еще вчера тут стояли, палатки, походные кухни, но сейчас их как и не бывало. От дерева к дереву перебежками дошли до стен. Многие падали, сраженные огнем неприятеля. Лежа у стены, перевели дыхание. Изнутри слышались крики, взрывы и выстрелы. Двери костела, обращенные в сторону 333-го стрелкового полка, были открыты. Туда вбегали и выбегали наши красноармейцы. Внутри костела стоял мрак, и в первый момент не видно было даже людей, а только красноватые вспышки автоматных очередей. Немцы засели на хорах, наши внизу.
Скоро глаза привыкли, и мне показалось, что их не так уж и много: 5-6 автоматов стреляли сверху. На крики у дверей я выскочил на улицу. Оказалось, фашисты выпрыгивали из окон и бежали по направлению к кустам, растущим вдоль тротуара. Мы открыли огонь. Кроме того, гитлеровцы наткнулись на колючую проволоку, скрытую кустами и отгораживающую территорию сада от дороги. Небольшая группа там, на хорах, поддерживала отход основных сил.
На обратном пути нас неожиданно обстреляли из казармы 33-го инженерного полка. Пролежав до темноты в промежутке между костелом и казармами, мы возвратились к себе, порядком возмущенные: «Виданное ли дело - стрелять по своим». Но здесь узнали новость: за стеной, в помещении нашей столовой, находятся немцы, которые и стреляли.
Наступила первая ночь войны. Особое внимание мы обращали на подходы со стороны развилки Мухавца.
Под утро получился казус. Со стороны 84-го полка, после усилившейся там стрельбы, раздался шум бегущих в нашу сторону людей. Приближались они из промежутка между зданием Белого дворца и концом казармы 84-го полка. Кто бежит? Наши? Немцы?
Темно. Все решается мгновенно. Крик: «Немцы» - и вдоль всей стены наших казарм затрещали выстрелы. Отчаянные крики подбегавших дали понять о страшной ошибке. Но об отходе группы бойцов 84-го полка нас должен был предупредить специальный связной. Жертвы были, конечно, напрасными. Утром 23-го появился какой-то человек в форме рядового, но видно было, что это командир. Потом мы узнали, что это полковой комиссар Фомин. Вместе с ним 2-3 красноармейца и один командир из кавказцев. Они доставили сюда несколько станковых пулеметов, один из которых установили на лестничной площадке у окна со стороны Мухавца. С этого дня у нас образовался как бы штаб обороны кольцевых казарм, появился командный пункт. Фомин все время находился в левом крыле в коридоре первого этажа.
Немцы, засевшие в нашей столовой еще в первый день войны, как мне кажется, были танковым десантом, потому что еще утром 22 июня танк раза три переходил мостик через Мухавец около Трехарочных ворот со стороны валов. К вечеру он был подбит орудийными выстрелами из северо-западного угла кольцевых казарм Цитадели. Подбитый, он стоял на противоположном от нас берегу метрах в 6-8 от края моста, в начале дороги, ведущей к пекарне.
Против засевших в столовой фашистов была выделена еще в первый день группа в 25 человек, которой командовал сержант нашей роты Лерман. В ночь на 23 июня Лерман с бойцами снял с подбитого невдалеке броневика пушку и снаряды и решил использовать эту «артиллерию» в атаке на столовую. Утром принялись за дело. Стреляли из пушки по окнам кухни и столовой. Весь израсходованный запас снарядов никакого результата не дал, так как все снаряды попадали в боковую стену оконного проема. Прямой атакой немцев выбить было тоже невозможно: окна помещения были заделаны железными решетками. Во всяком случае, сержант Лерман сделал все возможное для того, чтобы уничтожить засевших в столовой гитлеровцев. В это же утро Лерман получил ранение. Голова его и левая рука были перевязаны.
Из коридора бойцы проломали в стене отверстие в кухню. Кроме того, на полу в помещении штаба, находящегося во втором этаже над кухней, одна за другой были взорваны две связки гранат. Это облегчило Лерману выполнение задачи, и часам к 7 вечера ему удалось прорваться в кухню. Немцы были подавлены, а оставшиеся в живых, человек 9-11, взяты в плен. Одновременно были освобождены из лап гитлеровцев две или три женщины, неизвестно как оказавшиеся там. Из освобожденной кухни добыли кое-какие продукты: сахар, хлеб, сырую картошку и овощи.
Лерману во время операции помогал один красноармеец из 75-го Отдельного разведывательного батальона. Я не знал его фамилии. У него было желтовато-матовое красивое лицо монгольского типа, прямые черные волосы. Мы всегда называли его между собой «корейцем». Лерман был по национальности еврей, родом с юга (кажется из Одессы). Это был высокий, красивый парень, с вьющимися черными волосами, никогда не унывавший, разбитной. Рано утром 24 июня они оба собрали группу около 30 человек и с разрешения Фомина ушли разведать обстановку. В июле, находясь в плену, я увидел Лермана среди раненых, лежащих около сарая в лагере Бяла-Подляска. Обе руки его были перевязаны грязными бинтами, а на волосах лежали сгустки запекшейся крови. Мы оба очень обрадовались друг другу, так как наших из крепости было мало. Лерман рассказал мне, что их группу фашисты разбили с внешней стороны восточного вала в промежутке между пекарней и Кобринскими воротами. Очевидно, вскоре он был расстрелян фашистами, ибо недели через три его в лагере уже не было.
Еще 23 июня в подвале котельного отделения нам удалось сделать весьма радостное открытие. Мне было приказано поддерживать усиленным огнем очередную атаку Лермана на столовую со стороны Мухавца. Очень удобно было вести огонь вдоль всей стены казармы из входа в подвал котельного помещения.
Проникнув туда, мы - двое сержантов, один по фамилии Якимов, незнакомый красноармеец с автоматом ППД и я - увидели у окна верстак и два котла для водяного отопления. На верхних ступеньках лестницы расположились автоматчики и Якимов с гранатами и винтовкой, а я с другим сержантом, приподняв одну из железных дверей люка, установили пулемет в сторону валов. Открыв крышку котла, мы обнаружили воду, вкусную, свежую, наполняющую прохладой воспаленное горло и грудь. Через полчаса вода уже ведрами поднималась в первый этаж через пробитое в полу отверстие.
Не знаю, как бойцы, но пулеметы были обеспечены водой, а обитатели подвала - раненые, дети и женщины - в этот день впервые утолили жажду.
Начиная с 23 июня немцы неоднократно предлагали сдаваться в плен. Через мощные репродукторы они назначали для этого время и на этот срок прекращали минометный, пулеметный, артиллерийский огонь. Так происходило ежедневно. Гитлеровцы кричали о своих победах. Однажды они сообщили, что ими взят Минск, что, если мы и теперь не сдадимся, то будем уничтожены «огнем и мечом». Мы считали их сводки враньем. О сдаче в плен не было даже и мысли. На севере, за валами, идущими вдоль Мухавца, все время слышалась ожесточенная пулеметная и винтовочная стрельба вперемежку с артиллерийскими обстрелами. Мы были уверены, что это из Бреста к нам прорываются войска и что бой идет где-то уже у главных ворот (автор имеет в виду Северные ворота Кобринского укрепления).
Еще 22 июня над Брестом я видел 2 или 3 наших маленьких истребителя. Они очень долго вели бой с «мессершмиттами», но потом двое из них упали горящими.
25 июня во второй половине дня здание Белого дворца было занято немцами (это здание несколько раз переходило из рук в руки), в окне над входом болтался их флаг со свастикой. В тех местах, где немцам удавалось закрепляться, они вывешивали свой флаг: на красном полотне был большой белый круг, а на его фоне черная свастика. Первое время это красное, нераспустившееся полотнище сбивало нас с толку, и мы даже приняли его за наше, но потом поняли свою ошибку.
В этот вечер около Фомина собрались кое-кто из командиров. Обсуждалась возможность прорыва из крепости. Некоторые ссылались на вероятный успех группы сержанта Лермана, ушедшей накануне. Решили создать три ударные группы по 30-40 человек каждая и выходить в сторону Кобринских ворот. Начались приготовления. Так как мост все время обстреливался, то некоторые выбрали иной путь - форсировать Мухавец вплавь. Плыть в обмундировании и с оружием тяжело, поэтому из обломков столов и стульев, из остатков дверей, рам и других деревянных частей делали плотики.
В 12 часов ночи тронулись. Фомин на прорыв не ходил. Я бежал с группой, которая прорывалась по мосту. Внезапно кругом стало светло, как днем. Немцы обнаружили нашу переправу, поднялась ожесточенная стрельба. Я упал. Вокруг меня лежали трупы.
Где-то справа, за пекарней, слышались крики вперемежку с автоматной стрельбой и гранатными взрывами, доносились отдельные винтовочные выстрелы. Вскоре появились бойцы, бегущие обратно. Прорыв не удался. По одному, по два возвращались красноармейцы в казарму. Стало ясно, что наших поблизости нет. Многие из прорыва не вернулись. Не вернулся и мой близкий друг, сержант Якимов.
Немцы применяли чучела. Их выставляли в траве, в кустах, на валах за Мухавцом. Чучела были сделаны очень искусно, они перемещались и по окраске имитировали живых солдат. Здесь же впервые я убедился в меткости наших снайперов. Помню, как один худой веснушчатый паренек-красноармеец с остроносым лицом лежал на груде матрацев у окна и время от времени прикладывался к прицелу самой обычной винтовки, даже не снабженной оптическим прицелом. После выстрела он снимал с себя фуражку с красным околышком пехотинца и вытирал ею потный лоб. Как-то я обнаружил фашиста, приспособившегося за толстым деревом на валу за Мухавцом. Враг был хорошо замаскирован. Он вырубил в стволе у самой земли треугольник и стрелял, не высовываясь из-за дерева. Я указал на него красноармейцу, хотя, откровенно говоря, сомневался, что боец без оптического прицела уничтожит этого фрица. Но он сказал, что на этом расстоянии можно и так попасть. И действительно, спустя некоторое время снайпер прицелился и выстрелил. Сейчас же за стволом дерева взметнулось и рухнуло тело врага. Мы все были поражены мастерством этого неказистого на вид паренька.
26 июня утром, после ожесточенного артиллерийского огня, немцы пошли в атаку со стороны казармы 84-го полка. Пулеметным и винтовочным огнем атаку остановили, хотя некоторые из фашистов уже находились метрах в 100 от нас. Часть из них бежала за здание Белого дворца.
Казалось, война продолжается вечно, и никакой другой жизни не было. Мучили голод и жажда. В кошмарных промежутках сонного забытья мне часто представлялся наш большой семейный ведерный самовар, который я видел в последний раз лет 15 назад. Мне снилось, что, сняв крышку, я один через край выпиваю его.
Было еще светло, когда я предложил Фомину добыть воду, как мне казалось, верным способом. Я наткнулся на краскораспылитель, применявшийся у нас в маскировочном взводе инженерного полка для камуфляжа, и решил, что если опустить конец приемного резинового шланга в Мухавец, а сам аппарат поставить в подвале, то получится своеобразный насос, постоянно подающий воду. Комиссар одобрил план и приказал выполнять.
Я, Гордон и еще один старший сержант взялись за дело. От казармы до воды метров 15. Против окон кухни и недалеко от входа в подвал котельного отделения лежал кусок резинового шланга, при помощи которого когда-то мыли картошку. Он был частично завален обломками кирпича и земли. Гордон со старшим сержантом притащили его в подвал. Так как конец его был прижат обломком стены, то им пришлось часть шланга отрубить. Приспособив шланг к пульверизатору, оставалось лишь выбросить его конец в воду, пришла моя очередь действовать. Вылазки делались только во время артиллерийского обстрела, когда все заволакивало дымом и гарью. Аппарат поставили у подножия лестницы в подвал. Всю длину шланга высунули на поверхность земли. Когда начался обстрел, я схватил конец шланга и побежал через дорогу к Мухавцу. Скатившись с берега, бросился к воде и, не добежав метров двух до нее, почувствовал, что потерял конец шланга. Я вернулся, нашел его и стал тянуть, но он оказался коротким и до воды не доставал.
На обратном пути, поднимаясь по осыпающемуся откосу, я почувствовал крепкий удар по затылку. Последовал взрыв, и... наступил провал.
Очнулся я от холода и озноба. Темнота. Где-то и стороне пунктирные линии трассирующих пулеметных очередей. Над головой не то крыша, не то стропила, рядом узкая высокая стена. А главное - тишина. Перед глазами чье-то черное волосатое лицо. Мучительно хочется пить. Волосатый исчезает, но скоро опять появляется и дает воды. Потом он уходит, опять возвращается и смачивает водой мне голову. Что-то говорит, но я не слышу, и мне нее равно. Постепенно я понял, что это Гордон и что я оглох. Мы лежали под мостом среди каменных глыб и свай. На правой ноге у меня не было сапога, а около щиколоток лежала повязка из куска материи, одна штанина оказалась отрезанной до колена. Я наметил также, что брюки в крови, а сам в грязной нижней рубашке.
Через некоторое время с великими усилиями по обломкам досок и балок мы перебрались на другой берег Мухавца. Дальше двигались черепашьим шагом, по грудь в воде. Мы думали, что ветви ивы, растущей вдоль берега, помогут нам укрыться, но ноги цеплялись за корни, находившиеся под водой. Не было сил идти. Винтовку, единственную на двоих, не бросали. От Гордона я смутно понял, что в казармах дела плохи. В этот момент Гордон был сильнее меня и честно старался помочь; он не отставал и был рядом. Невдалеке лежало срубленное дерево с густой листвой. Подползая под его сучья, я почувствовал удар в левый бок и опять потерял сознание.
Очнулся быстро, потому что лежал около дерева и где-то, как мне показалось, высоко над головой стояли фигуры с засученными рукавами и автоматами. Вскоре к нам подошли немцы. Я двигался, держась за Гордона. Привели нас в широкую длинную траншею, вырытую еще до войны в земляном валу для учебной стрельбы из винтовки, и поставили у щита в конце траншеи, где раньше находились мишени. Шагах в десяти стояло с полдюжины автоматчиков и с ними не то унтер-офицер, не то фельдфебель. Нас было человек 7-8.
После какой-то команды немцы встали в ряд, разговор прекратился. Было похоже, что они собирались расстреливать нас. Никто не выражал страха. Все были серьезные, внешне даже безразличные. Только чувство тоски и обиды да нахлынувшую отчаянную злобу на стоящие впереди фигуры врагов можно было прочесть на суровых лицах моих товарищей. (Бывший рядовой приписного состава 33-го инженерного полка П. А. Скепко вспоминает: «Все наши бойцы очень любили И. И. Долотова. Он был не только отличным командиром, но и прекрасной души человеком. Он удивительно умел подойти к каждому из бойцов, поговорить, помочь и советом и делом. Я с ним встретился, уже будучи в плену, где нас, советских военнопленных, держали под открытым небом, без пищи и воды.
Вид у Долотова был страшный: черный, похудевший, обросший густой щетиной, он еле держался на ногах от ран и истощения. Только глаза его хорошие были прежними. Мы договорились, что сообщим родным о судьбе каждого из нас, если останемся живы. Но через несколько дней от нас гитлеровцы отделили большую группу пленных и куда-то угнали. Среди них оказался, по-видимому, и Долотов. Больше я его не встречал»).
Затем нам принесли 2 или 3 буханки хлеба и целый куль с сухой воблой. Один из наших бойцов ушел и скоро вернулся в сопровождении автоматчика, неся ведро с водой. Через несколько часов нас погрузили в грузовик, скользкий от крови, и мы очутились на поле, огороженном колючей проволокой, вблизи Бяла-Подляски.
Как-то, лежа на сырой картофельной ботве у сарая, я вдруг почувствовал легкое головокружение и внезапно стал все слышать. Был бесконечно рад, что ко мне вернулся слух.
ОФ МГОБК, оп. 33, д. 1, лл. 117.

_______________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011