Письма
Страница 1
|
||||||||||
День Победы / сост. А. Быстров - Москва, 1985. Завещание
Мой дорогой сын!..
Когда ты будешь читать это письмо, пройдет много лет, отгремит война и на освобожденной земле зацветет снова счастливая и радостная жизнь, какая была до войны.
Когда ты был совсем-совсем маленьким, лежал еще в качалке и сквозь сон улыбался, мы с мамой думали, что ты счастливый, что тебе не придется переживать того, что переживал я в детские годы. Я думал вывести тебя в люди и радовался твоим первым словам, твоим первым мыслям. Пришли дни пагубной войны, и ты с мамой поехал в эвакуацию за Волгу, спасаясь от смерти, от детоубийц, а я пошел на защиту Отечества. Ты, наверное, как сквозь сон припоминаешь последнее прощание в марте 1942 года в чужой хате станицы Кайсацкой. Ты долго ждал меня и не дождался.
Я, как и сотни, тысячи других отцов, погиб в борьбе с заклятыми врагами немецкими фашистами, которые напали на нашу страну, нарушили мирную жизнь, принесли много горя нам.
Но я умираю, глубоко уверенный, что ты, мой любимый сыночек, будешь жить в свободной цветущей стране стране социализма, будешь учиться в советской школе, самостоятельно выбьешься в люди и будешь узнавать из истории про дни Отечественной войны, читать рассказы про самоотверженные подвиги героев войны. И ты, мой любимый сыночек, не покраснеешь за меня, за своего отца, а сможешь гордо сказать: «Мой отец погиб в борьбе за будущее счастье, верный присяге и Отечеству». Я в жестокой борьбе с фашистами своей кровью завоевал тебе право на счастливую жизнь.
Знай, мой любимый сыночек, что и моя кровь оросила землю, по которой ты можешь ходить, строить счастливую жизнь, о которой я так мечтал.
Пройдут годы, десятилетия, могилы врагов зарастут бурьяном, чертополохом, а нам, защитникам, свободная Родина построит великий памятник Победы. Смотри на него и вспоминай меня. Прочитай это письмо и то, что не поймешь, спроси у мамы она тебе расскажет. Ты шагай вперед, борись за лучшую жизнь, а если твоему любимому Отечеству станет угрожать враг, будь достоин меня, своего отца. Не пожалей жизни за свою Родину.
Целую тебя, мой любимый сыночек, на всю жизнь крепко, крепко.
Твой отец Григорий Алексеевич Тарасенко.
...В полевой госпиталь на Сталинградском фронте привезли с передовой раненых. Был среди них и лейтенант с тяжелым ранением. При нем в обложке партбилета оказалось неотправленное письмо без адреса.
Медсестра Антонина Худякова пробежала его глазами и, взволнованная, в слезах, заторопилась в палатку. Но ей сказали, что политрук Тарасенко только что скончался.
Многие годы после войны А.В. Худякова разыскивала его сына, Гарика, чтобы передать ему завещание отца. Она нашла его спустя полтора десятка лет: юноша уже служил в армии.
Потом он рубил уголь в Донбассе, окончил юридический институт, был прокурором города Нерюнгри. Теперь работает в бюро жалоб Харьковского областного комитета народного контроля.
Я держу в руках обложку от партбилета его отца лейтенанта Тарасенко. Суровая ткань с тиснением «ВКП(б)»... Следы запекшейся крови... О многом переговорили мы тогда с Гарри Григорьевичем! Он был взволнован. Я тоже. И все-таки записывал за ним. Опять до утра не сомкну глаз; будет сильно биться сердце, буду думать и думать... Ведь то прощальное письмо отца всегда волнение! Как встреча с ним самим. Сколько лет минуло, я уже теперь старше его, а отец всегда остается отцом.
Он ушел на фронт, когда я был совсем маленьким. Практически и не помню его. Знаю только по фотографии и по рассказам матери. А когда читаю письмо, словно вижу живым, слышу его голос.
Когда мне передали, и я прочитал отцовское завещание, до рассвета пролежал с открытыми глазами, в полном смятении. Я служил тогда в морской авиации на Дальнем Востоке. Возвращались из ночного полета самолеты, садились на притихший аэродром... Но я не слышал гула их турбин. Я вспоминал свое детство. Красивые места у нас в Гуляй-Поле! Золотая хлебная степь, зеленые сады, высокое чистое небо. Весной цветут вишни и яблони. Просыпаешься, а ветка, вся белая от душистых соцветий, стучится в твое окно. И мне все казалось: это отец пришел с войны и просится к нам.
Но он не вернулся: ни в год Победы, ни после. А я все ждал. Ждал отца-героя. Мне так хотелось, чтобы он был рядом! Чтобы все видели, какой у меня папа! Уже вырос, а все надеялся... И вот письмо, рассказ Антонины Васильевны. Конец, некого больше ждать. Потом мы с мамой узнали, где отец похоронен.
А жизнь шла своим чередом. Так же, как и прежде, колосились хлеба, цвели сады, кружилась голова от счастья видеть исцеленную трудом и любовью землю, высокое и чистое небо над ней, прибранные, опрятные хаты... Сердце, измученное печалью, жадно принимало красоту жизни: сначала детство, потом юность требовали своего. Армия, работа, учеба, любовь... Тяжелое послевоенное время. И все же радостная пора!
А еще вспоминался холодный, завьюженный полустанок. Я, закутанный в платок, стою у перехода, путь мне преградил товарняк с танками на платформах. Солдат-охранник что-то кричит мне, улыбаясь, но я не слышу уши закутаны. «Может, это мой папа? Может, он не узнает меня?» вдруг думаю я встревожено. Солдат протягивает мне селедку, и состав трогается.
Нет, это не папа... Папа, конечно, сразу бы спрыгнул и подбежал ко мне... И я остаюсь один среди огромного чужого пространства зима, кругом бело и пустынно, лишь несколько хат у меня за спиной.
Я тогда еще не понимал, что такое война, не понимал, почему мы уехали из своего родного дома, с Украины. Но знал, вернее, чувствовал: необходимо жить так, как живется; очевидно, так надо, никуда не денешься, хоть и голодно и холодно... Полустанок тянул к себе. Придешь и стоишь, глядишь на проходящие поезда. Видно, сердце у несмышленыша-малыша все же надеялось увидеть среди ехавших солдат своего отца. Вдруг один из них вскрикнет, остановит поезд конечно, остановит! и подбежит ко мне, обнимет, подкинет высоко в воздух? И все будет хорошо. Сын станет весело смеяться, а отец дуть на его покрасневшие, закоченевшие от холода пальцы.
Но поезда шли и шли мимо, а солдаты ехали молча и даже не махали рукой...
Я грустно гляжу вслед удаляющемуся эшелону, даже забыв про подаренную селедку и про то, что очень хочется есть. Нет, это опять не мой папа...
С этой накрепко запечатленной в памяти картины я и помню себя. И вдруг чудо! Отец все-таки приехал! Нет, я не встретил его на полустанке. Я простудился и лежал в жару, когда он нашел нас с мамой на квартире, где мы жили в эвакуации.
Он слышал, что мы где-то здесь. Расспрашивая встречных, обойдя многих эвакуированных, отец все же отыскал нас. Мать он застал в отчаянии - у меня были корь и воспаление легких, жизнь во мне еле теплилась. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не отец: он привел врача, добыл лекарства, трое суток
не отходил от меня... И я пошел на поправку. Так он второй раз дал мне жизнь. Похоронку мы получили уже в Киргизии. «Погиб смертью храбрых...»
Мать работала ветеринаром одна на несколько хозяйств. Ее ценили, мы уже не голодали. Но как только освободили от немцев Левобережную Украину, мать заторопилась домой, в Гуляй-Польский район Запорожской области, где она живет и поныне. «Полина, куда ты едешь? Там разорено все», отговаривали ее люди, с которыми мы успели сродниться. «Нет, ни в какую не отступала мать. Я должна быть дома: вдруг муж жив и вернется? Где он будет нас искать по свету?»
Долгие годы мы жили надеждой, ждали. Как и раньше, ходили волной хлеба на очищенных от снарядов и осколков полях, цвели новые, подросшие сады. Но никто не постучался в наше окно. Переданное нам письмо было последней весточкой от отца. Поздней. Горькой. Она долетела до нас через много лет и осталась с нами навсегда - его слова, его мысли, его чувства.
Письмо отец написал на случай своей смерти, но каждое слово в нем полно веры в Победу. Он не гадал, он просто знал, что фашистов прогонят, его сын будет жить, как жил он, на своей земле, среди своих людей.
Они, наши родители, были детьми революции. Чувство свободы, хозяина своей земли делало их счастливыми. Они строили, учились, учили неграмотных, поднимали первые колхозы... Сын бедняков, мой отец стал учителем: он преподавал историю в сельской школе и новую историю прямо по горячим ее следам.
Они с матерью назвали меня Гариком в честь легендарного борца за свободу итальянского народа Гарибальди. Так они, молодые, переполненные новизной жизни, хотели выразить то, что распирало их сердца - сердца свободных и красивых людей. Так разве мог Гитлер отнять у них эту радость жизни? За нее отец не пожалел себя.
Он уходил в бой с верой, что мир, который придет после войны, будет долгим: мир для людей, для его дома, для его сына. И все сбылось. Не артиллерийская канонада - ворчливый гром перекатывается сейчас над головой. Не вспышки орудийных залпов освещают небо всполохи урожайного лета. Не бомбы сыплются на землю счастливые дожди проливаются па притихшую ниву... Мой сынишка стоит, подставив под сверкающие струи ладошки. А мне вдруг видится: стоит малыш, закутанный в тяжелый платок, на зимнем полустанке, а на ладони у него мерзлая солдатская селедка...
Нет, нет. То давно прошло! Но отчего же все чаще в сердце тревога? Наш разум и наша воля сдерживают безумцев, пытающихся разжечь на земле атомный пожар. В ядерной войне нельзя победить. Она не оставит ни выигравших, ни проигравших. Победить должен здравый смысл - не допустить катастрофы. Мой отец был учителем истории. А она свидетельствует: пули счастья не приносят. Поэтому перед лицом ядерной опасности люди не должны молчать.
Мы не стремимся к войне. Мы желаем растить хлеб, воспитывать детей, радоваться солнцу. Мы не собираемся писать своим сыновьям предсмертных писем! Я вырос сиротой. Мой отец тоже вырос сиротой: у него кулаки убили мать - она была связной в отряде ЧОН.
У меня два сына. Они первые в нашем роду дети, которые растут при отце и матери, как и должно быть. Ведь не зря говорят: у ребенка две руки для того, чтобы одной держаться за мать, другой за отца. Наши погибшие завещали нам землю, завещали нам жизнь, завещали Отечество. Ведь мы - их наследники. Поэтому нам все это надо сберечь: и колос в поле, и ветку у окна, и песню над вечерней речкой. Посмотрите, какой сегодня светлый день! Гарри Григорьевич взглянул в окно, потом еще раз на отцовское письмо и задержался на последней строчке: «Целую тебя, мой любимый сыночек, на всю жизнь крепко, крепко...» В. Бадов
_____________________________________________________________
Из письма лётчика Николая Камырина брату - лётчику Николаю Камырину
Здравствуй, братуха! Шлю тебе боевой командирский привет. Нахожусь на Западном фронте и бью
фашистских шакалов. Работаю вторым пилотом. Недавно я вернулся из второй жестокой атаки и уловил сегодня минуту, чтобы написать тебе, дорогой. Наша эскадрилья беспощадно уничтожает вражеские самолеты, выполняя приказ командования. Во время второй атаки наша машина стремительно неслась навстречу фашистскому самолету, чтобы в единоборстве уничтожить его. Но нас ожидало разочарование. Когда враг был от нас совсем близко, другой летчик нашей эскадрильи убил фашиста. Стервятник с дьявольской свастикой воспламенился и, окутанный дымом, грохнулся о землю. Ваня, будешь писать родным, передай от меня привет и сообщи, что их сын Николай храбро сражается за Родину, за родную землю, за народ... Не щадя сил и жизни, я буду драться с врагом до полного его уничтожения. Смерть германским фашистам! Мы их уничтожим, победа будет за нами. Будь здоров, обнимаю. Твой брат Николай Камырин. 1941, июнь.
Ответ Николая Камырина брату
Привет, Коля, благодарю за письмо. Ты молодец! Горжусь тобой, смелый летчик! Я также привел
свою боевую машину в полный порядок. Я полон ненависти к врагу. Чувство долга перед Родиной влечет меня на поле боя. Когда я получу боевой приказ, мы с тобой не подкачаем, мой братыш. Бей обнаглевшего зверя до конца! Мы победим! Иван Камырин. 1941, июнь.________________________________________________________________
Из писем ленинградки Марты Сизовой родителям
8 ноября 1941 года.
...Спасибо, дорогая мамочка, за то, что ты пишешь такие бодрые письма. Они поднимают дух и
придают новые силы. Ты ведь всегда была настоящей советской женщиной. Поздравляю тебя с выдвижением на премию за отличную работу и помощь бойцам Красной Армии. Я, мамочка, тоже стараюсь быть впереди. Вот уже два месяца я являюсь бойцом санитарной команды. Два раза в неделю в течение суток наша команда дежурит в институте... Мамочка, меня избрали комсоргом факультета. Работы хватает. Подписалась на заем - на 50 рублей. В ночь с 6 на 7 ноября я несла почетную вахту: дежурила на вышке института (а во время тревоги - на чердаке). Приятно, что доверили такой важный пост. Фашистские звери пытались помешать нам праздновать 7 ноября. Но это им не удалось. Наши зенитчики отогнали немецкие самолеты от города. Артиллерийский обстрел тоже не дал гитлеровцам ожидаемого результата. Обстановка, в которой вот уже два месяца находимся мы, ленинградцы (я, мамочка, уже считаю себя ленинградкой), научит всему: и терпению, и выдержке, и спокойствию. Я тебе, мамочка, даю комсомольское слово, что буду стойкой до конца, буду твердо переносить все трудности и лишения. Уверена, что наши победит, выгонят проклятых фашистов, и мы встретимся и заживем снова вместе. Ты, мамочка, всегда понимала меня и сейчас поймешь, мы с тобой люди одного склада. 10 ноября.
Стипендии мне вполне хватает. Мамочка, деньги твои получили. Большое спасибо. Мы их бережем.
Женя купила мне рейтузы, а себе свитер бумажный. Я купила себе калоши на венском каблуке, ботиков не могла найти. Мамочка, Женя носит твой костюм. В нем она еще больше на тебя похожа. Мы вам готовим подарки. Папе купили хорошее портмоне и копим папиросы. Маме копим чай (нам дают двенадцать с половиной граммов чая в месяц, а на двоих 25 граммов). Папа, почему ты молчишь? Совсем забыл своих дочек. Мамочка, несмотря на все трудности, которые приходится здесь переносить, я ничуть не раскаиваюсь, что уехала учиться. Только ты не скучай. Береги себя и папу. За меня и Женю не беспокойся: мы постоим друг за друга. Я буду беречь Женю: ведь она слабее меня. Ну, пока до свидания, мои милые. Хочется вам написать много-много, но мысли бегут так быстро, что не успеваешь писать. Встретимся поговорим обо всем. Целую крепко, крепко. Марта.
Странички из "Дневника" Марты читайте в разделе ДНЕВНИКИ ________________________________________________________________
Письма учителям школы № 324 г Москвы
В Колпачном переулке Москвы стоит старый четырехэтажный дом с узкими продолговатыми
окнами. Когда-то здесь была школа № 324, директором которой работал прекрасный педагог Михаил Иванович Горбунов. Его рабочий кабинет, как и сердце учителя, был открыт для каждого. В школе работали преподаватели Н. П. Антропов, С. Е. Евдокимов, К. П. Жданова, С. Н. Красников, Е. А. Редькина. Каждый из них оставил добрый след в памяти их учеников. Даже в дни войны в этой школе не нарушалась замечательная традиция: каждый год в конце января устраивались вечера встречи выпускников. Рабочие, инженеры, студенты, фронтовики, случайно оказавшиеся в тот день в Москве, как бы держали отчет перед учителями и своими младшими товарищами. Затем директор брал стопку писем от тех, кто не смог приехать на встречу, и читал их вслух. А письма шли со всех фронтов. Какой в них заряд бодрости, какая вера в победу! И сколько волнующих слов благодарности любимым учителям. Здесь публикуются некоторые из этих писем. Уже давно нет в живых Михаила Ивановича Горбунова. Но он жив в памяти и сердцах его питомцев. Не пропало то разумное, доброе, вечное, что посеяли учителя в своих учениках. Нет и 324-й школы в Колпачном переулке. Ее номер присвоен школе-новостройке в Гагаринском районе столицы. Так пусть же комсомольцы, пионеры, все ученики и учителя этой школы достойно берегут и приумножают честь 324-й. ___________________
1941 год, 3 июля.
Комсомольский привет директору и коллективу школы от бригады комсомольцев, выехавших на
рытье окопов! 2 июля в 2 часа 10 минут мы выехали с Киевского вокзала Москвы. Разместились в теплушке очень хорошо. Настроение бодрое. Сейчас находимся в 260 километрах от столицы, на станции Сухиничи, Смоленской области. Держим направление на юго-запад. Конечного пункта поездки не знаем. Но куда бы ни приехали (даже на фронт), будем работать, как должны работать комсомольцы, когда Родина в опасности. Командир Ордынский. Политрук Юрий Шалаев.
Бойцы: Цветков, В. Шанаев, Кислюк, Кодыков,
Богословский, Макаров, Корнух, В. Горбунов, Зюзько, Каменецкий, Старостин, В. Якунин, Баленин, Сергеев, В. Колтун, Гуревич, Добычин, Д. Ермоленко, Сиволап, Саломанкин, Списков, Штирбу, Кантер. ___________________
22 июля.
Нахожусь в Переславле-Залесском, учусь в школе младших авиаспециалистов. 18 июля - памятный
день моей жизни: принял присягу на верность Родине и рабоче-крестьянскому правительству. В. Озолин.
___________________
25 декабря.
Михаил Иванович! Вы, конечно, будете удивлены, получив это письмо. Вспомните 1938 год, я
училась в 7-м классе. С той поры много прошло времени. Работала в органах связи. Когда началась война, меня не брали на фронт, говорили: еще мала. А потом все же взяли. Прошла школу разведки и через два месяца попала на фронт. Помню, Клавдия Петровна требовала от нас хорошего знания карты. Теперь я поняла, как она была права. Карта - первая сестра разведчика. А как пригодился немецкий язык, который преподавал нам Сергей Алексеевич. Часто вспоминаю лыжные вылазки... Ночь. Тишина. Луна спряталась за тучу. Из-за леса тихо выскользнули лыжники. В разведку! У каждого из нас за спиной верный друг - автомат. Зорки глаза разведчика: все запомнят, все высмотрят... Задание выполнено, иду отдохнуть. Но что-то не спится. Вспомнилась школа. И вот решила написать... Гвардии лейтенант Я. Константинова.
___________________
28 июля.
Здорово я обрадовался, получив ваше письмо, Михаил Иванович. До этой минуты думал, что школа
где-то далеко-далеко, и я учился в ней очень давно. Но прочитал письмо и словно посидел за своей партой... Признаться, я с облегчением вздохнул, когда получил на руки аттестат, учиться жутко надоело - это мне тогда так казалось. А теперь - честное слово! - с каким наслаждением решал бы самые трудные задачки по математике, потел бы над физикой! Это такое замечательное дело - учиться! Не писал я вам единственно потому, что не было времени. В полковой школе, где учусь, занимаемся по 12 часов в день. Я в минометном взводе. Насчет учебы скажу так: не отличник я только из-за огневой подготовки, имею лишь «хорошо» - трудновато мне стрелять из-за плохого зрения... Ваш ученик, а теперь командир РККА В. Фролкин.
___________________
1942 год, 21 февраля.
Запомнил я встрепку, которую дали мне на комсомольском собрании 6 мая 1940 года. Михаил
Иванович, заверяю, что свою школу Морозов не опозорит в бою. Уважающий Вас Виталий.
___________________
1943 год, 23 февраля.
10 февраля 1942 года я прибыл к месту назначения. Примерно недели две были в обороне, а
потом, как члена ВЛКСМ, меня направили учиться на младшего командира. В это время наша дивизия попала в окружение. Пришлось пережить и холод, и голод. Поели лошадей, варили даже их кожу. Собрав все силы, пробились к своим. 27 августа двинулись в большое наступление и погнали фрицев. К концу операции опять угодили в окружение. Пять суток почти ничего не ели. Головы из окопов поднять было нельзя. На нас сыпались снаряды, мины, бомбы, «кукушки» не давали покоя. Вылезали из окопов только ночью. В ночь на 1 октября пробили узкий проход и стали выходить из адского окружения. Отдохнув несколько дней, направились вновь занимать оборону... 3 октября я получил карточку кандидата ВКП(б). С большевистским приветом Григорий Кислюк.
___________________
27 февраля.
...Приехав на днях со спецзадания, получил ваше письмо. Не представляете, как обрадовался...
Дорогой учитель! Можете передать всем: Волков помнит свою школу и никогда ее не подведет. С командирским приветом ваш «школьник» Виктор Волков.
___________________
29 июля.
...Про школу вспоминаю буквально все: и испытания, и билеты, что мне доставались, и будничные
уроки, и то, как бегали мы по звонку тревоги на свои посты, и раздевалку, и мешок для галош... Расскажу о себе. Год проучился в университете, на химическом факультете. На втором курсе не пробыл и трех дней, как призвали в Красную Армию. С 5 июля в непрерывных боях. Сейчас я гвардии лейтенант, командир первого огневого взвода. Пушки у нас замечательные - 76-миллиметровые, образца 1942 года, тяга - американские автомобили «шевроле». 15 числа мы пошли в наступление. Первой заговорила «катюша». Кто слышал и видел ее, тот знает, что это такое. «Катюшу» поддержала артиллерия всех марок. Я много читал о войне, но такого не представлял. Это продолжалось три часа. Думаю, что у фрица по спине забегали мурашки, когда наша пехота пошла в наступление. Мы на своих «шевроле» еле за ней поспевали. В одной освобожденной деревне нас встретили мирные жители. Сердце взволнованно заколотилось. Целых два года они не видели своих. И, представляете, ничего не слышали о разгроме немцев под Сталинградом... Посадил я мальчугана к себе в кабину, прокатил на «шевроле». Пишу это письмо уже третий день. То с наблюдательного пункта передадут команду: «По местам!», и мы начинаем стрелять по обнаруженной цели, то пройдет дождь... Времени свободного очень мало. Иной раз принесут обед, а есть имеешь возможность спустя три-четыре часа. Сегодня снова меняем огневую позицию. Едем вперед, на запад. А. Гецов.
___________________
6 августа.
На днях пришлось опять встретиться с танками врага. Мой орудийный расчет в этом бою подбил
немецкий танк «тигр». Через наши боевые порядки фашисты не прорвутся! Там, где гвардия наступает, враг не устоит, там, где гвардия обороняется, враг не пройдет. На этом, дорогой Михаил Иванович, кончаю, нет времени, пишу в окопе. Ваш Тошка (Цветков).
___________________
1944 год, 11 января.
Война помешала нам собраться в полном составе 25 января у Михаила Ивановича! Но и те, кто
далеко от Москвы, в этот день мысленно перенесутся в дом № 4 по Колпачному переулку. Уверен, что никому не придется краснеть за питомцев 324-й школы. Можно было бы и подробней рассказать о себе, но пока еще не время... Много воспоминаний будет в час нашей встречи, а он не за горами! До скорого свидания, товарищи! Виктор Шанаев.
___________________
25 января.
В 1941 году служил на границе около Гродно. С первых часов войны участвовал в боях. Меня
контузило от взрыва бомбы. Около месяца не мог говорить. В таком состоянии попал в плен. Это какой-то кошмар! Несколько раз был на волоске от гибели. Когда немцы стали отступать, я убежал, прятался неделю в болоте, ожидая подхода наших частей. Сейчас снова в рядах Советской Армии. Пишу вам из сосновых лесов Белоруссии, по которым мы победоносной поступью продвигаемся вперед. Ваш воспитанник Алексей Мечев.
___________________
2 марта.
Лежу в госпитале в Москве. Подшибли 25.12.43 в ногу. Во фронтовом госпитале меня перевязывала
и накладывала гипс операционная сестра Валентина Петровна Алехина. Училась в нашей школе. Игорь Кузнецов.
___________________
7 апреля.
Дорогая Клавдия Петровна Жданова, здравствуйте! Быть может, вы уже забыли двух подружек из
7-го класса «А»: одну с белыми косичками Валю Шакарову, а другую с каштановыми меня, Киру, которых вы часто называли «курносыми». В далекую уральскую деревеньку «забрела» газета, в которой была заметка о 324-й московской школе. Прочитала я эту газету, и защемило сердце. Вспомнила детские годы, любимых учителей. Кажется, перебрала в памяти каждый день, проведенный в родной школе. Захотелось написать, отозваться, поблагодарить. Пишу вам, а не Михаилу Ивановичу, потому что неудобно писать директору - ведь в школе я ничем не отличилась. Только вступила в комсомол, не успев даже проявить себя в организации, и пришлось уехать на Урал. Когда мы, комсомольцы, в июле сорок первого года несли ночное дежурство, я слышала разговоры старшеклассников: «Как жаль расставаться со школой»; «Сколько хорошего останется в памяти»; «Будет, чем вспомнить восьмой, девятый и особенно десятый классы». А мне и не пришлось побыть на правах старших в своей, московской школе. Вы-то знаете: часто случались у нас, учеников, срывы, неправильные поступки. Из-за этого учителя портили свои нервы. Но ведь это были ошибки, на которых мы и сами учились. А теперь вот и я выпускница. Сейчас мне 17 лет, юность впереди и успехи впереди. Те, кто старше нас на два-три года, стали героями Отечественной войны. Мои ровесники станут героями послевоенного строительства. Клавдия Петровна, я тоже готовлюсь для будущей борьбы. Но я часто нуждаюсь в моральной поддержке. Порой нужен хороший совет старшего друга, товарища, совет любимого учителя, который знал бы меня как свои пять пальцев. Остаюсь искренне любящая вас.
Кира Лапикова.
___________________
15 декабря.
Дорогие мои учителя! Большое спасибо за все, чему вы научили меня в школе. Полученная закалка
пригодилась в боевых порядках стрелкового подразделения, с которым я прошла, не отставая от других, от Волги к Дону, Донцу, Днепру, Бугу и Висле. Сначала была рядовым бойцом, затем младшим командиром, а теперь офицер. В 1942 году зимой в одном из боев на Западном фронте собрала я раненых в воронку, перевязала, жду, пока стемнеет, чтобы отправить их в тыл. И сюда-то, в воронку, под обстрелом приполз полковой почтальон, газету принес фронтовую и два письма мне из Москвы. Мама пишет: «Не простудись, смотри, не сиди на земле, ноги не промочи...» Читаю бойцам вслух письмо и вижу улыбки на лицах раненых: ведь мы всего несколько часов назад в валенках переходили через реку - лед поломало тяжелыми снарядами, и воды было по колено. Все невольно посмотрели на мои обледеневшие валенки. ...Зима 1943 года, февраль. Мы уже близко от Ворошиловграда, километров пятнадцать осталось не больше. Идет бой. Ранило командира, а санитара близко нет. Послали меня. Взяла «лодочку», ползу. Вражеский автоматчик не дает поднять головы, а ползти надо. Добралась до окопа, где лежал раненый командир... Не зря, значит, 324-я школа заставляла нас в Сокольниках ползать по-пластунски пригодилось. Вспомнила я не раз и Н. П. Антропова, когда в окопах приходилось проводить беседы или политзанятия с бойцами. И Клавдию Петровну, когда ночью в только что занятом нами лесочке раненых пришлось собирать да в тыл отвезти. И школьную комсомольскую организацию, когда вдруг комсоргом батальона стрелкового быть пришлось... Рита Хохлова.
___________________
28 декабря.
Секретарю комитета ВЛКСМ 324-й школы. Дорогой товарищ! Прошу передать славным
комсомольцам благодарность за приглашение моего сына Александра Полякова на традиционный вечер бывших учеников вашей школы, воспитавших героических защитников социалистической Родины. Александр Поляков явиться к вам на вечер не сможет, так как в июле 1942 года при героической защите Севастополя, проходя службу в морской части радистом-корректировщиком, погиб в бою. С ком. приветом. Капитан Поляков В. .
________________________________________________________________
Письма учителя 69-й московской школы А.А.Богданова
Андрей Аркадьевич Богданов до Великой Отечественной войны преподавал историю в 69-й школе-
новостройке, которую открыли в одном из переулков Арбата в Москве осенью 1936 года. Эти письма он посылал с фронта своим ученикам. Со всем, что бы у кого ни случилось, Ученики шли к нему. Днем, утром, вечером его квартира всегда была открыта для них. Ни отцу, ни матери никто из них не мог сказать того, чем без стеснения делился с учителем. Он умел крепко хранить их маленькие тайны, дать вовремя нужный совет... ___________________
9 сентября 1941 года.
Два месяца ни днем, ни ночью не был под крышей. Жара, холод, туман, песок, лес. Спал сегодня
под перекрытием хода сообщения к ячейке пулемета. Тебе, наверное, странно представить Андрея Аркадьевича не у классной доски, а лежащим у пулемета. За меня не беспокойся. Своих бывших учеников - теперешних друзей - не подведу. ___________________
27 сентября 1941 года.
На днях пришлось участвовать в розысках двух фашистских стервецов, вынужденных приземлиться
на своем самолете. Когда мы их обнаружили, спрятавшихся в яме и закрывшихся ветками, капитан со знаками отличия успел покончить с собой. Духу не хватило у него вступить в бой с нами, хотя был вооружен до зубов. Второй, совсем молодой, радист и стрелок, сразу поднял руки. Они у него тряслись. Походил на попавшегося с поличным мелкого жулика... ...Что знаешь о ребятах? Убежден, что каждый из вас, моих любимых друзей, где-нибудь помогает Родине в смертельной схватке с фашистским зверьем. ___________________
18 октября 1942 года.
Смотря теперь на борьбу, развертывающуюся вокруг Сталинграда, и стойкую защиту Ленинграда,
видишь, как много придется поработать, чтобы суметь за урок-два рассказать ученикам об этом. Борьба идет за дом, за этаж в этом доме, за каждый метр улицы, переулка. Надо быть художником, чтобы суметь хотя бы в тысячу раз тусклее рассказать тем, кто в эти дни родился или только подрастает... ___________________
Май 1943 года.
Что ты делаешь как кандидат партии? Ведь я теперь чувствую большую ответственность за тебя.
Сама понимаешь, что значит для человека с 25-летним партийным стажем отвечать за того, кого рекомендовал. Ведь партия для меня - это все... Между прочим, 5-я дивизия - Орловская стрелковая, одной из первых ворвавшаяся в Орел, - это дивизия, в которой я имел счастье воевать в годы гражданской войны. Был начальником одного из отделений политотдела. А. Богданов.
________________________________________________________________
Письмо Героя Советского Союза М. В. Водопьянова сыну Василию
23 августа 1941 Мой дорогой Вася!
Итак, мой сын - летчик. Твоим рукам стал послушен штурвал самолета, твоей стихией становится
воздух. Вместе с тысячами молодых патриотов ты смело и гордо входишь в семью крылатых соколов, а в скором времени, пересев на истребитель или бомбардировщик, будешь боевым летчиком Великой Отечественной войны. Вместе с тобой, среди многих тысяч других советских доблестных летчиков, мы будем бесстрашно наносить врагу смертельные удары, бороться за честь и свободу своей Родины, за счастье своего народа до последнего дыхания. Я знаю, что ты, как и я, смертельно ненавидишь гитлеровских палачей и убийц. Ты рос в счастливое и солнечное время, тебе незнакомы нужда и лишения, горе и скорбь. И у тебя никому и никогда не отнять этого счастья. Вдохновленный неиссякаемой любовью к великой матери Родине, вспоившей и вскормившей нас, новых, советских людей, ты будешь мужественно и бесстрашно биться с фашистами, разить их без промаха... Ты вырос и возмужал. Мускулы твои налились крепкой, могучей силой русской земли. Глаза твои - зорче соколиных. Ты рос вместе с нашей милой и дорогой Отчизной, где нет угнетения человека человеком, нет нищеты и разорения, и не найти такой силы, которая могла бы заставить тебя выпустить штурвал из рук, а нашу Родину - стать на колени. Вместе с тобой на помощь летчикам старшего и среднего поколений поднимутся в воздух тысячи сильных волей и духом молодых летчиков. Перед нами не устоит ни одна твердыня. Я молод и счастлив, как и ты, Вася. Тебе - 22 года, мне 42-й. У тебя молодые руки, но и мои руки крепкие. У тебя зоркие глаза, но и мои глаза видят прекрасно. Любовь к моей Родине и ненависть к врагам моей Родины - это ориентиры, руководясь которыми я не боюсь потерять пути в любом полете. Они выведут меня из любых испытаний. Я живу на свете дольше тебя. Ты только появился на свет, когда я пошел добровольцем в Красную Армию. Всей своей жизнью, всем своим существованием я обязан своей матери-Родине. Она воспитала меня, подняла из низов, поставила на ноги, сделала человеком, своим героем. Теперь я плачу ей благодарностью, нещадно бью и буду бить озверелых фашистов. Нет худших злодеяний, чем те, которые совершает фашистская черная свора. Под игом фашистов задыхаются народы Франции, Чехословакии, Польши, Болгарии. Народы этих стран унижены, ограблены, опозорены. В оккупированных городах и селах фашистские изверги беспощадно уничтожают детей, женщин, стариков. Кровавые расправы чинят фашисты в занятых советских районах. Дорогой Вася, мы обязаны отомстить за расстрелянных и замученных мирных жителей, за разрушенные госпитали, за бомбежку наших городов, наших деревень и сел. Наша страна переживает грозные и величественные дни Отечественной войны. На фронтах от Ледовитого океана до Черного моря защищает свое Отечество весь советский народ. Мы победим! Победим той силой, которую никто не может сломить: безграничной верой в правое дело. Я призываю тебя, мой сын, и тысячи других молодых летчиков, отправляющихся на фронт, смело и беззаветно биться с лютым врагом и громить его, где бы и когда бы он ни появился. Я верю, дорогой Вася, что твоя боевая машина не упустит врага. Бей врага изо всей силы! И если кончатся патроны, то таран - верное и излюбленное средство наших пилотов - поможет тебе уничтожить стервятника. Я, твой отец, благословляю себя на героические подвиги во имя Родины, во имя счастья нашего народа. Помни, что я всегда рядом с тобой в любом бою, где бы ты ни был. До свидания, Вася, крепко обнимаю тебя. Твой отец М. Водопьянов.
________________________________________________________________
Из сборника «Наша война» - изд. журнала «Звезда», 2005.
Виталий Антонов «От парты до обелиска»
Письма с войны родным Бориса Антонова
…сохранились скромные свидетельства не пришедших с войны. Это письма, записи, дневники, не
вошедшие в большую литературу. Это слова, мысли, недодуманные, недосказанные, прерванные пулей, осколком снаряда... … Борис Антонов сдал школьные выпускные экзамены в июне 1941 года. Он страдал
близорукостью и по этой причине был освобожден от призыва на военную службу. Требования к призывникам изменились очень скоро после начала войны, когда вступившая в войну Красная Армия была уничтожена. Спешно создавалась новая армия. Борис пошел на войну. С восьмого класса школы он писал дневник, писал короткие заметки в записные книжки, а, став солдатом на войне, где дневник вести трудно, писал длинные письма. Писал за столом, на вагонной полке, на собственных коленях, в поле, в землянке при коптилке. Для него это было так естественно, что люди переставали замечать это его пристрастие. Каждый день своей жизни он превращал в страницу своего дневника. Писал торопливо, боясь пропустить события, свидетелем или участником которых был. Написанное не перечитывал, оставлял на потом, но никогда не имел времени, чтобы вернуться к записям, потому что материала для записей вокруг было столько, что было не до проверки написанного. Поэтому допускал опечатки, не всегда ставил знаки препинания. Он хотел стать врачом, а мечтал быть литератором. Он мучился от того, что ему не удавалось сочинить что-нибудь яркое, но не догадывался, что жизнь не нужно сочинять, она столь многообразна и красочна, что достаточно только разглядеть ее и правильно передать, и, если это удается, то это уже большая удача. Письма с войны, 1942 год
2 мая
Здравствуйте, папа, мама, ребята.
Только что приехали в Казань и ждем на привокзальном бульваре отправки в Сурки. Ехали сюда хорошо, свободно. От пристани до города, как и подобает истинным военным, перлись пешком. Видел Кремль, одна из башен похожа на Казанский вокзал в Москве. Город хороший. Очень много военных, в большинстве раненые. Вид у здешних жителей какой-то изможденный, как видно, им живется не очень полно. Следующее письмо пришлю с места. Ваш Борис. Это второе письмо пишу в тот же день, посвящаю его городу Казани, его поверхностному описанию
для ознакомления папы, мамы. Тальки и Кольки. Казань стоит на реке Казанке в семи километрах от Волги. С волжской пристанью город соединен трамвайной линией, но как истинные военные мы шли пешком с котомками за плечами. Город большой, больше Кузьмы14, но с Москвой сравниться не может, хотя и имеет собственный Кремль. Но Кремль здешние жители называют крепостью. Одна из башен его - точь-в-точь Казанский вокзал в Москве. Кроме нее, на сером фоне выделяются еще четыре башни, а может быть, это церкви, близко около них не был. Улицы предместья маленькие, узкие, провинциальные с небольшими двух- и трехэтажными домиками. Зато центр пахнет столицей: асфальтированные улицы, тротуары, многоэтажные дома оригинальной архитектуры, кинотеатры и зоопарк. Очень красивые улицы, приятно по ним ходить, вспоминается Москва. Есть и трамвай, много Эмок, ЗИСов. Словом, настоящий город. Прибыли мы туда в двенадцать часов. До восьми часов стояли на бульваре. Была пасмурная погода, моросил неприятный дождик. На бульваре неприютно, грязно и сыро. Мы развлекались разговорами с красноармейцами, их здесь великое множество. Большинство раненые с перевязанными лбами, руками, с палочками, на костылях. Кстати, здесь узнал новость: много красноармейцев-фронтовиков распустили в отпуск на отдых. В восемь часов нас пустили в вокзал, так тесно набитый, что, если сядешь на пол, подняться почти невозможно. В час ночи нас внезапно выстроили и повели по темным улицам куда-то в центр. Мы шлепали по лужам, так как из-за затемнения было плохо видно, и несколько промокли. Привели нас в какую-то странную залу с нарами, что-то вроде ночлежки, и мы прекрасно выспались. Утром после пятичасового сна нас привели в комендатуру, где дали первое боевое задание - разгружать эшелон с мукой. Пять часов мы перетаскивали стандартные восьмидесятикилограммовые мешки в машины и затем сваливали их на складе. В вагоне с нами произошло препотешное событие. Вагон наш двинули, произошел сильный толчок, от которого еле устояли, все обрадовались, многие видели поезд в первый раз и ни разу на нем не ездили. Но тут произошла маленькая катастрофа. Вагон налетел на следующие вагоны, сильный толчок при торможении сбил нас с ног, посыпались мешки, что-то сильно затрещало, Николай, как свалился, так и остался с разинутым ртом. Потом все успокоились, но долго еще вспоминали это событие. Только что нас сводили в столовую и накормили мясным гороховым супом. Снова стоим на бульваре и ждем отправки. Извините за недостаточное и плохое описание, писать очень неудобно, пишу от скуки, больше заняться нечем. Шлялись по базару, но там дела еще меньше, цены мешают. Кило картошки \- тридцать рублей, мяса коровьего - сто рублей, водки - пятьсот рублей за литр, табак - сорок рублей стакан, и все это на деньги почти не продают, все больше на хлеб меняют. Хлеба очень не хватает. Каждый встречный, видя мешок, справляется, не продается ли хлеб. Ну, больше писать нечего, да и листок весь. До скорого свидания, хотя бы письменного. Да, чуть не забыл, на пароходе нам выдали по двадцати одному рублю - суточные за тридцатое апреля, первое и второе мая. 7 мая
Здравствуйте, папа, мама, Виталий, Коля.
Шлю вам красноармейский привет. Как живете? Учится ли Коля? Как у вас с дровами? У нас уже начались занятия, я с Николаем в одной роте, но в разных взводах. Живем мы в землянке, но сырости никакой нет. Занятия у нас уже начались, спим мы шесть часов, остальное время занимаемся, обедаем, завтракаем, ужинаем. В среднем занятия идут по двенадцать часов, но фактически получается больше. Рота наша маршевая стрелковая. Как говорил взводный, занятия рассчитаны на двадцать шесть дней, потом едем на запад, возможно, через Москву. Большинство во взводе нерусские, а чуваши и марийцы, а наш отделенный - татарин, довольно плохо знает русский язык, путает слова. В общем, жизнь здесь пока не совсем плохая, нет только свободы, но это уж дело военное. Приходится мириться. В Ахмыловке нам уж, наверное, не встретиться, придется подождать до Москвы, конца войны. Пишите скорее, мой адрес: Марийская АССР, ст. Сурок, п/я 10, 2-й стрелковый батальон, 4 рота. 31 мая
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля. Я еще не получал никакого известия, как доехала
мама. Я очень беспокоюсь и не знаю, что подумать. Жду, может быть, придет телеграмма сегодня вечером. Каждый день у меня такие напрасные ожидания. Я живу по-прежнему. Только занимаемся теперь меньше, больше несем караульную службу и работаем по хозяйству. Одолевают комары, их здесь несметные полчища. Сухари пока есть, не голодаю, питание улучшили. Вчера, например, давали очень жирную селедку, сахар, пшенный суп. Здесь, по-видимому, доживаем последние денечки, не сегодня-завтра выезжаем. Заканчиваю, писать больше некогда, рота строится на обед. Будьте здоровы, с поезда еще напишу подробнее. Борис. Без даты
Папа и мама, ребята.
Особенно не тоскуйте и не грустите. Успокаивайте себя тем, что это постигло не одну нашу семью, а процентов восемьдесят населения нашей страны. Родина в опасности, и в ее спасении надо принимать участие всем, и то, что я сюда попал, это не позор и не бедствие. Конечно, я тоже буду о вас много тосковать, но буду стараться держаться спокойнее и тверже. Виташкин, больше заботься о дровах, эта обязанность возложена теперь на тебя. Колька, не балуйся и не груби папе с мамой. Кроме всего прочего, мне еще кажется, что я очень скоро вернусь, может быть, даже с Сурков. Привет. Повторяю, не нужно грустить и отчаиваться. Борис. На обороте этого же листка:
Нас уже сажают на пароход. Поднялись визг, вой, плач. Нам дали начальника, выстроили и
прочитали речь. А мы с Николаем уже провинились. Была команда рассчитаться. Один заика не смог сразу ответить, а командир не сразу понял, в чем дело. Несколько раз отменял команду, и все повторялось. Мы с Николаем посмотрели друг на друга и так рассмеялись, что не могли остановиться. Только я замолчу, он прыснет, он перестанет, я не могу сдержаться, в конце концов, расхохотался весь строй. Ну, сажают, куда едем, не знаю. Не плачьте, будьте здоровы и счастливы. До скорого свидания. 10 июня
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля. Я пишу вам из Ярославля, куда мы приехали вчера. И
стояли сутки. Здесь мы получили остальное обмундирование: шинель, пилотку, патронные и гранатные сумки. Размер обмундирования как раз по мне, а шинель как будто специально сшита. Сейчас едем дальше, куда - не известно. Николай едет вместе со мной в соседнем вагоне. Кормят нас ничего, а здесь-то прямо хорошо. Ежедневно в дороге выдают колбасу, сахар, сухари. В городах дают горячий суп, в Муроме, например, давали макароны. Сейчас очень спешу, боюсь - не успею опустить письмо в ящик. Как приеду на место, напишу больше. Будьте здоровы, не скучайте, не волнуйтесь. Виташкин, больше заботься о дровах. До свидания. Боба. Г. Ярославль. 16 июня
Здравствуйте, дорогие родные!
Папа и мама, Виталий и Коля. Я вам послал одно письмо с дороги, которое вы уже, наверное, получили. Сейчас пишу с места, куда прибыл вчера. Я в действующей армии. В скором времени я пойду в бой. Наша армия защищает Ленинград. Задача трудная, так как мы находимся в блокаде, но и почетная. Мы должны вырвать Ленинград из окружения, в котором он еще находится. Ехали сюда долго. И на поезде, и на пароходе, и снова поездом, и пешком. День жил в Ленинграде. Бедный город! Что он только пережил! Что рассказывают, страшно слушать. Сейчас положение здесь намного улучшилось, и недалек тот день, когда он снова заживет спокойно. Вчера был мой первый день на фронте. Ухают орудия, трещат, будто просверливают глухую канонаду пушек, пулеметные очереди. Нам с непривычки не по себе. При каждом более выдающемся взрыве мы вздрагиваем и оглядываемся, но старые красноармейцы спокойны. Они даже не обращают на это внимания. Да и оказывается, на фронте сейчас спокойно, это только перестрелка. Кормят хорошо, хотя со снабжением здесь намного сложнее, чем на других фронтах. Мы пришли очень голодные, думалось, черт знает, сколько бы съел. Но когда дали здешний паек - ужин, я не съел всего. Сегодня на обед давали по большому куску мяса, вечером дадут сахар, а завтра табак, так что в этом отношении очень хорошо. Мы с Николаем в разных ротах. Меня взяли из пехоты и перевели в спецчасть - в противотанковую роту. Я - истребитель танков. Виталий, ты бы меня теперь, наверное, не узнал. Я в пилотке, в полной форме, всегда с противогазом и подсумком, полным патронами. Мне дали сегодня винтовку и гранату, так что я теперь фронтовик. Скоро начнутся решающие бои, может, я погибну. Не горюйте много. Утешайте себя мыслью, что я погиб в почетном деле освобождения нашей земли от этого наваждения. Виталий пусть сделает то, что не дал мне сделать эта сволочь - Гитлер. Пусть он поступает в медицинский институт и будет доктором. Ему на память о себе я оставляю все свои бумаги, что в столе в моей комнате. Они много говорят о моей маленькой жизни. А Коле я не знаю, что оставить. В моих вещах что-то нет предмета, который бы ему подходил. Пусть это сделает Виташкин по своему усмотрению. Но не будем забивать голову мрачными мыслями. Будем надеяться, что все будет хорошо. Скоро кончится война, и мы все снова будем вместе, и будем вместе вспоминать это черное время. А сейчас пока нужно драться за счастливое будущее. И пусть наши жертвы будут большими, они искупятся результатом. И я горд, что принимаю непосредственное участие в этом славном деле. В будущей жизни Виталия и Колю не будут тревожить мысли, что счастье им досталось даром. Их счастье завоевывал также их брат. До свидания. С фронтовым приветом. Ваш сын и брат Борис. Без даты
Здравствуй. Виталий. Привет папе, маме и Коле.
В своем письме, что ты передал с мамой, ты просил описать, как я живу. Но тогда вышло так, что было некогда, да и незачем это было делать, т.к. мама все сама тебе рассказала. Я лучше расскажу, как живу здесь. Из первого письма отсюда ты знаешь, что я под Ленинградом. Ехали сюда долго - целых десять дней, и проехали очень много километров. Стоит сказать только, что были в десяти крупных городах, минули восемь областей. Видел много интересного. Проезжали по освобожденным районам, видел Тихвин, Волховстрой. На всем расстоянии - сожженные деревни, разбитые дома. На местах боев зияют огромные воронки, в некоторых из них без труда с головой укроется наша избушка. Торчат печные трубы, остатки домов, стоят обгорелые стены, поломанный лес, вывороченные столбы. Становится грустно, и злоба переполняет сердце. Что наделали эти сволочи! Сутки жил в Ленинграде. Вот это город! Он пережил такое, пример которому трудно подыскать в истории. Люди жили на двести граммов хлеба без всяких других продуктов. Его обстреливали и бомбили день и ночь. Лазутчики и шпионы совершали диверсии, делали поджоги, взрывы. Лучшие немецкие войска рвались к городу, но он выдержал. Теперь уже не то, трудные дни прошли. Налаживается жизнь. Несравненно лучше с продуктами. Правда, город еще в окружении, отрезан от остальной советской земли. С «большой землей», как у нас говорят, он соединяется одним (зачеркнуто военной цензурой) задача нашей армии - прорвать блокаду. Этот фронт труднее других фронтов, но тем больше чести быть на нем. Скоро придет время, когда мощный удар наших войск опрокинет немцев, и наша земля заживет прежней, хорошей жизнью. Силы у немцев уже не те, да и настроение совсем другое. Раньше на передовой он кричал в рупор: «Русс, сдавайся, переходи к нам!» Теперь по другому: «Русс, не ходи к нам, у нас плохо. Русс, скоро с вами воевать будем». Наши силы тоже изменились. Армия стала намного сильнее и опытнее, на вооружении у нее есть такое оружие, какого раньше не было. Налицо все данные для победы. Ты, наверное, читал в газетах, что много дней ожесточенных атак на Харьковском направлении не принесли немцам успеха, а на ряде участков фронта им пришлось перейти к обороне. (Заключительная часть письма утеряна.) 21 июня
Здравствуй, Виталий!
Я уже писал, что я в роте противотанковых ружей. (Далее несколько строчек зачеркнуто военной цензурой.) В боях еще не был, но, верно, скоро придется. Да, забыл написать в прошлый раз, климат здесь намного холоднее, чем у вас. Когда мы выехали из Сурков, было жарко в гимнастерке, и ночью спали в одних нижних рубашках, а как подъехали к Тихвину, то и в шинелях трясло. Местность болотистая. Дожди чуть ли не каждый день. Ночей нет, есть только сумерки. В десять часов солнышко стоит так же, как у нас в семь, и в двенадцать свободно можно читать. Ну, вот и все обо мне. Теперь жду от тебя. Как живете? Что нового? Купили ли какую-нибудь скотину? Как с хлебом? Пиши больше, мне очень интересно знать о вас все. Привет всем ахмыловским. Изъке и Клавдийке скажи, что писать им пока не буду, свободного времени нет совсем. Тебе пишу третий день. Понятно, мне интереснее писать домой, чем еще куда-нибудь. Вам писать буду, пользуясь каждой свободной минутой. Перешлите мне письма, какие пришли без меня. Будьте здоровы и бодры, не скучайте обо мне. Скоро увидимся. С красноармейским приветом, твой брат Борис. 14 июля
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля.
Последнее время я вам никак не мог написать письма, а эти два дня, вчера и позавчера, все ждал от вас, потому что пришло уже время получить от вас письма. Но не дождался, а, выбрав время, сегодня пишу. Я живу по-прежнему. Пока изменений нет. Мы много работаем, готовимся к будущим боям за город Ленина, чтобы, когда враг полезет снова, то нашел бы свою могилу перед нашими амбразурами, как нашли ее тысячи его предшественников. Сейчас он спешно готовится к новому наступлению, а пока ограничивается только артобстрелами, но и наши орудия не молчат и на каждый их выстрел посылают ответ. Скоро должны начаться большие решающие бои, но, если в сентябре прошлого года, когда почти не было укреплений, не было такого вооружения, и устояли, задержали его, а в некоторых местах заставили отойти, то сейчас и подавно ему ничего не поделать. Мы готовимся много, потому что, хотя и усилилась за зиму наша армия, а успокаиваться никогда нельзя, и отступать нам некуда. Десятого июля у нас был праздник годовщина нашей дивизии, в этот день мне присвоили звание заместителя политрука (четыре треугольника). Тогда же видел в первый раз Николая, он во втором стрелковом батальоне, автоматчик. Ему уже дали автомат-пистолет. Он просил передать привет его жене, матери и сестрам. Вот и все новости. Теперь как живете вы? Что нового? Чем занимаются Виташкин и Коля? Катаются ли на лодке, ловят ли рыбу? Едите ли вы мед? Пишите. Привет ахмыловским. Марусе Торбенковой, Изьке со всеми его сородичами и прочим. Будьте бодры и здоровы. С красноармейским приветом, Борис. 20 июля
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля!
Я получил ваше письмо от седьмого июля, где вы советуете обратиться в санчасть. Уверяю вас, что это совершенно напрасно. Недостатков своих я не скрываю, они на виду, и командование видит их и, если бы считало нужным, давно перевели бы в другую часть. Недавно я разговаривал с полковым комиссаром, и насчет зрения он посоветовал переменить только очки. Я не хочу скрывать своих недостатков и не хочу также преувеличивать их и хочу все мои силы и возможности употребить на разгром врага. Я расскажу поподробнее о моей теперешней специальности. Мы называемся бронебойщиками и относимся к артиллерии. Это дело совсем молодое и получило свое развитие совсем недавно, в эту войну. Задача наша - истреблять немецкие танки. Недаром командир обычно спрашивает красноармейцев поступающего пополнения, не боятся ли они танков, умеют ли быстро бегать, боятся ли смерти. Бронебойщикам и труднее, чем стрелкам, и легче, у каждого своя особенность. А убитым быть - одинаковые основания. Кормят нас хорошо и даже два раза за это время выдавали водку. Ничего страшного нет, не один я здесь. Не надо много тревожиться, переживать, вы лишь расстраиваете воображение. Я вернусь скоро, когда будет победа, будем жить снова вместе, буду учиться, и все обойдется хорошо, а сейчас надо воевать. Надо гнать врага. Довольно ему здесь. Желаю вам сил, терпения, бодрости. Ваш сын бронебойщик Борис. 1 августа
Здравствуйте, папа и мама! Виталий и Коля!
Наконец-то я получил от вас хорошее письмо, которое действительно меня обрадовало. Вы рассказали, как живете, что посадили, жалко только, что мало написали. Вы пишите почаще да побольше. Я живу по-прежнему. Еды хватает, спим достаточно. Только вот дожди все, но это уж такой климат. Я, по правде сказать, еще и лета не видел, прямо не заметил, как оно пролетело. Здесь ни разу жары не было. Ну, это ничего, дело временное. Ты, мама, много не беспокойся, ведь беспокоясь, ты только зря расстраиваешь свое воображение. Все будет хорошо. Война кончится, и скоро я вернусь. Снова будем вместе жить в Москве, буду учиться, работать. А Виташкину тоже горевать не надо. Он должен гордиться, что его брат защищает родину от захватчиков. Вот если бы ты посмотрел на меня в боевом снаряжении - настоящий склад боеприпасов. Одних винтовочных патронов двести с лишним штук, а гранаты и за поясом, и в сумке, и в карманах. И кроме этого, бутылки, противотанковые патроны, и много прочих грозных вещей. Приеду домой, много тебе историй разных расскажу. Прямо можно будет день и ночь без перерыва рассказывать и все - все равно не перескажешь. Ты, Виташкин, только дров побольше заготавливай, делай так, как я тебя учил: идешь в лес за грибами, оттуда палочку, полешко, какой попадется, все домой тащи. Все зимой пригодится. И Коля пускай помогает тебе, папе, маме. Запасайте грибов на зиму. А почему мне Коля ничего не пишет? Я жду от вас всех писем. Мама, не беспокойся, не расстраивай себя, у нас здесь много таких, которые с первых дней в боях, не раз в атаку ходили, а все живы. Я здесь поздоровел, сильно окреп, мне вчера санинструктор сказал: «У тебя плечи шире стали». А папа все еще там работает? Куда переехали Салины? Передавай привет всем. Я вам буду стараться писать как можно больше, но не всегда есть время, вот это письмо три дня никак не мог написать, только вот сегодня велели отдыхать, а я пишу И всегда, как будет свободное время, буду писать. Ну, кажется все. А рыбу вы ловите? А получили ли мед в колхозе? Мне так и не удалось его дождаться. Ну, буду кончать и спать пойду, впереди есть дело. Мама. Ты просишь написать, когда в бой пойду, этого нельзя. Все дело в приказе, а ждем его с часу на час, всегда в готовности, но как только вернусь с него, конечно, напишу. А как только доберусь до немца, уж я ему дам жизни своими гранатами. У меня есть пара двухкилограммовых, они танк подрывают, а от немца живого места не оставят. За все отплачу, за все. Ну, пока, будьте здоровы. Живите хорошо, не падайте духом и много не расстраивайтесь, я на почетном славном деле, вместе с миллионами таких же людей, как и я, защищаю и вас, и всю страну. Здесь я не один, помните это. До следующего письма. Крепко целую вас всех. Борис. 7 августа
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля.
Шлю вам привет и самые лучшие пожелания с фронта. С самой что ни на есть передовой. Я вам послал одно письмо в конце июля, кажется 31, но не уверен, дойдет ли оно до вас, время тогда было спешное, и оно могло затеряться. Второго августа мы вступили в бой и отбили у немцев деревню и противотанковый ров. Это было мое боевое крещение. Рано утром мы выползли из своих траншей и поползли к немецким. Когда они обнаружили нас, то поднялась отчаянная минометная и орудийная стрельба. Головы нельзя было поднять от земли. Свист, вой, грохот, земля подскакивала, как хороший пружинный матрас, но мы ползли, потому что оставаться на месте в таком положении очень опасно. И действительно, скоро выбрались из-под мин и снарядов. До рва оставалось метров пятьдесят. Здесь по нам стали строчить автоматчики и пулеметчики, полетели гранаты. Мы рывком быстро доскочили до рва, впрыгнули в него, наш расчет и пулеметчики были в самой голове батальона. Пулеметчики установили пулеметы, мы начали пробираться вдоль стены, уже вырвались пехотинцы, и другой батальон атаковал деревню. Пули свистели, и не поймешь, откуда стреляют. Затем окопались. В немецких землянках, как в хорошем универмаге, чего только нет. Барахла целые груды, захватили даже водку, хлеб и шоколад. Я обзавелся алюминиевой флягой, а то была стеклянная. Ночью мы пришли в деревню, здесь заняли оборону. Пишу через день. Вчера немец не дал дописать, началась контратака. За этот день у меня произошли изменения. Старшина повздорил со своим помощником, и теперь меня назначили на его место. Я теперь занимаю должность помстаршины и писаря. С сегодняшнего дня моя обязанность - снабжать пищей бойцов. Ежедневно под огнем должны проносить обед и завтрак бойцам. Но в боях уж теперь участвовать не буду. За прошлый бой на меня и командира расчета подали рапорт в штаб, чтобы представили к награде. Не знаю, что из этого получится. Ну, пока. Будьте здоровы, жду от вас писем. Крепко вас всех целую и обнимаю. Боба. 12 августа
Здравствуйте, папа, мама, Виталий и Коля.
У меня сегодня большая радость. Я получил от вас сразу два письма: одно от 28.07 от Виталия, другое от 27. Я их долго ждал и все недоумевал, почему их нет. А знаете, для меня здесь это очень радостное событие - получать письма. Я читаю про ваш огород, и в голове у меня строится представление, где он находится, что там растет. Желаю вам хорошего урожая и больших запасов на зиму. Вы спрашиваете, почему я не пишу ничего о себе. Да многого и нечего писать. Я пока жив, цел и здоров. Питаюсь очень хорошо, нахожусь на передовой. В боях был, наступал, ходил в атаку, отражал психическую, воздушную атаку немцев с воющими бомбами, ревущими сиренами, из моего ПТР можно бить и по самолетам. В общем, испытал много всего и могу считать себя уже солдатом. Жалко, что описать всего не дает время, здесь очень некогда. Николая я не видел давно и не знаю, где он сейчас. Когда отойдем на отдых, я справлюсь в штабе. Теперь о справке. Возьму ее тогда же, но сейчас вы можете взять ее в райвоенкомате. Ну, до свидания. Через денек напишу вам еще, будьте здоровы. Привет ахмыловским. Изьке с родичами, Клавдийке и ее папаше, и всем прочим. До следующего письма. Боба. 19 августа
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля!
Позавчера получил ваше письмо, за которое очень благодарю, но ответить сразу не мог, был в походе. Я живу по-прежнему. Здоров и цел пока. Пока получил только мелкие царапинки, хотя пробыл в непрерывных двухнедельных боях и участвовал в наступлении. Мы заняли одну деревню, так называемый пункт «Я». О нас несколько раз писали в сводках. Обычно пишут: подразделение, где командиром тов. Свиридов. Сейчас на отдыхе и ждем приказа выступать снова. Вот и все обо мне. Жду от вас писем. Пишите больше. Каждое письмо ваше я получаю с большой радостью и жду с нетерпением. Вам написать много не могу, нет бумаги. Ну, будьте здоровы, готовьтесь лучше к зиме, чтобы перенести ее как можно легче. До свидания. Ваш сын Боба. 28 августа
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля!
Вчера получил ваше письмо за 12 августа и сейчас, пользуясь свободным временем, спешу ответить. Живу я по-прежнему: все в боях. Взяли второй населенный пункт, так называемый «И». Немцы дерутся жестоко и упорно, однако тесним. Главное их преимущество в сильных огневых средствах, а как дело доходит до траншейного боя, бежит. Каждое ваше письмо меня сильно радует и ободряет. Пишите больше. Меня только беспокоит вопрос, как вы запасаетесь дровами на зиму. Запасайтесь больше с осени, зимой трудно, а для вас почти невыполнимо. Вы пишете, что если Юрка захотел увидеть дом - вернулся. Но нужно разобраться, в какой обстановке был он и в какой - я. Он был, можно сказать, в самом глубоком тылу, я - на передовой, где каждый человек дорог, и где нет даже времени заняться этим делом. Мое зрение, правда, сильно меня затрудняет, ночи теперь темные. Как-то политрук наш обещал определить меня в Медицинскую академию, но позавчера его ранило, и я остался не при чем. Трудности, конечно, есть, такая уж наша солдатская жизнь, но я тверд и знаю, что биться нужно, и виноват во всем в этом только немец, а поэтому с ним надо скорее кончать. Изька, значит, получил броню и рад этому? Лицемер! Сколько раз говорил, что ему хочется в армию. А у вас в колхозе уже, наверное, молотьба начинается, работы много. Работайте, лучше зимой отдохнуть. Ну, вот и все, что я хотел написать. Как-нибудь в свободное время, может даже сегодня, напишу еще письмо, расскажу Виталию некоторые случаи из нашей жизни, как живу, что вижу. Жду от вас писем. Пишите. Будьте здоровы. Ваш сын и брат Боба. 4 сентября
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля!
Я от вас что-то давно ничего не получал. Я живу, можно сказать, по-прежнему. Правда, некоторые изменения произошли. Позавчера мы отошли на отдых и сейчас живем в шалаше, практически на свежем воздухе. (Несколько строчек зачеркнуто военной цензурой.) Прибавились новые заботы о людях. Как убьют кого, словно сам виноват в этом. Наконец, дали лейтенанта, только что из школы, с 22 года, и вот теперь вместе все обдепываем. Он за командира, я - за политрука. Чудно, правда, самые младшие из роты и командиры. Другой раз прямо неловко, вызываешь бойца лет сорока, отец, можно сказать, а приходится его отчитывать: «Вы, товарищ такой-то, сегодня на посту и т.д.», а главное, все волнуюсь, как бы не сделать что-то не так. Особенно когда выводил людей с позиций, эта ночь была для меня, кажется, самой тяжелой во всей жизни. Но все обошлось благополучно, и вот отдыхаем. Все хорошо, только писем не получаю ниоткуда. Скучно даже. Давайте пишите. Будьте здоровы. Целую вас. Боба. 13 сентября.
Здравствуйте, папа и мама! Виталий и Коля!
Я вам сравнительно давно не писал, но также давно не получал от вас писем. Так что можно сказать, любезность за любезность. Сейчас нахожусь на отдыхе, но свободного времени мало. Занимаемся, учимся, готовимся к новым боям. Сейчас час времени, на воле капает, и мы сидим в землянке. Старшина собирается за обедом, он будет через час. Мы изрядно проголодались и все чаще задаемся вопросом, сколько времени? А потом старшина притащит хлеб и поведет ребят на кухню, оттуда они приносят в котелках щи, начнется обед. Затем час отдыха, спим. И с четырех до семи снова занятия. Живем сейчас, словом, хорошо. Состав взвода у нас самый разнообразный и намного лучше прежнего. Из старых остался я один, остальные - пополнение. Половина - ленинградцы, затем украинцы и сибиряки. У нас есть и педагоги, и таежники, сапожник и повар, агроном и даже дирижер, так что есть с кем поговорить. Я достал у комиссара гармошку, и теперь у нас вечерами музыка и пение. Украинцы здорово поют. Много вспоминаем старое, что было до войны. Ну, до свидания. Будьте здоровы. Борис. 28 сентября
Вчера я получил целых пять писем сразу, три от вас - от папы, Виталия и Коли. От Юрки и от Наташи.
Сейчас пользуюсь свободными полутора часами и отвечаю по порядку. Во-первых, давно не писал вам. Этот период ждал все справки. А она все пишется, так и не дождался. Виталий просит подробно рассказать о себе. Дело было так. Второго августа в бой пошел замполитруком, потом, сообщал это уже вам, был назначен помстаршиной. Пробыл на этой должности порядочно - до тех пор, как проходили по траншее, и в недалеком расстоянии разорвалась мина. Я успел упасть, писарь тоже, а старшина в силу своей длинной конструкции не успел и поплатился перебитой в двух местах рукой. Стал я старшиной. Были сильные бои. Выбыли из строя командиры, ранило политрука. Меня призвали в штаб и предложили руководство. Сдал свое дело писарю, сам пошел на позиции, потом роту переформировали во взвод, прислали командира взвода, стал я помкомвзводом и политруком взвода. 21 сентября принят кандидатом в члены партии, рекомендовали меня комиссар батальона, секретарь бюро и комсомольская организация. Так что я теперь коммунист. Вот и все произошедшие изменения. До свидания. Ваш сын и брат Боба. Р.S. В санчасть я не обращался, потому что не имеет смысла. Я же знаю. Все это бесполезно. Надо воевать. 13 октября 1942 г.
Здравствуйте, папа и мама! Виталий и Коля! Дней пятнадцать тому назад я написал и отправил вам письмо, в то же время примерно мы отправились на выполнение боевого задания, и больше послать письма не мог, и не получал ни от вас, ни от кого. Сегодня ночью мы вернулись, сейчас отдыхаем, спим, сушимся, потому что эти пятнадцать дней беспрерывно находились в болоте, и сырости в нас накопилось изрядно. Как живешь, Виталий, как учишься, читаешь ли книги? Вот твой брат и солдат, защищает тебя, ты должен гордиться. Придет время, когда Гитлер будет разбит, и мы снова заживем прежней московской жизнью. Ты будешь учиться, вырастешь и будешь жить хорошо, и будешь знать, что счастье твое не даром досталось, его завоевывал твой брат. Как живет Коля? Коля, я получил твое письмо, спасибо, напиши еще, как ты проводишь время, кто твои товарищи, что у вас в лесу? Собираете рябину, калину, грибы? Пиши, Коля, а я тебе буду отвечать. Ну, до свидания. Будьте здоровы и бодры. Боба. 19 октября 1942 г.
Здравствуйте, папа, мама, Виталий и Коля! Как живете? Что нового? Мне думается, что на зиму вы неплохо подготовились и проведете ее намного легче, чем прошлую. Главное, в своей избе будете жить. Я даже теперь с отвращением вспоминаю нашу жизнь у Колесниковых и у бабки. Зато житье в нашей избушке кажется таким милым, и всегда наша комнатка представляется в солнечном свете. Все-таки и тогда хорошо было, особенно в последнее время, совсем не плохо жили. А зима скоро будет. Уже холода, осень. В прошлом году мы в это время рыли картошку. Виташкин, помнишь? Здесь у нас собирают капусту, а картошки совсем не видно, да и родится она здесь плохо, земля, наверное, не подходящая. Не нравятся мне здешние места, болота, глина, камень - огромные валуны, погода хмурая. Молочное небо, нудный дождь, пронизывающий ветер. Обо мне не беспокойтесь, я живу неплохо, не унываю. Во взводе я - самый младший, со всеми живу хорошо, имею авторитет. За октябрь имею две благодарности. Сейчас пишу вам письмо, старшина делит масло, скоро обед, ребята побежали с котелками, принесут щи, кашу. Все хорошо, только сильнее бить Гитлера надо, сильнее и скорее. Надоел, черт! Ну, пока. Пишите по новому адресу. Ваш сын Б. 31 октября 1942 г.
Здравствуйте, папа, мама, Виталий и Коля!
Шлю вам привет издалека, из-за кольца фашистской блокады. Живу я по-прежнему. Если принимать во внимание военную обстановку - неплохо. Кормят хорошо. Часто вспоминаю вас, изредка получаю письма из Москвы - от Юрки и Нонны, из Алма-Аты - от Наташи, из Казани - от Мишки. Юрка учится в институте, Мишка работает, от остальных ребят нет известий, кроме Капитана, тот где-то под Вязьмой. Как вы живете? Как устроились на зиму? Ведь уже ноябрь - зима. Здесь погода хорошая, но уже заморозки. Вот и все обо мне. Не ругайте за плохой почерк, пишу в очень неудобной обстановке. Темно, колышется скудный свет - коптилка. Днем некогда, занятия, готовимся к новым боям, к полному разгрому немцев на нашем фронте. Итак, до следующего письма. Целую вас. Ваш сын Боба. 6 ноября 1942 г.
Поздравляю вас, Виталий и Коля, и папу, и маму с XXV годовщиной Великой Октябрьской
революции. Ты помнишь, Виташкин, этот вечер два года назад? Припомни тот вечер и сравни с этим. Какая разница! Помнишь ли 7 ноября тех годов: флаги, музыка, демонстрация, улицы шумят, полны народом, леса флагов и плакатов, а вечером иллюминация - огни, огни, огни. А дома! Мама пирогов напечет, плюшек, и как все хорошо. Сравни то время с этим, все это сделал Гитлер и его собаки. За это ему не поздоровится. Скоро придет другое время, и 26 годовщину мы будем встречать уже не так. Не унывай, Виташкин, недолго до того времени, когда газеты начнут сообщать о взятых нами городах, а ты будешь с радостью считать их. Скоро, Виташкин, скоро. Твой брат Борис. 8 ноября 1942 г.
Здравствуй, Виталий!
«Вот прошел и праздник», как мы говорили в былые времена после шумных дней парадов, демонстрации, горластого радио, грохочущего музыкой и песнями так оглушительно, что, в конце концов, приходилось его выключать, и тогда становилось вдруг непривычно тихо и как-то даже словно пусто в ушах. Участвовал и я в этом году на параде. Мы в касках, с винтовками торжественным маршем прошли по поляне мимо нашего генерала и гостей из Ленинграда, мимо орденоносного знамени, подаренного в гражданскую войну Калининым питерским рабочим. Опять-таки это был не тот парад, что в те былые времена. Нас окружал лес, и где-то в стороне несмолкаемо били орудия. Ты, Виталий, спрашиваешь, почему не пишу тебе писем с эпизодами. Не пишу по самой простой причине - нет времени. Сейчас располагаю свободным временем и. пользуясь этим, опишу тебе несколько историй из моей военной жизни. Во-первых. Расскажу о моем боевом крещении, опишу мой первый бой. Я уже писал о нем, но теперь по-новому осмыслил. После обеда 1 августа мы вышли из своего расположения и, пройдя пятнадцать километров, ночью достигли передовой линии нашей обороны. Несколько дней подряд шел дождь, и траншеи были полны водой. Чавкая в жидкой, как кисель, глине, и утопая по колено в воде, мы осторожно пробирались по окопам, низко пригибаясь и соблюдая строжайшую тишину, чтобы немец не заметил нас. Впереди лежала бывшая наша земля, населенный пункт, там сейчас немцы, и нам предстояло выбить их из него и закрепиться. Над полем завтрашнего боя стояла тишина, лишь тарахтели несколько пулеметов немцев и редко-редко с оглушительным треском, взметая клубы пламени, рвалась мина. То и дело взлетали ракеты, освещая ярким белым светом поле, голые без ветвей деревья, где-то вдалеке полуразрушенную церковь, дома. Утром мы должны туда ударить. В утреннем сером свете четко вырисовывались такие же серые фигуры бойцов. Кто спал, прижавшись к стенке и опершись на винтовку, кто задумчиво сидел на камне, поставив винтовку между колен. Я думал, что всего несколько месяцев назад я еще не знал, что такое война, а через несколько часов увижу то, о чем читал так много в книгах и газетах. Вот и я сам буду гнать немцев. Когда-то маленьким играл в войну, представлял ли я тогда, что буду воевать на самом деле. Рассвет разгорался. Пришел приказ выйти с исходного положения. Наш расчет из двух человек - я и наводчик Пучков - поддерживали девятую роту, левый фланг. Первыми выползли пулеметчики. За ними - мы. В высокой траве мы по-пластунски проползли с десяток метров, рота еще не выходила, пулеметчики скрылись где-то впереди. Я пополз в разведку, над головой с визгом проносились пули. Пулеметчиков нашел в маленькой канавке. - Черт возьми, - спросил я их, - что ж нет роты? - Не знаем сами, - ответил их командир, - скоро начнется подготовка. Действительно, в этот момент над головой провизжал снаряд и разорвался неподалеку. Грозно прожужжали осколки, они часто, как дождь, застучали по земле. Началась наша артподготовка. Мы поползли вперед. Тишина заполнилась грохотом разрывов, стремительно с визгом проносились снаряды. Наша артиллерия молотила вражеские укрепления. Огневой вал двигался вперед, вдруг совсем рядом оглушительно хлопнуло, посыпались комья земли - немцы открыли ответный огонь. Гулом, грохотом, визгом, воем осколков заполнился воздух, тряслась земля, дым окутал поле боя. Мы ползли, не останавливаясь. Вперед, только вперед, иначе - смерть. Осколком царапнуло мне губу, лицо залило кровью, руки обжигали многочисленные осколки, как град, сыпавшие сверху. Уже заработал наш пулемет, канонада усиливалась, невозможно поднять голову. Неглубокая канава защищала нас от осколков. Мы старались быстрее вырваться вперед, чтобы уйти из-под огня. Загудели самолеты. Началась бомбежка. Сколько продолжался этот ад, не помню. Откуда-то передали: «Вышли немецкие броневики». Мы всполошились, но оказалось, это наши танки утюжили проволочные заграждения. Скоро мы достигли их и попали под такой огонь, что и теперь с удивлением вспоминаем, как остались живы. Именно здесь я увидел первого убитого, он валялся без головы вдоль канавы, загораживая нам путь. Тут только мне пришло в голову, что может убить, до этого было некогда. Мы перескочили через убитого. Огненное горнилище осталось позади, впереди был противотанковый ров, откуда-то сбоку (не видно, откуда) строчили автоматы. Здесь уж мы, согнувшись, бежали бегом. Раздались два-три взрыва. «Бросают гранаты, скорее!» - крикнул Пучков. Мы еще быстрее побежали вперед. Два убитых пулеметчика навалились на бревно, словно желая перелезть через него, они загораживали нам путь. Мы вышли из канавки, перебежали ровное место и впрыгнули в ров. Убитый немецкий офицер, уткнувшись носом в грязь, лежал на дне. Здесь было тихо и пустынно. Я никогда не забуду этого длинного земляного коридора с освещенной одной стеной солнцем. Отовсюду визжали пули. Где были немцы, мы не знали, они были и спереди, и сзади. Один пулеметчик вскочил, было, на бровку, но тотчас же сраженный снайпером сел и, словно задумавшись, опустил голову на грудь. Второй отошел на шаг от стенки и моментально упал. Прижавшись к стенке, мы продвинулись еще вперед и, подкопав ячейку, установили пулемет, ружье, приготовили гранаты и винтовки. Мы оказались в тылу у немцев, обошли их. В это время стрелки пошли в атаку. Немцы, не приняв рукопашного боя, бежали. Ров заполнился народом. Перегруппировавшись, снова пошли в атаку - выбивать его из домов. Жахали снаряды, оглушительно хлопали мины, строчили автоматы, немцы обстреливали подходы к нам, не давая возможности подтянуть резервы. Они выслали два броневика, но один из них с первого же нашего выстрела был поражен, задымился и повернул обратно. Второй последовал его примеру. Рекомендуя меня в партию, комиссар писал об этом: «Тов. Антонов показал себя мужественным и стойким бойцом. Контратакуя наши войска, фашисты выслали два броневика. Антонов организовал огонь и, поразив одного из них, заставил повернуть...». Как-то так, не дословно. Из деревни немца выбили. Во рве вырыли себе лисьи норки. Установили ружье в сторону немца и стали ждать обеда, немецких танков и контратак. Немец жарил по нам шрапнелью, прилетели «Юнкерсы», стали бомбить. Тоже с «психикой» - сирены, воющие бомбы. Ночью принесли обед. Наелись и за прошлое, и на будущее, и даже взяли в запас, и еще осталось. Тогда же вышли изо рва, прошли по канаве вдоль Московского шоссе, затем по отбитой нами деревне и, найдя оставленный немцами дот, поселились там. Место было еще, так сказать, тепленькое. Валялись в беспорядке плащи, одеяла, гранаты, книжки, видно, они в спешке побросали все это. Я тотчас примерил плащ, он мне оказался впору, в карманах лежали гранаты. Нашел два светофильтра, они и сейчас у меня. Немцы, видно, любили комфорт. Натаскали себе одеял, подушек, настоящий гардероб, валялось много всякой мази, флакончиков. Наверное, пограбили все соседние дома. Так прошло мое боевое крещение. Мы с такой стремительностью захватили эту деревню, что в некоторых блиндажах немцы оставили даже котелки с горячим супом. Ну, вот и описал тебе все, что мог и как мог и даже похвалил себя немного, что, конечно, не полагается. Но все же, мне кажется, что в первом своем бою я действовал не так уж плохо. Конечно, теперь на опыте следующих боев и вообще всего того месяца я вижу свои ошибки, и в недалеких боях, которые еще предстоят, учту их, чтобы с полной мощностью истреблять немцев и наносить им как можно больше повреждений в технике. Сегодня на батальонном митинге приказом по полку я получил благодарность от командира полка. Праздники встретили как надо. Сейчас отдыхаем и учимся. А я еще и учу сильнее и крепче бить немца, чтобы скоро - в недалеком будущем гнать его с нашей земли и чтобы следующее седьмое ноября встречать по-другому. По мирному. А пока до свидания, а то пишу так много, что командир уже стал на меня поглядывать с подозрением. Да и свет плохой - коптилка. В письме должно быть много ошибок. Ты уж отнесись к ним со снисхождением, пишу так спешно, что некогда даже перечитать написанное. А просьбу твою хочется удовлетворить. А уж почерк... Кончится война, переучиваться надо. 15 ноября 1942 г. Только что получил твое письмо и очень обрадовался, т.к. от вас давно писем не получал. Живу я по-прежнему, недавно по новому указу Верховного Совета происходила переаттестация, и мне присвоили звание старшины, но должность сохраняю прежнюю. Писать много о себе нечего, скажу только, что мы полны готовности скорее бить надоевшего немца и ждем только приказа, чтобы претворить свою готовность в дело. Если ты аккуратно следишь за газетами, то сам замечаешь, что новости стали более приятными. Наше положение улучшается. В Северной Африке началось великое наступление на немцев. Если американцы с англичанами не сплошают, а будут в дальнейшем вести такие же успешные действия, то недалек час, когда откроется второй фронт. Разгром армии Роммеля освободит все военные силы союзников в Африке, которые с успехом могут быть применены для вторжения в Южную Европу. Я расписывать не буду. Следи сам за газетами и делай выводы. Снова наступило интересное время, полное новостей и неожиданностей, ожиданий и надежд, когда каждую газету ждешь с лихорадочным нетерпением. Скоро произойдут большие изменения и на нашем фронте. В начале этой зимы немцы получат окончательный удар. Их сипы на исходе. Я это знаю на собственном опыте. Они уже не так сильны, как кажутся, да и меньше их стало. Немецкая армия теперь разбавлена всяким сбродом: испанцами, норвежцами, датчанами, голландцами, так и на нашем фронте. Мороз на них подействует с моральной стороны, а наше оружие - с физической. Их уже начало подмораживать. Если летом против нас стояли эсэсовцы, и за все время ни разу не было перебежчика, то теперь каждую ночь - по два, по три. Это уже о чем-то говорит. Ты просишь писем с эпизодами, а сам пишешь какие-то коротенькие, скудные. Я тебе послал одно длинное, длинное, должен получить. Мог бы еще написать, да времени мало. Расскажу об одной немецкой атаке. Наш расчет находился впереди наших позиций метров на пятьдесят, под самыми немецкими проволочными заграждениями, метрах в двадцати от их окопов. Нам днем нельзя было высунуться, но и мы маскировались к тому же, они не знали, что мы здесь. Я приполз в точку вечером, потеряв одного человека и едва не попав под пулю снайпера сам. Разрывная пуля разорвалась над самой пяткой. Приволок с десяток гранат, мы их зарядили, назначили дежурного наблюдателя, но уснуть не могли, слишком напряженной была ночь. Мины с вытягивающим душу визгом перелетали через нашу яму, хлопая где-то около наших траншей. К утру будто все стихло, и вдруг мы услышали какое-то галденье. Мы вскочили. Немцы шли в атаку. Траншея, что атаковали немцы, была метрах в ста пятидесяти от нас, и нам немцы и наши были хорошо видны. Немцы шли во весь рост, алалакая и крича что-то непонятное на все голоса. Доносились даже русские слова: «русь, русь, вперед»! Видно, год на этом фронте не прошел для них даром. Они взяли траншею. Через два часа наши пошли в атаку и выгнали немцев. Прошло несколько дней, для нас стало обычным есть один раз в сутки ночью, потому что днем невозможно пробраться, дежурить ночами, с этой обстановкой мы свыклись. В эту ночь перед утром дежурил Рукин. Он был недавно контужен и поэтому немного глуховат. Ночь была спокойная... Первым вскочил сержант Копачев. Он услышал немцев совсем близко. Он выглянул из ямы. Немцы уже перешли проволочные заграждения и шли, дико горланя и строча перед собой из автоматов. «Немцы!» - закричал Копачев. Мы вскочили. Гранаты на ночь мы всегда заряжаем. Первая брошенная Копачевым граната попала в ноги офицеру. Три немца упали. Полетели еще гранаты. Немцы повернули, побежали. Мы выскакиваем из ямы, стреляем из винтовок. Немцы бегут. Мы кричим «ура!» - теперь наша очередь. Из траншей выскакивают бойцы, тоже кричат «ура!». До немецких траншей несколько метров, из траншеи выскакивает немец с сапогами в руках, рядом с ним другой, воткнув винтовку штыком в землю и бросив ее, он тоже бежит в глубину своей обороны. Траншея взята. Мы возвращаемся в свою точку. Так провели мы это утро. Через несколько часов немцы после ожесточенного обстрела снова взяли свои траншеи. Но мы уже знали, что они не так уж непобедимы, и на следующее утро снова отобрали их. Вот, Виталий, тебе еще один эпизод, правда, написан он плохо, но не так уж у меня много времени, чтобы обдумывать. Сейчас уже поздно, а со светом у нас дело туго обстоит. Итак. До свидания. Привет папе, маме, Кольке и двум поросенкам. Боба. У нас здесь многим присылают посылки, однако вы не думайте присылать, лишняя трата средств,
лишнее беспокойство, а кормят нас неплохо. Какие слухи от Николая Белова? 16 ноября 1942 г.
Здравствуй, Виталий. Вчера получил твое письмо от первого ноября. Пишу я вам часто и не только понемногу. Но иногда даже по очень много. Живу по-прежнему, погода у нас до последнего дня была очень хорошая, сухая, морозная. По утрам мороз доходил до 15°, а вчера выпал большой снег, и сразу потеплело, а затем подул теплый ветер с моря, а оно от нас очень недалеко, и снег начал таять, а сегодня с утра полил проливной дождь, и снег сошел, образовав большую слякоть на дорогах. Ты спрашиваешь, в чем я хожу? Ношу я не пилотку и не фуражку, а зимнюю шапку, до этого носил пилотку. На передовой носил каску, она хорошо предохраняет от осколков. Мы раз шли по траншее с одним бойцом по фамилии Баглай, недалеко разорвалась мина, осколком ударило по каске, так только искры посыпались, а голове ничего. До сих пор носил обмотки, в башмаках легче ходить, потом, если глубокая вода, а по ней нам часто приходится ходить, то заливается в голенища сапог, получается, что ходишь по луже, а в обмотках этого не случается. Но теперь ношу сапоги, храня на всякий случай и обмотки. Брюки у меня шерстяные темно-синие, очень теплые и хорошие, не у всякого лейтенанта такие. Мне их подарил один боец, он привез их из Ленинграда. Так я одет. Вот и все, что тебя интересует. Живу я в этой местности вот уже полгода и все ей удивляюсь. Тут то болота, а то сразу такие холмы, словно горы. А на полях громадные гранитные глыбы - валуны -- валяются. Ну, ладно, время истекает, пора на занятия. До свидания. Твой брат Борис. Привет папе, маме и Кольке. 30 ноября 1942 г.
Поздравляю, Виталий, с днем рождения!
Второй раз ты встречаешь свое рождение в такое суровое и тяжелое время. Сейчас, видишь, события повернули к лучшему. Немца гонят. И удары по нему будут с каждым днем сильнее. Теперь недалеко то время, когда мы снова сможем вздохнуть свободно и приняться за мирную работу и учебу. Но борьба предстоит еще жестокая, и мы ее выдержим. Четырнадцатый год своей жизни ты будешь встречать в другой обстановке. Виталий, никогда не падай духом, смело смотри навстречу трудностям. И ты всегда их преодолеешь, ибо нет таких крепостей, которые устояли бы против большевиков, а мы с тобой большевики. 8 декабря 1942 г.
Здравствуй, Виталий. Привет папе, маме и Кольке.
А также вашим свиньям и какому-то Пирату, о котором не имею ни малейшего представления. Сегодня получил твое письмо и очень рад, что вы хорошо живете. Деньги я вам выслал, больше выслать не могу, откладываю на книжку, потому что тратить их здесь негде. Живу хорошо, одет очень тепло: в валенки, ватные брюки и куртку. Все новое и очень теплое. Вся одежда подобрана как раз по размеру. Валенки кустарной катки, очень теплые, если бы в мирной обстановке, век бы не сносил, но здесь, конечно, жизнь военная. Эти валенки мне наш старшина специально подобрал. Вообще все ребята относятся ко мне хорошо. Пользуюсь авторитетом и у старшего начальства. Спим мы достаточно - с десяти до шести, восемь часов, еды достаточно. Сейчас вечер, пять часов, и в окна уже не видны высокие холмы, покрытые снегом. Ребята только что вернулись с занятий и чистят оружие, а я готовлюсь проводить следующие занятия. По вечерам после занятий мы собираемся около печки и разговариваем о разных вещах, и о старом, и о будущем, и о том, что скорее надо идти на передовую, рвать блокаду. Ну, вот и все, а пока до следующего письма. Боба. 18 декабря 1942 г.
Здравствуйте, папа и мама, Виталий и Коля!
Что-то я от вас стал редко получать письма. Как вы устроились на зиму? Как подготовились? Я живу по-прежнему. У нас зима, идет снег, но я одет тепло. Вот и все, что могу о себе сообщить. Теперь жду от вас длинных подробных писем. Как живут Салины, где Изька? Есть ли известия от Николая Белова? Есть ли изменения в деревне? Получаете ли письма из Москвы? А пока, до свидания. Боба. 31 декабря 1942 г.
Здравствуй, Виталий! А также папа, мама и Коля. Я вчера получил сразу два письма. Одно от вас, а
другое - от Люси. Сегодня обоим отвечаю. Пишу я вам часто, не знаю уж, почему вы не получаете. Живу хорошо. Недавно меня вызвали в штаб. Какой-то командир в шубе начал расспрашивать меня, откуда я родом, где родители, где воевал, как, а через некоторое время принесли газету, и там я нашел целую статью, подписанную мной, хотя я ничего не писал. Это, оказывается, был корреспондент. Ну, а кроме этого, новостей нет. Поздравляю с новым годом и желаю всяческого счастья. До свидания. Ваш Боба. Р. 5. Высылаю для Виталия специально отрывок из статьи. Это было последнее письмо. После этого наступило молчание. Гнетущее многодневное молчание,
трудно объяснимое плохой работой почты. Надо отдать ей должное, почта работала хорошо. А затем начали возвращаться мои письма с пометкой; «Адресат выбыл, новый не известен». В феврале пришла адресованная родителям, измятая открытка с вырванным уголком. В ней было написано: «С прискорбием извещаем, что ваш сын Антонов Борис Борисович, выполняя приказ Родины по прорыву блокады под Ленинградом, пал смертью храбрых 13 января 1943 года, похоронен с воинскими почестями». ________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011
|
||||||||||
