Подвиг: Альманах. - М., 1989. - Вып. 33. - С. 138-140
Г. Тимошков
Москва, 1941
ИЮЛЬ. В первые дни войны зенитчикам и прожектористам нашего дивизиона категорически
запрещалось проявлять инициативу - освещать и обстреливать пролетающие самолеты врага
без особого приказа, хотя велено было внимательно следить за ними.
Около десяти часов вечера 21 июля была объявлена тревога, и такой приказ был получен.
Вскоре мы услышали гул множества самолетов и на фоне не совсем еще потемневшего неба
увидели серые тени. Они занимали все видимое пространство от края до края. Фашистские
самолеты шли рассредоточенным строем метрах в шестистах-восьмистах друг от друга на
высоте прицельного бомбометания - около двух километров. Гитлеровские асы, видимо, не
слишком опасались противовоздушной обороны Москвы и действовали так же нагло, как и при
налетах на другие столицы Европы.
Этот налет был первым из серии запланированных таранных ударов, которыми вражеская
авиация пыталась прорвать и подавить нашу оборону с тем, чтобы начать выполнение приказа
Гитлера: сровнять Москву с землей...
Начался бой. «Психическая атака» фашистов не возымела действия. Лучи наших четырех
прожекторов выхватывали из темноты один самолет за другим, а зенитчики вели огонь по
освещенным целям. Бой продолжался час за часом, до самого рассвета, а самолеты все шли
волна за волной.
Отражая этот налет, мы использовали свои малые силы не лучшим образом - огонь вели не
сосредоточенно, а прожекторы часто переключались с одного самолета на другой.
Сказывалось напряжение первого серьезного боя, и, кроме того, давило большое число
врагов. Мы старались действовать так, чтобы рассеять их и заставить повернуть в сторону. За
ночь не удалось сбить ни одного самолета. И хотя по теории вероятности это было вполне
объяснимо, в нас нарастало чувство какой-то вины. Эти кажущиеся игрушечными силуэтики -
далеко не игрушки. Не учебный, а настоящий враг! Их много, и они идут на восток... А там -
Москва! Хотелось сдернуть их с неба, не пустить, остановить!
Но это желание не совпадало с действительностью. И тут в стремлении как-то помочь тем, кто
работал у прожекторов и зениток, все, кто по тревоге высыпал на улицу и расположился в
канавах по обочинам шоссе, стихийно, без приказа, стали стрелять во вражеские самолеты из
зенитных пулеметов, винтовок и даже, кажется, из пистолетов. Их пули скорее всего не
долетали до самолетов врага и не могли принести им ущерба, но стрельба была
непроизвольным выражением охватившего всех желания, любой ценой остановить врага. Тем
более что такой массированный налет мы видели впервые в жизни.
Утром нас собрали и объявили, что за ночь мы израсходовали без пользы огромное
количество патронов. Было запрещено стрелять из пулеметов и винтовок по самолетам,
идущим выше тысячи метров. Нам также разъяснили, что для достижения успеха нельзя
разбрасываться, а следует вцепиться в один или два самолета и гвоздить их все время, пока
они находятся в зоне досягаемости наших орудий.
В ту ночь мы были лишь малой частью мошной системы противовоздушной обороны Москвы и
находились на самом переднем крае этой системы. Вражеские летчики вскоре встретились с
нашими истребителями, а на подходе к Москве - со сплошным кольцом 300 прожекторов и
тысяч зениток. Здесь они потеряли свою невозмутимость и начали маневрировать.
Большинство налетчиков отклонились от своих целей и разбросали бомбы как попало, а 22
было сбито. К городу прорвались лишь одиночные самолеты.
АВГУСТ. Расчет нашей прожекторной станции-искателя не спит. Несколько минут назад
объявлена тревога - приближается неопознанный одиночный самолет. Бойцы уже на местах,
приборы приведены в боевую готовность.
Огромные «уши» звукоулавливателя тщательно «прощупывают» западный край неба. Они
позволят «слухачам» обнаружить самолет на большом удалении - километров за 1520 от
позиции.
На позиции тихо. Лишь чуть слышно рокочет в подземном гараже мотор агрегата. Слабым
светом озарены шкалы приборов. Этот свет не мешает сержантам внимательно всматриваться
в тревожную темноту в ожидании боя.
Все, что нужно было сказать, уже сказано. Солдаты застыли в напряжении у приборов. Лишь
«слухачи», откинувшись на спинки и подголовники своих кресел, полузакрыв глаза и расслабив
мышцы, сосредоточив все свое внимание на звуках, медленно вращают штурвалы, чутко
вслушиваясь в ночь.
Координаты отражаются на шкалах поста управления. Другие шкалы показывают, куда сейчас
смотрит прожектор. Наводчики поста, вращая штурвалы, совмещают одни шкалы с другими и
тем направляют прожектор в рассчитанную корректором точку. Сделав свое дело, они
докладывают: «Есть азимут! Есть угол места!»
С этого момента прожектор уже следит за еще невидимым самолетом. Пока шла эта работа,
самолет приблизился, и теперь мы все его слышим, и, если все пойдет как надо, то скоро
увидим.
Легкое движение руки прожекториста - включен рубильник - и в небо вонзается
серебристо-голубой сияющий столб света. Он как бы дымится снизу. Это в луче клубятся
испарения - дыхание земли. А в вышине он превращается в узкое лезвие.
Боевой летчик-истребитель, награжденный многими орденами, однажды сказал, вспоминая о
прожекторах: - «ужасное оружие». Но ведь это всего лишь свет - и не более того... Правда, сила
света такова, что в кабине самолета, удаленного от прожектора на 6-7 километров, можно
ночью читать самый мелкий шрифт. Однако, попав в луч, летчик едва ли будет настроен читать.
Он увидит себя внутри сияющего шара. Невозможно определить: где верх? где низ? Стекла,
прикрывающие шкалы приборов, отсвечивают, и стрелок за ними не видно. Ориентировка
полностью теряется.
Сверх того, летчик испытывает психологический шок. Он был уверен, что никто не найдет его
самолет - такой маленький в этом бескрайнем, темном небе. И вдруг он оказывается
раскрытым и незащищенным - там, за пределами светящегося шара, невидимые для него,
притаились истребители и зенитки. Прожектористам доводилось, хотя и редко, видеть, как под
ударом луча падали самолеты. Недостаточно тренированные и опытные летчики не
выдерживали нервной перегрузки.
Как только самолет врага освещен нашим лучом и опознан, телефонист докладывает об этом
на КП, и, как мы надеемся, целеуказание своевременно доходит до истребительного полка, с
которым мы вместе бережем небо Москвы. Наши лучи ясно показывают «ястребку», где его
цель.
Надежда вскоре сменяется уверенностью - с востока слышен приближающийся шум
истребителя. Самолет противника в лучах прожекторов - хорошая цель для него. Истребитель
отлично видит врага, сам оставаясь невидимым для него.
И вот атака! Из темноты к освещенному вражескому самолету тянутся цветные огоньки
трассирующих пуль, а через десяток секунд до нас доносится смягченный расстоянием грохот
авиационных пулеметов. Враг огрызается - его стрелок также открыл огонь. Удивительный
акустический эффект - грохот выстрелов кажется идущим не от самолетов, а откуда-то снизу - от
линии горизонта.
Самолеты ушли довольно далеко от нас, и откуда-то спереди в пучок наших лучей вонзился еще
один луч сопроводителя. Нам же пора отключаться. Не стоит тянуться так далеко. Наш луч
мешает другим и, склоняясь к земле, демаскирует позицию.
Кроме того, мы не гарантированы от появления с запада еще одного врага. Воспользовавшись
суматохой боя, он может попытаться «под шумок» преодолеть наш передний край, а после
будет уже трудно разобраться - свой или чужой самолет.
Наш луч гаснет, и все вокруг погружается в темноту. Лишь через десяток секунд зрение
обостряется, и глаза начинают различать слабые звезды.
«Слухачи» снова, и пока безрезультатно, обшаривают запад, а я продолжаю следить за ходом
боя, пользуясь мощным биноклем.
И мне представляется довольно редкая для прожекториста-искателя возможность увидеть
воочию окончательный результат наших усилий. За вражеским самолетом протягивается
шлейф черного дыма, а через несколько мгновений на левой плоскости его возникает красный
огонек, быстро разрастается, и самолет разваливается на горящие обломки.
Еще один стервятник сложил свою голову на пути к Москве...
_______________________________________________________________________________
Подвиг: Альманах. - М., 1989. - Вып. 33. - С. 140-146.
В. Киселев.
Сталинград, 1942
Минуя города и села, делая редкие остановки, шел наш воинский эшелон к фронту.
Ориентирами движения для нас были названия железнодорожных станций, то и дело
мелькавшие за дверями товарных вагонов, в которых нас везли. Мы все ждали станцию
Поворино.
- Куда наш эшелон пойдет от Поворино? - гадали знающие.- Если пойдет на запад, значит,
прибудем в район Воронежа. Если же повернут на юг, то, значит, в район Сталинграда.
Наш поезд повернул на юг... Из эшелона выгрузились на какой-то небольшой станции рано
утром. Днем переправились на левый берег Волги.
После изнуряющего марш-броска под палящим солнцем, по пыльной степной дороге 21
сентября 1942 года наш полк вновь вышел к Волге напротив Сталинграда...
Ночью погрузились на баржу. Не слышно ни разговоров, ни возгласов: чувствуется напряжение
сотен людей.
Сквозь застывшую вокруг нас темноту волнами перекатываются звуки то сплошного гула, то
какого-то тяжелого обвала, а то вдруг - оглушающего залпа орудий, бьющих совсем близко.
Я вслушиваюсь в звуки с той стороны, смотрю на грозные сполохи за Волгой и пытаюсь
представить, что ждет нас там, за рекой. В городе идет бой. Слышны взрывы, очереди
пулеметов, глухой слитный треск автоматов и отдельные винтовочные выстрелы.
Разноцветные трассы перебегают по берегу, сыплются в воду, а кое-где достигают и нашей
стороны... Трапы убраны. Слышно, как загудела машина нашего буксира-баркаса. Нос баржи
отваливает от причала, и она, развернувшись почти поперек течения, медленно направляется в
сторону пылающих на том берегу нефтяных баков.
Вверху загудел самолет, в ночном небе вспыхнули «фонари». Над нами шелестят снаряды и
сразу где-то за кормой раздаются их всплески. Вслед за снарядами взрываются у левого берега
мины и вместе с брызгами воды в борт ударяют осколки.
Осветительные ракеты, сброшенные с немецкого самолета на маленьких парашютах
(«фонари»), горят и над нами и впереди нас.
Фашисты заметили нашу баржу, и их снаряды и мины ложатся возле нас. С крутого правого
берега по наклонной траектории спускается к барже огненная строчка пулеметной очереди. Но
берег все ближе. Он уже защищает нас от прицельного огня.
Наш взводный лейтенант Постышев приказывает мне и Алиму Ахметову:
- При высадке будьте со мной. Пойдем за атакующими пехотными ротами.. Нам приказано
выбрать огневую для минометов и, как только закрепится пехота, подыскать наблюдательный
пункт.
- Оружия какой брать, товарищ лейтенант?
Ахметов не в ладах с русским языком, особенно когда взволнован.
- Бери, Ахметов, только гранаты и побольше патронов, - отвечает командир. Мы набиваем
карманы патронами. Я беру гранаты Ф-1, вставляю запалы и цепляю их на пояс рядом с
патронными подсумками. Алим зачем-то прихватывает еще и противотанковую гранату.
- Мешать не будет? - говорю ему.
- Не будет мешать. Пригодится.
Уже светает. Над нашими головами светятся строчки трассирующих пуль На берегу слышны
стрельба и взрывы гранат. Буксир подводит баржу к причалу, но она встает неудачно. Нам с
кормы надо бежать к носу. С правого борта бойцы тащат две длинные сколоченные доски и
спихивают их одним концом в воду. А чуть дальше по таким же доскам и по причалу уже сбегают
на берег бойцы.
- Ребята, за мной! - дает команду Постышев и, балансируя на досках, бежит к воде. Я спешу за
ним. Алим дышит мне в затылок, прогибая весом своей здоровенной фигуры жидкий «трап». В
конце его я прыгаю в воду. Затем, двигаясь за лейтенантом, поднимаемся в гору параллельно
трубам, из которых хлещет прямо в горящее озеро нефть. Ручьи огня из этого нефтяного
озера стекают в Волгу и там горят на воде, будто горит сама Волга.
На обрыве берега осматриваемся. Впереди, за железнодорожными путями, пылает,
выбрасывая коптящее пламя, бак с рваными краями. Левее пробегают наши бойцы и на ходу
стреляют навстречу летящим очередям. Мы бежим туда же, к двум нефтяным бакам, из-за
которых стреляют гитлеровцы.
Обогнув покореженную цистерну, выскакиваем на железнодорожные пути и мчимся к одному
из баков. В нашу сторону летят светлячки. Наверху что-то лопается: с глухим взрывом и гулом из
впереди стоящего бака вырывается сноп пламени. У моих ног грохается горящий кусок железа.
Лейтенант отступает назад, на его гимнастерке огонь. Подбегаю и сбиваю с него горящие
брызги. Сзади меня облапил Алим. Я оборачиваюсь. «Горишь», - говорит он.
За разбитой цистерной еще раз осматриваемся и решаем, куда двигаться теперь.
Обнаруживаю у себя многочисленные прожоги на гимнастерке и брюках. У лейтенанта
положение еще хуже. Совсем мало пострадал Ахметов.
Товарищ комвзвода, туда надо, - показывает Алим на проход между пылающим баком и вторым
закопченным, видимо уже выгоревшим. Бежим туда. Впереди залегшие бойцы стреляют в
злобно плюющий короткими очередями пулемет. Мы останавливаемся, не добегая до них, и
забираемся в воронку у разрушенного домика. Стрелять нам через головы своих неудобно, и
мы просто наблюдаем. Одна из очередей, как бы споткнувшись, замирает. Пулемет заглох.
Бойцы поднимаются, бегут в сторону стрелявшего пулемета и, не останавливаясь, скрываются
где-то впереди. Мы, выбравшись из воронки, бежим в том же направлении. У полуразрушенной
трансформаторной будки слышим девичий крик:
- Ой, мама!.. Ой, мамочка... ма... ма...
У стены будки лежит девушка в армейской юбке и гимнастерке. Лежит лицом вниз, раз за
разом стучит носками сапог о землю и повторяет свое: «Ой, мама, ой, мамочка». Около
девушки хлопочет пожилой боец.
- Что с ней? - спрашивает лейтенант. - Ранена?
- Да нет. Немца штыком заколола, а вот теперь мучается. По первому разу муторно ей, -
отвечает сидящий боец.
Постышев старается поднять девушку. Она сопротивляется и всхлипывает с неестественно
вырывающимися из горла звуками: «Ма... ма... моч... ка... ма... ма...» Я слышу, как тяжело
вздыхает Алим, смотря на девушку и лейтенанта, потом не выдерживает и помогает лейтенанту.
Рассматриваю девушку. Ей лет восемнадцать. А боец между тем рассказывает:
- А ведь могла и не ходить, с нами-то. Есть же мужики-санитары. Настояла сестричка.
«Комсорг, - говорила, - санроты я. Должна идти». И пошла... И тут фашист этот. Из пулемета
почти в упор стрелял. Сколько вон положил наших-то! И меня в ноги ранил... А она сбоку
подбежала к будке... и штыком... Эх, жизня! - с горечью вздохнул боец. - До чего же тебя фашист
опаскудил. Девчонок, которым бы любить да миловаться, и тех к смертоубийству понудил...
Я оглядываюсь назад и вижу перед будкой метрах в тридцати тела наших бойцов. Иду зачем-то
к убитым, рассматриваю их неподвижные позы. У одного беру автомат и запасной диск с
патронами. Возвращаюсь к будке, захожу в нее и вижу немца со штыком в спине. Винтовка
повернута штыком набок, упершись прикладом в стену. Перед немцем в пробитой стене
пулемет.
Девушка уже стоит сама, но ее все еще колотит дрожь, а губы шепчут: «Мамочка, мама...»
- Ну иди, иди назад к Волге, - мягко уговаривает лейтенант. - Поможешь вот раненому
добраться, - указывает он на пожилого бойца.
- Помоги, помоги мне, голуба, просит и боец. И когда она наконец неуверенно шагает к
сидящему, лейтенант резко поворачивается и бежит в направлении разбитого дома, где
слышны стрельба и взрывы гранат. Я следом. Сзади топают тяжелые сапоги Алима. Он
обгоняет меня и лейтенанта. В руках Ахметова взятая на изготовку винтовка с грозно
выставленным штыком. Мы бежим вслед за Алимом, а в моей голове колотится, подгоняя меня,
крик девушки: «Ой, мама, мамочка!..»
Перед самым домом, из-за дальнего его угла, вдруг прямо на Алима выскочил немец. Он, как и
Ахметов, бежал, готовый для штыкового боя. Штык-тесак винтовки немца, казалось, нацелен
был прямо в грудь Алима. А тот как будто ждал своего врага и быстро приближался к нему, не
убавляя и не прибавляя шага. Когда они сошлись, Алим отбил штык немца, резко отвел приклад
винтовки назад, сделал выпад и, подцепив врага на штык, перебросил через себя. Но тут за
углом показались другие немцы. Лейтенант крикнул: «Берегись!» Мы успели только упасть на
завал битого кирпича, как брызнул сноп огня в нашу сторону. Этот смертельный для нас огонь
оборвал мощный взрыв. Как оказалось, Алим, успев заскочить за ближний угол дома, метнул во
врага противотанковую гранату. Пригодилась все-таки она ему, ох, как пригодилась и уберегла
нас.
- Ну ловко ты их: и штыком и гранатой! Если бы не твоя граната, изрешетили бы нас фрицы, -
говорю я Алиму восхищенно уже у стены дома.
- Спасибо, друг, - поблагодарил его лейтенант.
С утра отбита уже вторая атака фашистов, но и наша последняя контратака не удалась. Роты
батальона с потерями вернулись на прежние позиции.
Втроем разместились на третьем этаже раскромсанного взрывами дома в комнате
наблюдательного пункта - без потолка и крыши над головой. Нам было приказано вести
наблюдение за действиями противника и корректировать огонь минометов.
Ахметов остался вместо меня в расчете за наводчика. А на его месте с нами на НП щуплый и
тихий связист Митя. Он бывший курсант военного училища. Многие бойцы и младшие
командиры нашей минометной роты из бывших курсантов - их больше половины в минометных
расчетах.
Связь часто рвется. Я и Митя то и дело бегаем искать обрыв проводов на линии. Митя и теперь
на линии, а я сижу у телефона и повторяю:
- «Урал»! «Урал»! Я - «Кама»... «Урал»! «Урал»! Я - «Кама»...
И вдруг сильный взрыв отбрасывает меня к стене. Больно ударило градом кирпичных осколков,
всего обдадо пылью. В голове гул и звон. Оглушенный, поднимаюсь на четвереньки и с
беспокойством смотрю в сторону лейтенанта. На лице у него красная маска из кирпичной пыли.
Дом вздрагивает от взрывов. Фашисты ведут артиллерийский огонь по позициям нашего
батальона.
- Проверь, как там связь! - кричит Постышев.
Поднялся на ноги, и из ушей будто что-то вылилось. Глухота прошла, оставив звон в голове.
Аппарат валялся в углу и зуммерил. Связь работала. Прошла, видимо, глухота и у вставшего
лейтенанта. Он тоже услышал сигнал и сам подошел к телефону. Сообщив обстановку на
огневые командиру роты, вытер кирпичную пыль с лица, улыбнулся и сказал:
- А знаешь, счастливые мы. Снаряд то через проем окна влетел и в заднюю стенку грохнул, а
осколки за стену ушли. Если бы чуть в сторону, плакали бы наши родные...
Митя пришел, и тут же появились вражеские пикировщики. На их фюзеляжах и крыльях кресты,
на хвосте - свастика, шасси выпущены. Они как коршуны с когтями. Я начинаю считать
самолеты, выстраивающиеся в круг, и на двенадцатом сбиваюсь. Открытое небо над нашим НП
вгоняет в меня сосущую муть страха. Один из хищников, воя сиренами, круто бросается вниз, за
ним - второй, третий, четвертый... Под их завывание вжимаюсь в проем между обломками
потолка и крыши, валяющимися на полу. Свист бомб перехватывает дыхание, грохот за стенами
встряхивает дом, ударяет в уши. Отлетевшая от стен штукатурка и кирпичные осколки барабанят
по спине. Мне хочется удрать, выскочить из этого треклятого дома, из окружения побитых,
ненадежных стен, могущих в любой момент завалить нас. Хочется забиться в какую-нибудь
щель на земле и никогда не видеть над собой этих беспощадных крестов и свастик. Но я
продолжаю лежать и знаю, что никто не уйдет с нашего НП без приказа. Да и куда тут убежишь?
Где здесь безопасней, если даже до Волги меньше километра!
Самолеты вновь выстраиваются в круг, и опять леденящее душу гадание:
«В меня?.. Не в меня!.. В меня?.. Не в меня!..»
- Мамочка, да когда же это кончится?! - слышу голос телефониста и сам мысленно твержу то же
самое...
Пронесло и на этот раз. Встаем и жадно пьем из бачка воду, принесенную Митей. Душно и
жарко. Солнце печет нещадно, прокаливая весь дом. В нашем кирпичном мешке не помогает и
легкий ветерок, проникающий через проемы окон и пробоины стен. Напившись, становимся на
свои места. Митя садится к телефону и, подув в трубку, объявляет:
Обрыв!
Я вижу из-за косяка оконного проема, как, прикрываясь домами и укрытиями, напротив нас за
улицей вновь накапливаются немцы для атаки. И уже опять ведет огонь их артиллерия по
нашим позициям. Лейтенант вопросительно смотрит на Митю и на меня.
- Обрыв! - повторяет Митя. Теперь моя очередь исправлять связь. Я сбегаю вниз, держась за
провод. Немецкая артиллерия бьет и бьет. Мне страшно выбегать из дома под разрывы
снарядов, но еще страшней, если наши молчащие минометы позволят немцам прорваться к
нашей передовой, к нашему дому, к нашей огневой, к Волге.
Перебегаю от завала к завалу, от воронки к воронке. Падаю при свисте снарядов и мин, при
близком взрыве, и снова вскакиваю, не выпуская из рук провода. Наконец у очередной воронки
вижу обрыв. Прыгаю в воронку, хватаю на ее краю оборванный провод и начинаю зачищать
концы.
Снаряды рвутся один за другим, но мне уже некогда обращать на них внимание: я занят своим
делом. И только когда совсем близко слышу свистящий снаряд, глубже вдавливаюсь в землю
спасительной воронки. Пламя и грохот вокруг, вонь от сгоревшей взрывчатки, в нос и рот
набивается пыль, я чихаю, отплевываюсь. Снова сажусь и, закончив скрутку проводов,
проверяю связь контрольным аппаратом. Услышав голоса Мити на НП и телефониста на
огневой, бегом, все так же падая и поднимаясь, возвращаюсь в комнату нашего НП. Лейтенант
уже дает связисту данные для стрельбы по намеченным целям. Митя, повторяя, передает их на
огневую. Мы видим, как наши мины рвутся в местах скопления противника. Громыхают там же
взрывы и наших снарядов...
Как только закончился минометно-артиллерийский огонь гитлеровцев по позициям батальона,
их пехота перешла в атаку. За первыми рядами набегают все новые и новые группы солдат.
Передние ряды, подпираемые задними, упорно лезут вперед...
Направлять огонь минометов нам трудно. Вражеские солдаты, несмотря на большие потери,
подошли почти вплотную, и можно поразить своих. Мы с лейтенантом то хватаем гранаты и
бросаем из окон в подбегающих фашистов, то стреляем по отдельным солдатам. Нам хорошо
видно их сверху. Лейтенант умудряется еще и выбирать цели, перенося огонь минометов с
места на место.
От нас, с первого этажа, выскочила группа бойцов и отогнала прорвавшихся врагов, но насели
другие, и бойцы попятились обратно в дом.
На первом этаже начинаются рукопашные схватки. Замолчал наш пулемет на втором этаже.
Гитлеровцы теснят, через улицу бегут новые группы их солдат. Лейтенант забирает у меня
последние гранаты и идет к лестничной площадке: снизу к нам могут сунуться враги. Я иду за
ним, но он бросает:
- Смотри впереди...
Где-то позади, слева и справа от нас, послышались разрозненные крики. Я не сразу разобрал
их сквозь хаос боя. Но когда плотной стеной вымахнули бойцы в бескозырках с полощущимися
вразлет ленточками, ясно услышал:
- Полундра!.. Вперед!.. Даешь!.. Полундра!..
Ощетинившись штыками, шел в контратаку Комсомольский отряд моряков-тихоокеанцев,
влившийся в нашу дивизию на Урале. Они смяли первые ряды фашистов и сшиблись с
задними...
Нет авиации, молчат пушки, не слышно взрывов мин и гранат. Только выкрики, удары и
выстрелы в упор.
Я стою и смотрю, ошеломленный, на жестокое зрелище: мелькают штыки, приклады, ножи,
кулаки, люди сцепляются по двое, группами, катаются по земле. Возгласы, ругань, крики и
стоны...
- Что деется? Что деется? - поворачиваюсь на голос и вижу бледного Митю. Широко открытыми
глазами он смотрит на жуткую картину, а потом медленно отворачивается и, как слепой,
отходит в свой угол.
Я почему-то смотрю теперь только на Митю, будто он теперь - главное, а не то, что происходит
вокруг.
А он сел, ощупью взял трубку и будто привычно стал слушать. Но в позе и поведении его было
нечто новое. Сидел он, опустив голову, не шевелясь, и, казалось, отрешился от всего.
Так прошла минута, может, больше. Затем в нем что-то шевельнулось, начало оживать. Не
отнимая трубки, Митя медленно поднял голову и встрепенулся. Глаза его сделались
испуганными, он бросил трубку на аппарат, резко встал и, ничего не сказав, исчез.
Я подошел к телефону - связь не прослушивалась.
- Обрыв! - крикнул лейтенанту, который тоже удивился исчезновению связиста.
Гитлеровцы не устояли перед натиском и отвагой моряков. Поспешно выходя из страшных
тисков схватки, они уже не пытались уносить, как прежде, своих раненых.
В тот день на участке нашего батальона враг продолжал предпринимать все новые и новые
атаки. Поредевший батальон, поддержанный моряками, отвечал контратаками.
Продолжали свирепствовать бомбоснарядные смерчи, корежа металл, бетон, кирпич и землю.
И все так же продолжали умирать в этой огненной круговерти люди. День подходил к концу, а
позиции сторон с самого утра так и остались неизменными...
Связь после поспешного ухода Мити вскоре наладилась, но сам он больше к нам не вернулся.
Мы ничего не стали сообщать о нем в роту, полагая, что если Митя не пришел, то на это есть
причины, и зная, что заменить его все равно некем. Вдвоем с лейтенантом делали свое дело.
Силы были на пределе. Мне недоставало ни быстроты, ни проворства. Я видел, что и
двужильный лейтенант начинает сдавать. К концу дня нас шатало. И когда тяжелый затяжной
бой прекратился, мы, отупевшие и измочаленные, сели, привалившись к стене. Не хотелось ни
двигаться, ни говорить. Только в наступивших сумерках получили мы приказ возвращаться в
роту. По скелетам лестничных площадок спустились вниз и ступили наконец на твердую землю...
Наблюдая разрывы наших мин с НП, мы не думали о том, как трудно, неимоверно тяжело
приходится бойцам на нашей огневой. Нам было нелегко, да и некогда было думать, что
происходит, хоть и в ближайшем, как мы считали, но тылу. А в «тылу» было тяжко. Расчеты вели
огонь по целям, передаваемым нами, не отходя от минометов, несмотря на постоянные
бомбежки и артобстрелы. Им пришлось отбиваться и от прорывающихся к огневой вражеских
солдат. Порой при отражении атак прорвавшихся немцев у минометов оставались только
наводчики и заряжающие, да командир у телефона, командовавший ведением огня.
На огневой роты не было ровного места - сплошные воронки.
Алима мы нашли возле полуразрушенного кирпичного склада. Он сидел прямо на земле,
по-восточному поджав ноги и обхватив голову руками.
- Что с тобой, Алим, ты не ранен? - спросил я его с тревогой. Он поднял голову, посмотрел на
нас, и такая темень стояла в его глазах, будто вылился из них живой человеческий свет. Еще
утром в нем жила могучая сила и, казалось, неукротимая смелость. А теперь он был подавлен
и надломлен.
- Да что наконец случилось? - не выдержал лейтенант.
- Аи, совсем худо был. Он бомба бросает, снаряды швыряет... Куда бомба рванет, не знаешь,
где снаряд уклюнет, не видишь. Земля ходит, бомбя танцует... Все ждал, когда она меня
наступит... Худо, совсем худо был... Нет, лейтенант, Ахметов не трусил и не ранен. Другой боль у
Алима... Каких ребят шайтан побил... А Митя!.. - Голос Алима сорвался. Он проглотил
застрявший в горле комок и с трудом выговорил: - А Митя провод держал и... мама звал... - И
опять обхватил голову руками. Широкие плечи его вздрагивали.
- Вставай, Алим, показывай, где погибшие, где Митя, - мягко потребовал лейтенант.
- Все там, - махнул Ахметов в сторону Волги.
На крутом берегу Волги, у еще не законченной братской могилы, лежали восемь бывших
курсантов военного училища, бойцов нашей минометной роты. Крайним к реке лежал наш тихий
Митя... Его принес Алим. Он видел, как связист бежал к огневой позиции роты, как нагнулся,
обнаружив перебитый провод. Видел, как там взорвался снаряд.
Я нес Митя, а он был тольк со свой мама... Он говорил тольк: мама... мама... - рассказывал
Алим, когда мы засыпали могилу с нашими товарищами.
- У них у всех есть мамы, Алим, - кивнул лейтенант печально на могильный холм.
Поздним вечером в минометной роте состоялось комсомольское собрание. В повестке
собрания было два вопроса: прием в ряды Ленинского комсомола наиболее отличившихся
бойцов и поведение комсомольцев в бою.
У нас никто в бою не проявил даже признаков трусости. Была, может быть, нерасторопность,
какие-то промахи или временная слабость. Но все выполняли свой долг как могли, не
поддаваясь страху.
По второму вопросу постановили:
«Позиции не оставлять ни при каких обстоятельствах. Сражаться с врагом до последней мины,
до последнего патрона, до последней возможности. Оправданием прекращения боя может
быть тяжелое ранение или смерть».
Закрывая собрание, наш комсорг Юра Постышев сказал:
- Нам было сегодня тяжело. Так тяжело, что многие вспоминали и свою маму. Вспоминали про
себя. И вслух. И не надо осуждать их за это. Нет в том ничего зазорного. Митя: - наш телефонист,
комсомолец, призывая маму, сумел побороть свою слабость. И он исполнил свой долг связиста
и бойца до конца. И все погибшие наши товарищи выполнили свой долг до конца. Наши матери
всегда были и будут с нами. Мысль о них, как символ веры, как образ всей нашей
матери-Родины, помогала нам выстоять сегодня. Мы должны выстоять и завтра.
И он прав был, двадцатилетний лейтенант, мой командир и друг, комсорг Юрий Постышев.
Наши матери были всегда с нами, и мысль о них была для нас нераздельна с нашей великой
матерью-Родиной.
Защитники Сталинграда выстояли. Выстояли и победили. И я горжусь, что был среди них.
_______________________________________________________________________________
Подвиг: Альманах. - М., 1989. - Вып. 33. - С. 146-156
К. Иванцов
Кавказ, 1942-1943
Ранним сентябрьским утром 1942 года сотня молодых, полных самых радужных надежд
разведчиков покинула казарму-школу дагестанского аула Буглен и под строевую песню бодро
зашагала по пыльной дороге навстречу боям и опасностям.
Покрыв за один переход шестьдесят километров, мы прибыли в Махачкалу, погрузились в
оборудованные нарами товарные вагоны и без промедления двинулись в сторону Баку. Поезд
шел быстро. И хотя маршрут нам не объявляли, всем было ясно: нас ждет Черное море, а
точнее - Новороссийск, Геленджик или Туапсе.
В отдельную разведроту 328-й стрелковой дивизии нас с земляком Пиковым определили около
месяца назад. Мы, участники летнего отступления, восприняли новое назначение с радостью.
Главное мы уже вполне познали: война - это работа, трудная, опасная, кровавая, это игра в
прятки со смертью. И все же в боевой жизни непоседливых, неуемных, очень дружных и
отчаянных разведчиков было что-то такое, что манило и притягивало. Хотя к тому времени я
уже знал: в дивизионной разведке долго не продержишься - если не ранят, то убьют. Однако
большинство из нас о смерти не задумывались и далеко не загадывали. Сегодня уцелел, ну и
слава богу, значит, повезло.
Разведрота была укомплектована молодыми, крепкими парнями, в большинстве своем
понюхавшими пороху, знающими, почем фунт лиха. Солдаты во время войны сходятся быстро. И
я подружился со многими. Особенно с находчивым, никогда не унывающим Лимонтовым и со
степенным, рассудительным Ключиком. И все же Пиков, с которым столько испытал и перенес,
оставался самым близким, проверенным на деле другом.
После гибели под Новочеркасском Краснодонского истребительного батальона, с которым мы
отступили из родного города, Пиков и я попросились в регулярную часть Красной Армии. А когда
под Ворошиловском (теперь Ставрополь) эта часть была разбита, попали в другой стрелковый
полк. Так с боями и кровью шли до самого Кавказа.
Редкое самообладание было, пожалуй, наиболее яркой чертой характера Владимира. Оно не
раз выручало его, да и меня, в самых тяжелых, казавшихся безвыходными ситуациях.
После одного из бесчисленных боев на Ставрополье мы поспешно отходили по хлебному полю.
Шли быстро, иногда бегом. И все же никак не могли оторваться от упорно наседавших немецких
мотоциклистов. Они мчались в облаке пыли ошеломляюще близко. Улыбающиеся, многие в
неведомых нам темных очках, без обычных кожаных шлемов, с развевающимися на легком
ветру светлыми волосами, расстегнутыми воротами и засученными по локоть рукавами
мундиров... Немцы преследовали нахально, буквально висели на наших плечах. Казалось, еще
мгновение, и эта рокочущая лавина раздавит нашу небольшую, слабо вооруженную, лишенную
боеприпасов группу.
Выручила сообразительность Пикова: двумя выстрелами из ракетницы он поджег пшеничное
поле. Причем пальнул не назад, в сторону немцев, а вперед, смекнув, что пока огонь
разгорится, мы успеем проскочить, а фашисты вряд ли. Так и вышло. Плотная стена огня и
густого черного дыма надежно отгородила нас от немцев, дала возможность отойти на новый
оборонительный рубеж.
Вместе с незнакомыми пограничниками мы заняли его у небольшого хуторка на берегу
Маныча. Их лейтенант остановил нас, человек двести, а может, и триста, разбил на две роты и
шесть взводов, назначил командиров. Как и другие, я сразу стал рыть окоп, хотя чувствовал -
ненадолго задержимся у этой речки. Окоп отрыл, как и требовал лейтенант, в полный профиль.
Немец не заставил себя ждать. Вначале появилась «рама» - двухфюзеляжный
самолет-разведчик «фокке-вульф». Наклоняясь то влево, то вправо, фашист неторопливо
облетел наши позиции.
- Приготовиться к бомбежке, - тихо проронил Пиков.
Вскоре в раскаленном злым солнцем небе показалась черная точка. Следом еще одна и еще.
Приставив ладонь козырьком к глазам, насчитал шесть. «Юнкерсы» быстро увеличивались в
размерах. Вскоре донесся знакомый, омерзительно надрывный звук: «везу-у... ве-зу-у...
ве-зу-у...»
Бомбежка, к счастью, длилась недолго. К тому же «юнкерсы» по непонятной причине налегали
на правый фланг нашей обороны, а мы находились в центре.
Один из бомбардировщиков отделился от группы и, стреляя, опустился до того низко, что
можно было различить лицо немецкого летчика в черном шлеме с большими и
продолговатыми очками. Почему-то казалось, что он нагло улыбался, любуясь плодами своей
«работы». Уверенность в безнаказанности, с какой немец кружил над нами, неожиданно
вызвала такую всеобщую ярость, что даже необстрелянные бойцы стали палить в самолет из
винтовок. Тут же от окопа к окопу забегал лейтенант-пограничник. Охрипшим голосом он кричал:
- Упреждение три корпуса! Стрелять залпом... по моей команде!
Немец, злорадствуя, опустился еще ниже. Казалось, вот сейчас он станет давить нас колесами.
Пулемет фашиста работал безостановочно. Но на это никто уже не обращал внимания.
И вдруг, после первого же залпа, самолет задымил, за ним потянулся черный шлейф. Пролетев
совсем немного, он накренился, потом кувыркнулся и грохнулся на землю.
Все произошло настолько стремительно и неожиданно, что все мы замерли. Не было ни
криков восторга, ни улыбок, ни победной стрельбы вверх. Молча смотрели мы на
развалившийся «юнкере» и все еще сомневались: наяву ли это?
Так и не довелось нам порадоваться: начался артиллерийско-минометный обстрел. Тут уж нам
досталось сполна. Снаряды ложились вокруг окопа плотно, один за другим. Сверлила мысль:
следующий непременно будет моим. Обхватив голову руками, словно это могло защитить ее от
осколков, лежал я на дне окопа, скрючившись в три погибели. Комья земли сильно и больно
колотили по всему телу. Казалось, голова вот-вот расколется пополам, барабанные перепонки
те выдержат и лопнут. В ушах ни на секунду не прекращалась острая боль.
Лежал, вздрагивал при каждом разрыве и на все лады клял Гитлера. А когда обстрел
закончился, порадовался тому, что против собственной воли вырыл окоп в полный профиль.
Не успел окончательно опомниться, как навалилась на нас немецкая пехота. Фрицы шли
словно на прогулке: неспешно, в полный рост, весело горланя какую-то песню.
Немцы были уверены, что сомнут нас в два счета. Уперев автоматы в животы, они
бесприцельно поливали свинцом все, что было впереди.
- Без команды не стрелять! - донеслось из соседнего окопа.
- Без команды не стрелять! - передал я дальше.
Мать родная, до чего же страшны эти минуты ожидания! Немцы - вот они, совсем рядом,
отчетливо различаю цвет их мундиров. Кажется, еще миг, и они растопчут нас. Так и подмывает
нажать на спусковой крючок. Но команды на открытие огня нет. И невероятными усилиями
воли сдерживаешь себя.
До гитлеровцев метров пятьдесят. Нервы окончательно сдают. И в ту же секунду слышится:
- За-алпом, пли!
Я давно держал на мушке жирного фашиста. Выбрал цель исключительно по причине ее
тучности, почему-то считая, что жирный - значит начальник. Теперь плавно, словно на
стрельбище, нажал на спусковой крючок. Фриц тут же ткнулся носом в землю.
Слева и справа, словно подбадривая меня, голосисто заливались «максимы».
- Пли!.. Пли! - отчаянно командовал лейтенант-пограничник, хотя в этом уже не было никакой
нужды: каждый стрелял как мог.
Огонь мы вели плотный, прицельный, немцы падали десятками. Однако, перешагивая через
трупы, настырно лезли вперед.
Неожиданно и как-то одновременно умолкли оба «максима». По моей спине пробежал
холодок: сейчас поднимемся в контратаку, другого выхода я не видел.
Командир между тем распорядился иначе:
- Гранатами, огонь!
Четыре РГД-33 лежали рядом, в нише окопа. Одну за другой швырнул две гранаты, потом
метнул еще одну. Немцы залегли. Мне казалось, именно мои гранаты заставили их
распластаться. Но тут я уловил торопливый говор одного из «максимов». Пулеметчик вовсю
старался наверстать упущенное. Конечно, это его огонь уложил немцев на землю, а затем
вынудил их попятиться.
Владимир был верным другом. Мы старались держаться вместе и всякий раз перед боем
договаривались смотреть друг за другом, вызволять из опасного положения. Никогда Пиков не
выпивал без меня глотка воды, не ел куска хлеба. Точно так же поступал и я. Случались у нас
ссоры по пустякам, мелкие обиды - жизнь есть жизнь, к тому же Владимир был старше меня и
не упускал возможности подначить, подпустить шпильку, такой уж у него характер. Но когда
дело доходило до главного, все эти мелочи уходили на задний план. Я знал: в трудную минуту
земляк придет на помощь, а если потребуется, отдаст за меня жизнь.
В одном из тех боев меня контузило: немецкий снаряд ткнулся в бруствер окопа, разрушил его.
Земля больно ударила по спине, повалила на дно окопа, засыпала толстым слоем. На
несколько секунд я потерял сознание. Когда опомнился, то первое, что ощутил, - резь в глазах.
Как видно, от пыли. Потом почувствовал головную боль, звон в ушах. От сгоревшей взрывчатки
нестерпимо першило в горле.
Не успел выбраться, как немецкий танк довольно старательно проутюжил мой окоп, вернее то,
что от него осталось. Меня снова завалило землей.
Когда бой несколько утих, Пиков отыскал меня, вытащил из-под земли, помог добраться до
санбата.
О том сражении еще долго напоминали глухота, сильная головная боль да пятна на
гимнастерке - их оставила капавшая из носа и ушей кровь. В Махачкале, в бане, я решил пятна
удалить и выстирал гимнастерку в горячей воде. Кровь от этого свернулась, и пятна стали
несмываемыми.
Отступая в страшном сорок втором, мы думали о возвращении. Пиков все сокрушался, что
правые, западные берега текущих на юг рек крутые.
- Представляешь, - досадливо говорил он мне, - как нелегко придется... К тому же на левом,
пологом, берегу мы будем как на ладони. Почему природа так распорядилась? Ну что ей
стоило сделать все наоборот. Смотришь, и не забрался бы немец так далеко...
За дни отступления красноармейцы и командиры передумали много горьких дум, многое
взвесили и оценили по-новому. Потому инстинкт самосохранения породил не стремление
обезопасить себя от возможной смерти, а небывалое упорство, глубокое желание во что бы то
ни стало победить врага. К тому же обстоятельства сложились так, что не было у нас в тех боях
достаточного количества танков, артиллерии, авиации. В душах воинов буквально клокотала
ненависть к фашистским поработителям. Честно скажу, за все годы войны такой ярости мне
никогда больше не приходилось видеть... разве что под Туапсе.
В Сухуми мы покинули железнодорожные вагоны, погрузились на пароход «Тракторист». Судно
набили продовольствием, боеприпасами, лошадьми. Впервые в жизни увидел, как заполняют
трюм крупными животными. Сетка под брюхо, подъемный кран и...
-- Вира помалу!
Просто, удобно. Ни одна сивка-бурка не проявляла даже малейших признаков беспокойства.
Наблюдая безмятежно парящих над кораблем лошадей, думал: как видно, им это нравится. А
вот в трюме животные почему-то не могли стоять спокойно - все время топали. Наверное, и на
них действовала качка.
Когда вышли в открытое море, неожиданно услышали возглас:
- Слева по борту - подводная лодка!
Тотчас с капитанского мостика прозвучал властный голос:
- Не паниковать! Всем оставаться на своих местах!
До рези в глазах мы всматривались в морскую даль, однако никакого судна не видели.
- Где она? - спросил проходившего мимо матроса.
- Да вон, - указал рукой в пучину. - Различаешь белую полосу? Это от перископа. Сейчас жди
торпеду. - Говорил он спокойно, неторопливо, словно речь шла не о смертельной опасности, а
о чем-то несущественном.
Хладнокровие моряка невольно передалось мне. «Торпеда будет нестись слева, - рассуждал я.
- Стало быть, надо перейти к правому борту. Оттуда в случае чего сигану в воду». Торопливо
оглядел горизонт. Берега не видно. Кругом вода, вода, вода. Ни окопаться, ни забраться в
воронку, ни спрятать голову за валун или дерево. И вот тут мне стало страшно. Не столько из-за
возможности отдать богу душу, а больше оттого, что произойдет это в морской пучине. «И никто
не узнает, где могилка моя...» Сердце больно кольнуло, вздрогнуло раз, другой и, казалось,
замерло.
Охраняющие нас катера стали бросать глубинные бомбы. Они рвались со страшным громом.
Высоким серебряным столбом резко поднималась вода. Белыми животами кверху всплывали
рыбины. На них, толкая и тесня одна другую, набрасывались сотни чаек. Стараясь опередить
друг друга, они клювами хватали глушеную рыбу. Никогда не думал, что птицы эти такие
прожорливые. С носа корабля донеслось:
- Всем в трюм! Всем спуститься в трюм!
В числе первых, не раздумывая, проворно бросился к огромному линялому брезенту, что
закрывал ближайшее внутреннее помещение «Тракториста», изо всей мочи рванул вверх
трепыхавшийся на ветру грубый, тяжелый полог.
- Да погоди ты!.. - Кто-то зло, с силой стукнул меня ладонью по шее. - Дай концы освободить...
нетерпеливый какой... словно в рай поспешает...
Держась за пеньковые канаты-поручни, нащупывая ступеньки ногами, торопливо спустился
вниз. В нос ударили едкие застоявшиеся запахи рыбы, конского пота, навоза и еще чего-то
неопределенного, но такого же удушливого, смрадного.
Контраст между свежим морским воздухом, настоянным на солнце, соли, и запахами трюма
был настолько разителен, что сразу стало не хватать воздуха. А тут еще на палубе без
промедления натянули брезент, и мы оказались в пугающей полутьме. Еле-еле различались
контуры вздрагивающих, беспокойно переступающих лошадей да многочисленных ящиков.
Спертый воздух был так тяжел, что я с тревогой подумал: не дай бог кто-то чирканет спичкой,
тогда взлетим на воздух без торпеды.
Между тем глубинные бомбы продолжали рваться. В мрачном, сыром, наглухо закрытом
помещении, откуда ничего не было видно, эти разрывы действовали ошеломляюще. До чего же
мучительно страшно и тоскливо находиться в темном провале трюма. И ждать торпеду, хорошо
понимая, что после встречи с ней, даже если останешься живым, отсюда все равно не
выберешься. Чего только не передумал я за те томительные минуты...
Но вот откинули брезент. В нашу гробницу ворвался слепящий свет солнечного дня,
дурманящий свежестью воздух моря. Тут же кто-то весело поинтересовался:
- Вы там живы, славяне? - Не ожидая ответа, приказал: - Быстро наверх!
Я первым влез в ту удушливую, беспросветную яму; первым как пробка из бутылки выскочил на
палубу.
В конце концов катера отогнали подводную лодку. Она так и не выпустила торпеду.
Долгожданный черноморский порт Туапсе, уныло-настороженный и обгорелый, встретил нас
торчащими из воды мачтами и трубами затонувших кораблей. На развороченной бомбами
линии железной дороги вверх колесами и на боку валялись покореженные цистерны, составы
горелых товарных вагонов, чуть поодаль - разбросанные взрывами рельсы, шпалы.
В зелени городских скверов и садов осторожно выглядывали стволы зенитных орудий,
счетверенных пулеметов. Повсюду виднелись воронки от авиационных бомб, нагромождения
битого кирпича, погнутого железа, разрушенные, сгоревшие или в лучшем случае с
продырявленными крышами и пробитыми стенами здания.
То здесь, то там у разбитых, нередко еще дымящихся после недавней бомбежки домов
копошились женщины, дети. Они с ожесточением оттаскивали в сторону доски, выбитые рамы,
двери. Лопатами, а то и просто голыми руками разгребали кучи битого камня, штукатурки,
извлекали из-под них уцелевшие домашние вещи.
- Что наделали, сволочи! - Лимонтов перестал балагурить, зло скрипнул зубами.
Я молча смотрел на посуровевших товарищей, на разрушенные дома незнакомого города.
Сколько за год войны уже довелось увидеть превращенных в развалины, сожженных селений.
И все равно сердце щемило. Как видно, привыкнуть к этому невозможно. Была жизнь... И вот
одна разруха...
Прямо с марша повел нас в первую разведку лейтенант Федор Цыбин. Задачу он объяснил так:
- Изучим позиции двух батальонов морской пехоты - их участки обороны передаются нашей
дивизии... заодно разведаем расположение войск противника... Проверить оружие! Все
документы, медальоны сдать старшине. - Повторив состав группы, лейтенант добавил: - Гранат
возьмем побольше, в горах они поражают противника и своими, и скальными осколками.
Цыбин торопливо вынул из кобуры пистолет и, словно заправский фронтовик, сунул его за
пазуху. Двое суток лазили мы по горам. Карабкались на вершины скал, на «подручных
средствах» трижды переправлялись через холодные горные речки, неоднократно имели
стычки с противником.
В той первой разведке далеко не все обстояло благополучно.
Обследуя один из участков леса, вдруг услышали негромкий звон металла. Звяканье то
прекращалось, то неожиданно меняло тон. Цыбин, как и мы, путался в догадках. Крепко
сжимая пистолет, он напряженно вслушивался и всматривался в ночную темноту. Но вот
лейтенант разделил нас на две группы и приказал окружить подозрительное место.
Продвигались осторожно, бесшумно, готовые в любую минуту применить оружие.
Каково же было наше удивление, когда на поляне увидели... корову. Как ни в чем не бывало она
щипала траву. На шее буренки мелодично позванивал медный колокольчик.
Цыбин нервно сдвинул на затылок пилотку, почесал за ухом.
- Надо же...
Но на этом злоключения наши не окончились.
В середине дня завидели вначале дымок, позже немцев. Они безмятежно расхаживали вокруг
костра, как видно, готовились обедать. Вели себя фашисты на удивление беспечно.
- Обнаглели, гады! - зло проговорил лейтенант. Но тут же смягчился: легче возьмем «языка».
Первая разведка и... от радостного предчувствия командир наш весело улыбнулся, довольно
потер руки.
События, однако, разворачивались совсем не так, как мы предполагали.
Когда подготовка к захвату «языка» была окончена и мы приступили к выполнению операции,
произошел очередной нелепый случай, едва не закончившийся трагедией: на нас неожиданно
напали... дикие кабаны. Кто-то, не выдержав, выстрелил. Немцы всполошились, открыли хотя и
бесприцельный, но прямо-таки бешеный огонь. Свистящие пули прижали нас к земле. Тот, кто
впервые услышал их погребальное пение, изо всех сил старался как можно сильнее вдавить
себя в каменистый грунт.
В конце концов нам ничего не оставалось, как поскорее унести ноги. Что мы и сделали.
Отходили, прямо скажу, излишне поспешно, изодрав о колючий кустарник и одежду, и кожу.
Всегда сдержанный Цыбин на этот раз чертыхался вовсю.
- Цирк, да и только... - не удержался Лимонтов.
Цыбин приподнял голову, посмотрел на нас доброжелательно, вместе с тем как то виновато:
- Нет, товарищи, никакой это не цирк, а Кавказ... каким мы его еще не знали.
Обнаглевший враг, превосходивший нас в живой силе и технике, несмотря на большие потери,
любой ценой стремился захватить Туапсе - главную базу снабжения всей Черноморской группы
войск - и по кратчайшему пути, минуя Главный Кавказский хребет, прорваться в Закавказье.
Туапсе стал щитом, преградившим наступление фашистских полчищ. Тяжелые бои на
туапсинском направлении не утихали долгие четыре месяца.
Огненное железо секло воздух, деревья, горы. Трещала земля, на мелкие части
разламывались валуны и скалы, падали вековые деревья, начисто сносились брустверы
окопов, рушились блиндажи и землянки. Все вокруг горело и гремело, визжало, стонало,
дрожало. Шум и днем и ночью неутихающего боя временами напоминал то грохот горных
обвалов, то непрерывные раскаты грома. Глухое эхо усиливало его и разносило по ущельям на
многие километры...
Тот бой начался как-то нескладно.
Ключик и Бабаев, которые шли в головном дозоре, неожиданно столкнулись с немецкими
автоматчиками. Ребята открыли огонь. Не приняв боя, фашисты разбежались. О случившемся
дозор, как и положено, сообщил лейтенанту Цыбину. Усилив охранение, мы продолжили
выполнение боевой задачи.
Прошел час, второй. Ничто не предвещало беды. Группа по-прежнему двигалась в немецкий
тыл в западном направлении. Вокруг стояла тишина. Решили, что недавний случай - не
умышленное просачивание гитлеровцев, а всего лишь их оплошность. Заблудились, мол, фрицы
- такое бывало.
За немецкой линией обороны путь наш лежал через каменистую расщелину. Только вступили в
нее, и со всех сторон разом ударили пулеметы и автоматы. Это была западня.
Одну за другой предпринимали мы попытки вырваться из огневого кольца. Дослав патроны в
патронник, я перебежал к кряжистому дубу, вблизи которого Пиков отбивался от наседавших на
него гитлеровцев. И чуть ли не нос к носу столкнулся с немцем в пятнистой плащ-палатке. Он,
как видно, хотел подобраться к Владимиру с тыла. Для обоих встреча оказалась настолько
неожиданной, что и я и фриц растерялись. До сих пор помню его перекошенное, заросшее
густой щетиной лицо, испускающие злобу глаза.
Выстрелил я машинально. Вполне допускаю, что помог мне тогда испуг: он судорожно свел
находившийся на спусковом крючке указательный палец. Немец выронил автомат, приложил
руки к животу, сделал ко мне шаг. Я непроизвольно отступил. И тоже на один шаг. Качнувшись,
фашист повалился на землю.
А бой продолжался. Цыбин огнем автомата прикрывал отход. Стрелял он экономно, то
короткими, то длинными очередями. В конце концов мы вырвались из ловушки и выполнили
боевую задачу. Однако цену за это заплатили немалую: многие ребята пали в том бою. В их
числе мой добрый товарищ Василий Ключик. Тела погибших остались на поле боя, на памятной
высоте 618,7. Не сумели мы отбить их, отдать друзьям-разведчикам последние почести.
Воспоминания об этом до сих пор не дают мне покоя, не покидает чувство вины перед павшими
на той высоте.
В район небольшого поселка Вторая Гунайка нас бросили на помощь одному из полков
дивизии, чтобы остановить просочившихся на его участке немцев. Когда на рассвете подошли к
Гунайке, фашисты уже орудовали в окопах полка. Обескровленные роты отбивались из
последних сил. Разведчики бросились врукопашную. Уцелевшие красноармейцы
присоединились к нам.
Все вокруг перемешалось. Трудно было разобраться, где свой, где чужой: один огромный,
ревущий, содрогающийся клубок тел. Винтовочные выстрелы и короткие автоматные очереди,
мат на русском языке, непонятные, но, видно, крепкие слова на немецком, вопли, стоны, звон
металла... Удары штыком, прикладом, саперной лопатой, гранатой без запала, ножом, ногой,
просто кулаком... Дрался я в каком-то тумане, в полузабытьи. Страха не чувствовалось, одно
желание - одолеть фашистов во что бы то ни стало. С такой же яростью бились вокруг и мои
товарищи.
Догнав высокого, крепко сложенного фашиста, что было силы ударил его прикладом в спину.
Против ожидания, он не упал и резко повернул назад голову. Вспомнил, что винтовкой можно
орудовать не только как дубиной, с силой нажал на спусковой крючок. Немец завалился на
спину. Уже потом понял: поединок выиграл потому, что на какую-то долю секунды опередил
гитлеровца.
Внезапный, главное - дерзкий удар с тыла был настолько стремительным, а ярость атакующих
такой отчаянной, что немцы не выдержали.
Когда бой закончился, я почувствовал невероятную усталость. Руки дрожали. Я тяжело
опустился.
- Никак ранен? - подскочил ко мне Пиков.
- Уморился, - еле выдавил я.
- Ну это, брат, ничего... все упыхались. Поднимайся... наши вон уже где, - указал рукой вперед.
Драться с фашистами в рукопашной, победить их - не такое простое дело. И хотя в ней трудно
понять, кто, что и как делает, да и потом невозможно припомнить, как все было на самом деле,
- верх все-таки брал храбрейший, наиболее выносливый и сообразительный.
В большинстве своем немецкие солдаты были рослыми, физически сильными, в военном
отношении хорошо подготовленными. Не будем кривить душой: по всем этим данным они
нередко превосходили наших красноармейцев. Что же в таком случае помогало нам выстоять?
Прежде всего то, что мы бились за родную землю. Ненависть к фашистским насильникам,
страстное желание одолеть их во что бы то ни стало в решающие моменты боя вызвали
страшную ярость. Хотя это было связано с неимоверным перенапряжением физических и
духовных сил, именно в этой святой ярости бойцы обретали способность преодолеть врага.
В бою на высоте Гейман, среди хламья фашистского блиндажа, нашел я обшитый кожей ранец,
плоский котелок с крышкой и алюминиевую складную ложку-вилку. Ранец отдал Пикову - уж
больно он Владимиру понравился. Что же касается котелка с ложкой-вилкой, то они были моей
давнишней мечтой. Трофейный котелок занимал меньше места, чем наш круглый, к тому же в
его крышку можно было теперь брать второе блюдо, а не валить в кучу и борщ, и кашу. И еще
одна немаловажная деталь. Трофеи льстили моему молодому самолюбию, как бы говорили
окружающим, что их владелец - видавший виды разведчик.
Неожиданно пришла в голову мысль: ведь ложкой-вилкой... из плоского котелка ел враг. Как же
я могу облизывать фашистские пожитки? Не раздумывая долго, тотчас переломил ложку-вилку
пополам и швырнул ее подальше. Затем бросил котелок на землю и с силой наступил на него
сапогом.
В тот же день увидел такую картину: Пиков, положив ранец на землю, с ожесточением втыкал в
него нож.
Потом я подметил, что никого из разведчиков не прельщали фашистские шмотки... даже обувка,
в которой мы так нуждались. Добротные немецкие сапоги отвергали все. Одни по причине
грубой кожи: натрут, мол, ноги. Другие из-за низкого подъема. Третьих не устраивал вес: сапог с
железными шипами в самом деле тяжел. Однако настоящая причина заключалась в другом:
вражеское, фашистское - омерзительно.
В середине октября, когда немцы исступленно стремились прорваться к городу через
Гойтхский перевал, положение стало таким, про которое обычно говорят: хуже некуда. Дивизия
с большим трудом сдерживала натиск превосходящих сил противника и несла большие потери.
В строй стали связисты, саперы, кладовщики, писаря. Почти не выходила из боев и наша
дивизионная разведка.
В те дни были убиты и ранены многие мои товарищи. Тяжелые ранения получили и лейтенант
Цыбин, и командир нашего взвода младший лейтенант Владимир Лапшин.
Как и другим разведчикам, мне не раз приходилось бывать на горах Семашко и Два Брата, к
подножию которых вышел враг. Отсюда до Туапсе рукой подать, каких-нибудь двадцать
километров. С вершин открывалась наводящая тоску и беспокойные раздумья широкая
панорама города и Черноморского побережья. Это был последний перед морем удобный для
обороны рубеж. О том же напоминал заметный издали, но укрытый с воздуха, фанерный щит.
Красной охрой на нем было начертано: «Боец! Любой ценой, любым самопожертвованием
удержи занимаемую позицию. Отступать дальше некуда!»
А рядом, вызывая в памяти приказ Наркома обороны СССР № 227, чернела другая надпись:
«Паникеров и трусов истреблять на месте!»
Защитники Туапсе понимали: либо мы отстоим город, либо погибнем все.
Ночь, темень, горы, лес... Возвращаясь из очередной разведывательной операции в тылу
врага, наша группа неторопливо двигалась среди молчаливого нагромождения угрюмых скал.
Высокий папоротник, густые заросли кустарника, обвитые цепкими лианами и ползучим
плющом, в несколько обхватов дубы, бесчисленные крутые повороты тропы, огромные камни.
Шли гуськом, след в след, на расстоянии пяти-семи метров друг от друга, между собой не
разговаривали. Изредка раздавались автоматные выстрелы полусонных немецких часовых да
короткие очереди их же дежурных пулеметчиков, по которым мы ориентировались. Двигались
настороженно, прислушивались и приглядывались, правда, без дозоров, в том числе и
головного. Смысла в них не видели: посланные вперед бойцы могли легко заблудиться. К тому
же в густых зарослях и нагромождениях скал они бы вряд ли что увидели. Группа, казалось,
была готова к любым неожиданностям.
И все-таки в чем-то мы допустили оплошность, не заметили поджидавших нас гитлеровцев. А
может, и не было никакой нашей оплошности, никакой вины? На редкость темная ночь...
страшно усталые разведчики - ведь один поиск следовал за другим. Все это притупило
бдительность, породило равнодушие к опасности.
Впереди крутой поворот тропы. У самого излома, слева, могучее, ветвистое дерево. В темноте
не разберешь, то ли дуб, то ли каштан. А справа возвышалась громада черной отвесной скалы.
Я невольно подумал: лучшего места для засады... И в тот же миг тревожно забилось сердце.
«Чего ты?» - спросил сам себя и немедля занялся самовнушением: «Мало ли встречалось
таких поворотов, деревьев, скал... и ничего, пронесло... возьми себя в руки... не раскисай...
скоро наша оборона...»
Вдруг в глаза ударил блеск выстрелов, раздалась торопливая трескотня немецких автоматов,
взрывы гранат. Я машинально упал на землю. Высекая искры из камней, вокруг жикали пули.
Еще не поняв до конца случившееся, принялся стрелять на сверкание вражеского огня. Судя по
нему, фашистов было много.
Уже через минуту я осознал: произошло непоправимое. Огонь нашей группы был редким,
неуверенным. А потом почти прекратился: кроме меня, впереди стрелял еще кто-то. Как видно,
шедших в голове цепочки разведчиков немцы расстреляли в упор.
- Отходи назад! - вдруг послышался недалекий вскрик. По голосу понял - Лимонтов.
Я прислушался. Доносились лишь немецкие автоматные очереди. Да и те вскоре заглохли.
Значит, кроме нас...
Оторвавшись от немцев, укрылись в ущелье... двое из восьми. Неожиданно в левой ноге, ниже
колена и в ступне, почувствовал боль, а в сапоге какую-то теплую влагу. Тотчас остановился,
ощупал ногу. Пальцы стали мокрыми, липкими.
На дне ущелья Лимонтов помог мне снять сапог, разрезал штанину, быстро и ловко наложил
повязку.
И только тогда я увидел на лице друга кровь.
- Никак тоже...
- Да вот... голову задело...
Я перевязал Лимонтова, вытер ладонью кровь на его щеке.
Немцы, к счастью, потеряли нас из виду. Немного передохнув, стали пробираться к своим. Шли
молча, поддерживая друг друга, медленнее, чем хотелось. Моя нога, против ожидания, болела
не очень сильно. А вот гвоздь... он колол вовсю. Как потом оказалось, никакой это был не
гвоздь, а самый настоящий осколок немецкой мины. Лимонтов же, всегда крепкий и сильный,
уже через полчаса пути ослаб. Однако по-прежнему бодрился изо всех сил. «Отчего бы это? -
недоумевал я. - Крови потерял немного... к тому же сам говорит - царапина».
Наступил рассвет. В воздухе появились десятки «юнкерсов». Их рев тяжелым стоном
разносился среди гор. Началась сильная артиллерийская стрельба, торопливый говор
пулеметов.
- Никак немец снова попер в наступление? - проронил Лимонтов. - Этого нам только не
хватало. Теперь, чего доброго, не выберемся...
Вскоре все вокруг заполнил сплошной грохот, стократ повторенный эхом. Казалось, что немец
ломился и слева, и справа, и спереди, и сзади.
Все наши попытки выйти к своим оказались безуспешными. Гитлеровцы были везде. Однако на
второй день все-таки повезло: мы встретили довольно большую группу красноармейцев. Ее
возглавлял командир одного из стрелковых полков нашей дивизии - майор Абовьян.
Однако не успели облегченно вздохнуть, как в ущелье замелькали шинели мышиного цвета.
Фашисты тотчас открыли автоматный огонь, который из-за большого расстояния еще не
достигал нас.
- Бегом! - передали по цепочке приказ майора.
Раненая нога сразу дала о себе знать. Я стал отставать. «Неужели вот так, по-дурному,
придется погибнуть?» - мелькнула мысль. От злости и беспомощности больно сжалось сердце.
Позвать же на помощь не решался: был благодарен, что встретившиеся красноармейцы
помогали Лимонтову.
Но вот ко мне подбежал невысокий, пожилой, на первый взгляд неловкий боец. Он схватил
меня под руку, потащил за собой.
Наглые и самоуверенные гитлеровцы прекратили огонь, однако от преследования не
отказались. Расстояние между нами быстро сокращалось. Вскоре мы поняли - от врага не уйти.
- Живыми хотят взять, сволочи! - зло прохрипел майор. - Выход, товарищи, один: надо кому-то
остаться и задержать фашистов. Иначе погибнем все.
Несколько томительных тревожных секунд, показавшихся вечностью. И хотя невдалеке
гремела стрельба, над нами, казалось, повисла глубокая тишина.
Кто?
- Я останусь, товарищ майор, - негромко сказал помогавший мне боец. - Все вы моложе меня...
нельзя, чтобы сыны помирали раньше отцов...
Он сказал это просто, как о чем-то само собою разумеющемся. Словно речь шла не о
неизбежной гибели, а о будничной работе, которую кому-то надо было сделать.
Думаю, нет, уверен: многие из нас могли добровольно шагнуть навстречу смерти.
Многие.
Могли.
Но первым все-таки это сделал Козик, так звали пожилого солдата.
- Вот, - подал он медальон, в котором хранился узкий листок с фамилией и домашним адресом.
- Напишите жене и сыну, что и как...
Майор крепко обнял солдата, приказал отдать ему все наши боеприпасы: неполный
автоматный диск, две гранаты.
Козик подошел ко мне.
- Сколько тебе лет, сынку?
- Шестнадцать, - ответил я.
- Шестнадцать... - повторил он. - Такой хлопчина и у меня... - Поправил на моей голове пилотку,
провел чуть влажной ладонью по щеке. Я почувствовал, как легонько вздрагивают его
костлявые пальцы. Солдат попробовал улыбнуться. - Не смотри такими глазами... не надо...
кто-то ведь должен...
Он не договорил. Близкие автоматные очереди сухо резанули воздух. Козик крикнул: «Идите!»
Майор Абовьян схватил меня за рукав шинели, спотыкаясь о поваленные деревья, увлек в
заросли густого кустарника. Колючие ветви обдирали кожу на лице и руках, в клочья рвали
обмундирование.
Козик стрелял бережно, расчетливо, короткими прицельными очередями. Вскоре он
израсходовал все патроны, и автомат его умолк. Мы остановились. Прислушиваясь и
напряженно всматриваясь в даль, перевели дыхание.
Мы ждали взрыва, и все же он возник неожиданно. Козик сделал все, что мог... и ушел из жизни,
не успев заслужить ни благодарности, ни награды...
Майор снял фуражку.
- Ты честно выполнил свой солдатский долг, красноармеец Козик, - сказал он срывающимся
голосом. - Вечная тебе слава...
Холодным дождливым вечером наконец-то выбрались к своим. Для особой радости, правда,
оснований было мало: мы встретили всего лишь передовой пост.
Грязный и окровавленный, в изорванном обмундировании и вконец разбитых сапогах, шатаясь
от усталости, голода, потери крови, подошел я к высокому лейтенанту, командиру пулеметного
взвода.
- Товарищ лейтенант, мы из дивизионной разведки. Помогите добраться к своим, в роту...
- Куда в такую темь и дождь? - сказал тот. - К немцам, чего доброго, угодите. Потерпите до утра.
Да и не в роту вам надо, а прямиком в санбат.
Немного вздремнув в гостеприимно предоставленной нам землянке, ранним утром
засобирались в путь. Лейтенант выделил нам провожатого и пожелал счастливого пути.
Проведя по тропинкам и бездорожью, провожатый вывел нас на добротную проселочную
дорогу. Дальше пошли вдвоем. Лимонтов еле передвигал ногами.
- Вот, Ким, и конец мне пришел... - сказал он вдруг. - Не доберусь я до медсанбата... умру...
- Ты что! - испугался я. - Не выдумывай!
- Выдумывать нечего, - отозвался он слабым голосом. - Пуля-то в голове осталась... она свое
сделала... умру я...
- Найдем медсанбат, выпьешь сто грамм, сразу полегчает.
- Раненным в голову и живот водку не дают., да и выпил, видать, положенное... Давай
присядем, сил больше нет...
Я сломал несколько веток, постелил их на обочине дороги, уложил на них друга. Сам присел на
камень.
- Глупо получилось, - сказал он горько. - Ведь вся жизнь прошла наперекосяк... чудил я по
молодости... жалко, теперь никого у меня нет... если б... Лимонтов неожиданно умолк. Голова
его дернулась, повернулась набок, рот так и остался открытым.
Сколько сидел я рядом с другом, потрясенный случившимся, не знаю. Но вот послышался стук
повозки.
- Куда вам, славяне?
Я не мог произнести ни слова.
- Оглохли, что ли? - снова спросил тот же голос, но на этот раз сердито.
- Наверное, контуженые, - отозвался второй.
- Садитесь, подвезем!
Я продолжал в оцепенении сидеть около Лимонтова. И хотя хорошо слышал обращенные ко
мне слова, не мог сдвинуться с места.
Красноармейцы слезли с повозки, подошли к нам.
- Видать, окруженцы, - сказал пожилой в старой, вытертой, с подоткнутыми под поясной
ремень полами шинели. - Досталось бедолагам. - Он нагнулся к Лимонтову. - Этот, кажись,
отвоевался.
- Давай залазь, некогда растабарывать, - после некоторого молчания недовольно сказал
второй повозочный, помоложе, в телогрейке и каске. - Ему все одно... может, кто похоронит... а
нам некогда... да и лопаты нет...
- Ты что! - неожиданно взъярился пожилой. - Аль не православные мы!..
В конце концов покойника положили на повозку. Я примостился с повозочными на толстой
неоструганной доске.
На окраине Шаумяна попрощался с Лимонтовым окончательно. Останки его повезли к
братской могиле. Ее отрыли у дороги и уже успели до половины заполнить телами погибших
красноармейцев.
Постояв минуту-другую, я поковылял разыскивать медсанбат.
_______________________________________________________________________________
Подвиг: Альманах. - М., 1989. - Вып. 33. - С. 156-158
И. Петрухин
Польша, 1944
Наш артиллерийский противотанковый полк прекратил движение и расположился в районе
высоты 269 на открытом зрелом овсяном поле. Впереди перед батареей была лощина, в
стороне виднелась рощица. За лощиной на возвышении проходила дорога с деревьями,
посаженными по обочинам. Слева в километре протянулась одной длинной улицей польская
деревня. Установилась непривычная тишина. Было даже слышно гудение слепней и оводов. Со
стороны деревни доносился крик петухов и порою женские, как нам казалось, молодые голоса.
Все дышало покоем.
Весь наш орудийный расчет, утомленный долгой войной, вразвалку расположился у пушки.
Звуки мирной деревенской жизни, тишина - все было как во сне. Прижимаясь спиной к
заряжающему Хасаиу Гарипову - молодому рябоватому татарину, - я и вправду погрузился в
дрему. И вдруг!.. На моей груди заблестела и рассыпалась падучая звезда, и я в тревоге
очнулся. Я с болью вспомнил свою вечно хворую мать, сестер и братьев, которых мне,
возможно, уже не суждено было увидеть, и недавно умершего отца. Тягостное чувство не
проходило. О, мать! Это ты мою душу напичкала предрассудками. Россыпь падучей звезды на
моей груди... Я почему-то был уверен, что это видение в моем дремотном состоянии вещее.
В этот момент над нашими головами появилась немецкая «рама». Несмотря на
хладнокровное спокойствие бойцов нашего расчета по поводу возможной вражеской
контратаки, я, наводчик орудия, приступил к рытью ровика у орудийного лафета. И только я
успел его вырыть, как впереди на дороге, что возвышалась за лощиной, показались машины. В
бинокль было видно, что это танки. Но чьи? Находившийся недалеко от нашего орудия
командир батареи гвардии капитан Степнов с недоумением рассматривал их.
Неожиданно танки развернулись и открыли огонь по нашим орудиям.
Я успел сделать только один ответный выстрел и упал в свое укрытие. Поднявшись после
близких разрывов, я увидел страшную картину: заряжающий Гарипов лежал кверху лицом с
торчащим во лбу осколком величиной с полподковы. Еще трое наших бойцов - подносчики
снарядов и запасной номер - лежали тут же, корчась от страшных болей. Весь участок батареи
покрылся синеватым, насыщенным земляной пылью и крошками дымом со сладковатым
запахом газа и металла. Рев танковых моторов, взрывы снарядов, свист осколков и пуль,
человеческие крики - все слилось в кромешный ад.
На мое орудие, стреляя на ходу, устремился один из танков с паукообразной свастикой на боку.
Следом бежали автоматчики в серых касках, ведя непрерывный огонь по нашим позициям.
Расстояние от моего орудия до танка сократилось до 200-300 метров, когда я почувствовал, что
половину моего тела как будто одним махом отсекли саблей. Я упал в свой ровик, хотя
оставался в полном сознании и даже мог двигаться. А танк все приближался ко мне, ревел,
лязгал и плевался смертоносной огненной слюной. Казалось, что это чудовище вот-вот
наплывет на меня и превратит мое тело в сплющенное окровавленное безобразие.
Я выбрался из ровика, с усилием дотянулся до ящика со снарядами, что валялся рядом с
убитым заряжающим, загнал его в орудие, приник к прицелу и выстрелил. Танк продолжал
надвигаться. Действуя как заведенный, я вновь поймал его в перекрестие прицела и
выстрелил. После третьего снаряда танк завертелся на месте и окутался дымом. Тогда в моем
теле, заглушая тяжкую боль, возникло радостное торжество - в чудовище, поверженном мною,
угасало адское дыхание, а управлявшие им человеки свалились с охваченного пламенем люка
к когтистым железным лапам - гусеницам.
Но уже совсем рядом от нашей изуродованной позиции стреляли по мне автоматчики.
«Стреляй!» - изо всех сил крикнул я пулеметчику младшему сержанту Шульге, который был
придан орудию и расположился метрах в тридцати от него. Но чтобы непрерывно вести огонь
по автоматчикам, сам я также нажал на спуск своего «пэпэша».
Бронированный враг стал отползать. Бой кончился.
Направляясь в сторону санитарной части, я встретил своего комбата капитана Степнова и
сказал ему, что ранен. Но это и без слов было видно, так как спина и губы были у меня в крови.
Кровь шла через рот. Я оглянулся в последний раз на свое орудие и увидел, что от него
остались куски. В это время неподалеку появилась наша автомашина. Капитан махнул ей рукой.
Водитель подъехал к нам. Капитан помог мне пристроиться на крыле машины, а водитель,
поддерживая меня одной рукой через дверцу, тронулся в путь, обстреливаемый с воздуха
немецкими асами.
В санчасти меня поместили в крестьянский сарай к другим раненым. Молодая врач осмотрела
мою рану и, накладывая повязку, сказала: «Ну и угораздило тебя, прямо в самое нутро!..»
Потом в госпитале выяснилось, что осколок вошел в спину, прошел легкое и задержался на
плевре диафрагмы возле грудной ложечки. Но в санчасти ни врач, ни я не знали этого. Я был
юн, и в моей груди кипела месть за раны нашей земли и за свою личную рану. Я вспомнил вслух
падучую звезду, которая рассыпалась у меня на груди, вызвав недоумение у военного врача...
Солнечный летний день клонился к закату. Вражеские снаряды начали рваться вблизи нашей
санчасти, а с воздуха продолжался непрерывный обстрел крупнокалиберными пулями. Войдя в
сарай к раненым, врач сказала: «Кто может идти пешим, я выдам направление в санбат и
пожелаю счастливого прибытия, так как на машине ехать нельзя: самолеты врага даже
пикируют на одного солдата». Я попросил, чтобы мне помогли встать на ноги, взял нужный
документ и пошел, поминутно выплевывая кровь.
Когда уже огненно-красный диск солнца касался горизонта, я вошел в польскую деревню, в
которой не было ни наших, ни чужих. Была бедная низенькая хатенка с открытой в сени
дверью. И я без стука вошел в эту хатку. Ее хозяином оказался одинокий, нерослый и
немолодой поляк. У печки-голландки поставил он для меня корявый табурет и помог на него
сесть. Солнышко, по-видимому, зашло. В открытую дверь хатки из палисадника проникал
острый запах роз и других цветов. Мне сильно хотелось жить, и еще сильней мучила жажда. Я
забыл, что пить было нельзя, я просил пить. И поляк, не зная последствий, безотказно
подносил к моему рту кружку с водой.
Было уже за полночь, когда наступил критический момент моего внутреннего состояния.
Дыхание стало редким и тяжким. Мою грудь распирало. Я был в полном сознании. Я сознавал,
что, может, через какие-то минуты я погружусь в небытие, не успев в последний миг жизни
обозреть белый свет. О, как хотелось жить! Я вспомнил про запрет питья и при очередной
кружке с водой, поднесенной к моему рту, замотал головой и отвел руку поляка. Мне еще
сильней, неодолимее захотелось жить. «Жить!.. Жить!..» - как бы кричало в моем сознании. Я
перевел взгляд на низкое окошко хаты и сквозь него увидел снаружи струящийся рассвет. С
усилием сделал тяжелый вдох, но все же легче предыдущего он мне показался. Блеснула
кратчайшая надежда: я буду жить! Потом дыхание мое участилось. Посмотрев на поляка, я
увидел оживление на его лице. Я понял, что он желает мне жить. Я уже слышал предутренний
крик петуха. В открытую дверь хатки дохнуло приятной прохладой, послышалось не столь
отдаленное коровье мычание, потом ревы и взрывы бомб и снарядов. Война продолжалась. И
я все более уверенно надеялся, что буду жить и воевать с фашистами до самой победы. Я даже
рукой ощупал свое тело, убеждаясь, что в нем течет жизнь. Посидев минуты две-три с
закрытыми глазами, я как бы ощутил, увидел перед собой блеск на груди и подумал: да
неужели это та самая падучая звезда, предсказавшая мне почти смертельное ранение? Мои
глаза раскрылись. О, да это же луч восходящего солнца пронзил оконное стекло и заиграл на
моем лице и груди! Мне так хотелось закричать: «Я жив! Теперь я не умру! Спасибо, солнце!
Спасибо и тебе, человек! Ты приютил меня в своей хате, ты напоил меня водой, хотя и не знал
по своей темноте, что этого не следовало бы делать. О, человек, помоги мне стать на ноги и
покажи дорогу в нужном направлении!» Мой поляк помог мне. Он вывел меня за порог и
показал, куда нужно идти. И я пошел. Пройдя километра три, услышал скрип телеги. Меня
нагнал на гнедой лошадке пожилой крестьянин, куда-то ехавший со своей дочкой. Они помогли
мне сесть на телегу. На ней стояла корзина со спелыми крупными грушами. Прекрасная
полячка, пока мы два кило-Метра до нужного им поворота ехали, все время повторяла: «Пан,
зъе грушку! Пан, зъе грушку!..» Груши две я съел, но больше не мог. У поворота мы расстались.
Я поблагодарил - и мы обменялись на прощанье взглядами. Я продолжал свой путь в тыл,
обезображенный войной. Я вполне был уже уверен, что снова встану в строй и сведу свои
последние счеты с фашистами...
Потом долго-долго я помнил, и даже теперь не угасают в душе и сердце мимолетные образы
простых польских людей: одинокого крестьянина в бедной хатке, и отца, и юной дочери: «Пан,
зъе грушку, пан!..»
_______________________________________________________________________________
Подвиг: Альманах. - М., 1989. - Вып. 33. - С. 172-174
Н. Посысаев
Прибалтика, 1945
Девятого мая сорок пятого года пришла долгожданная победа. Как только было объявлено об
этом, на всем протяжении нашего фронта в Советской Прибалтике началось небывалое
доселе радостное ликование с фейерверками из осветительных ракет и очередями
трассирующих пуль в ночном небе. Затем наступила непривычная тишина. Не верилось, что
теперь на передовой можно ходить, не пригибаясь к земле, не кланяясь пулям и осколкам
снарядов. Лишь на противоположной стороне потерянно колыхались на ветру белые флаги
капитуляции...
На другой день, десятого мая, мне и еще двум нашим саперам - Н. Головко и В. Тарану - было
приказано отправиться в логово побежденного врага, в район латвийского города Лиепая, с
задачей выяснить состояние немецких военных складов с инженерным имуществом и, если
потребуется, выставить там охрану.
Воспользовавшись попутной армейской машиной, мы добрались до местечка Гробиня, где
были сосредоточены склады. Тут выяснилось, что все они основательно разграблены
гитлеровскими вояками. Разумеется, ни о какой охране не могло быть и речи. И пока мы
бродили в лабиринтах многочисленных пакгаузов, меня угораздило разминуться со своими
товарищами. Пришлось одному возвращаться в часть.
На дороге машин не было. Но вот показался открытый бронетранспортер на гусеницах. Поднял
было руку, чтобы остановить его, но тут же рука невольно опустилась: на бортах машины резко
выделялись ненавистные черно-белые кресты. Фашисты!.. И едут они, надо полагать, на
сборный пункт военнопленных.
Как быть? Садиться к недругам, которые еще позавчера стреляли в нас? Это никак не
укладывалось в голове. В то же время вряд ли скоро предвиделось появление наших попутных
автомашин. Пока раздумывал, как поступить, бронированная машина остановилась, и
отступать было уже некуда. Я оказался на ее борту, в окружении полутора десятка гитлеровских
солдат. Они были без оружия.
Как один, немцы уставились на меня. В их взглядах так и сквозила лютая ненависть к нам,
воинам-победителям. Не без некоторого злорадства подумалось: это вам не сорок первый год,
пришел и на нашу улицу праздник! Как бы там ни было, я решил быть предельно
настороженным, раз уж попал в такую ситуацию. Весь сосредоточился, плотнее прижал к себе
автомат. Мелькнула мысль: что бы я делал внутри бронетранспортера, если бы у меня был не
ППШ, а винтовка? С винтовкой в руках я начинал свою войну в феврале сорок четвертого года в
Крыму. Однако вскоре, в ходе боев на Сиваше, я обменял ее у раненого бойца,
отправляющегося в тыл, на новенький автомат. С тех пор он верно служил мне при штурме
Сапун-горы и освобождении города русской славы Севастополя. Служил он и здесь, в
Советской Прибалтике. И теперь, находясь во вражеском бронетранспортере, повторял про
себя: не подведи, мой боевой друг! Все-таки я один, а их пятнадцать...
Так мы и ехали все тридцать километров, настороженно поглядывая друг на друга, при этом я
ни на минуту не снимал пальца со спускового крючка. Вопреки сомнениям, закончилось это
необычное путешествие для обеих сторон вполне благополучно. У поворота дороги, ведущей в
сторону моей части, жестами попросил остановиться. Машина на мгновение замерла, я
спрыгнул на землю, и бронетранспортер двинулся дальше. Придя в расположение части,
доложил командованию о результатах нашей поездки. Вскоре вернулись и остальные два
товарища. Они ехали на нашей армейской машине...
А на следующий день - новое задание: на этот раз более опасное. Дело в том, что во время
боевых действий Курляндская группировка противника сильно наследила. Она оставила после
себя множество боеприпасов и всяких сюрпризов. Вот и пришлось нам, саперам, на местах
недавних боев заняться сбором и уничтожением мин, снарядов, фаустпатронов и других
взрывоопасных предметов. На бывшей вражеской передовой и в глубине обороны, проявляя
осторожность, мы укладывали где-нибудь в овраге или яме опасный груз, поджигали
бикфордов шнур, прятались в блиндаж, и через несколько мгновений сильный взрыв сотрясал
землю. Сверху на бревенчатый накат сыпались многочисленные осколки. Такая работа
продолжалась каждый день в течение месяца.
Вскоре проводили двух наших однополчан - старшин В. Коробенко и И. Жорника в Москву. Там
24 июня 1945 года им посчастливилось участвовать в Параде Победы.
Хотя война и закончилась, для саперов она продолжалась долго. В мирные дни они все еще
рисковали жизнью, смотрели смерти в лицо, обезвреживая притаившиеся в земле опасные
«гостинцы». Но воины знали: так надо, чтобы люди не боялись ходить по земле, мирно
трудиться.
_______________________________________________________________________________
Спасибо Алле Тамбовцевой за этот материал
___________________________________________________________
Овчинникова Л.П. Улица среди окопов.
Изд. "Молодая гвардия", 1985 год, 191 стр.
(Летопись Великой Отечественной)
Нам сообщили, что загорелся госпиталь в центре Сталинграда. Он был расположен в здании,
которое стояло рядом с нашими казармами. Все наши девушки бойцы МПВО, часто дежурили
в палатах, познакомились с врачами, медицинскими сестрами, знали многих раненых.
Мы бросились к горящему зданию. Когда прибежали к госпиталю, этажи и лестницы были уже
в дыму и огне. Все медицинские
работники в опаленных халатах шли в огонь, выносили бойцов. Но много раненых еще
оставалось внутри. По огненным лестницам мы тоже стали пробираться в здание. Вбегаешь в
палату, и каждый просит: «Возьми меня, сестренка!» Раненые лежали после тяжелых
операций, многие в гипсе. Встать сами с кроватей и двигаться они не могли. И вот со всех
сторон тянутся к тебе руки. Берешь раненого, взваливаешь на плечи и бросаешься к горящей
лестнице. Не знаю, где только у нас брались силы тогда. Спускаешься по лестнице,
торопишься, чувствуешь, что раненому невыносимо больно, поневоле натыкаешься вместе с
ним на стены, перила, спотыкаешься. А боец стиснет зубы и молчит. Даже тебя подбадривает:
«Смелей, сестренка!» Раненые вели себя очень мужественно. Госпиталь был уже весь в огне.
Из всех окон вырывалось пламя. Наступили минуты, когда пробраться вверх по лестнице было
уже невыносимо. Что же делать? Ведь наверху ждут нашей помощи. Мы нашли брезент, взяли
за концы, натянули под окнами. Раненые бросались из окон горящего здания на натянутый
брезент. Вот как это было... На носилках и на спинах носили раненых к Волге. Все эти часы
работали под бомбежкой. Гитлеровские самолеты снижались «ад горящим госпиталем и
стреляли из пулеметов...»
К. Д. Камнева, боец МПВО
__________________________________________
«Когда мы высадились на правый берег, все вокруг горело: жилые здания, предприятия,
учреждения. Даже вода пылала. Волга, покрывшаяся нефтью, местами превращалась в
огненную полосу.
Участок берега, на который высадилась дивизия, почти беспрерывно бомбила фашистская
авиация, обстреливался он массированным артиллерийско-минометным огнем. Управлять
частями в этих условиях было трудно. Телефонные провода горели, а радиостанций было
недостаточно...
Сразу после высадки на правый берег подразделения получили боевые задачи и начали
уличные бои. Приостановив распространение противника в центральной части города, дивизия
стала продвигаться вперед».
А. И. Родимцев,
генерал-полковник,
дважды Герой Советского Союза,
в дни Сталинградской битвы
командир 13-й гвардейской дивизии
__________________________________________
«Переехали Волгу и берегом реки поехали к Сталинграду. К концу третьего дня включились в
общий поток войск, который шел к Сталинграду. Шли танки, пехота, везли орудия, боеприпасы,
и ехали мы, артисты, в своих импровизированных «экипажах».
Но вот началась наша работа. Давая по четыре-пять, а то и шесть концертов в день, в самых
неподходящих для концертных выступлений условиях, мы быстро включились во фронтовую
жизнь.
Расставались мы с нашими зрителями всегда как родные и всегда слышали неизменные слова:
Передайте Москве: не отдадим Сталинграда!»
В. Обухова,
артистка фронтовой бригады
__________________________________________
«Мы окружили врага! Мне, пережившему четыре окружения, четырежды
прорывавшему огненные кольца врага, думать об этом было особенно радостно. Фашисты
отклонили наш ультиматум с требованием прекратить сопротивление и капитулировать.
Когда артиллерия перенесла огонь в глубину обороны противника, полки поднялись в атаку
Помню, мы получили донесение разведки: впереди фашистский аэродром. Стоят наготове
самолеты. Это был Питомник основная авиабаза, где приземлялись транспортные самолеты
противника, снабжая окруженную группировку продуктами и боеприпасами. Мы создали
сводную штурмовую роту из разведчиков, автоматчиков, саперов. Ее возглавил капитан
Решетников. За час до рассвета бойцы подобрались к аэродрому и окружили охрану.
Аэродром был захвачен. Фашисты лишились самолетов, которые летали в «котел».
Н. И. Бирюков, генерал-лейтенант, Герой Советского Союза
__________________________________________
«Наш госпиталь обслуживал раненых на переправе 62, в районе завода «Красный Октябрь».
Каждый пароход, отправлявшийся на левый берег с ранеными, сопровождала сестра с
санитарной сумкой, чтобы помогать пострадавшим при обстреле парохода.
На обоих берегах были вырыты блиндажи и землянки для временного укрытия раненых и
личного состава госпиталя.
Начальник хирургического отделения и оперативно-хирургической группы военврач Кривонос
был бесстрашным человеком. Он весь уходил в свою труднейшую и человечнейшую работу, не
обращая внимания на разрывы мин, снарядов и авиабомб. Случалось, что самые сложные
операции приходилось ему делать во время обстрелов.
Однажды на правом берегу Волги за один налет неприятельская авиация разбила наши
главные землянки: операционную и перевязочную. При разрыве бомбы была тяжело ранена
медсестра Пишкало Г. Т. получила 23 осколочных ранения. Оказать ей помощь было негде.
Тогда ее втащили под лодку, и там военврач Кривонос сделал операцию. Медсестра Пишкало
после оказания ей помощи переехала на левый берег Волги, но не захотела эвакуироваться в
тыл, осталась в землянке нашего госпиталя до выздоровления, после чего приступила снова к
выполнению своего долга.
Эвакуация раненых через Волгу производилась по ночам на бронекатерах, пароходах, баржах
и лодках. Весь персонал был занят ночью, а днем работала только перевязочная, остальные
люди уходили на плоты: там было наше убежище. Мы сделали на плотах несколько накатов из
бревен и под ними скрывались.
Выгрузка раненых на левом берегу и погрузка их на машины часто проходили под обстрелом.
Шли дни напряженной работы. По нескольку суток не приходилось спать, люди валились с ног».
Н. И. Черных,
начальник полевого эвакогоспиталя № 689
__________________________________________
«Летом 1942 года на железнодорожном транспорте начали формироваться паровозные
колонны особого резерва. Мой локомотив был зачислен в колонну, которую перебросили к
Сталинграду.
«Несмотря ни на что, обеспечить подвоз боеприпасов и продовольствия возможно ближе к
городу», говорилось в приказе по колонне.
Часто встает перед моими глазами голая, выжженная огнем и солнцем, черная степь.
Прорваться через нее поближе к скрытому густым дымом городу почти невозможно. Я говорю
«почти», потому что прорывались. С каким-то нечеловеческим упорством мы водили составы
через эту степь. Водили мимо станций, стертых с лица земли, мимо горящих составов,
изуродованных, сваленных под откос локомотивов. Сколько раз во время этих поездок
приходилось расцеплять состав, чтобы отвести в сторону горящий вагон, пожарными
приспособлениями паровоза сбивать пламя, хотя взрыв грозил каждую секунду гибелью!
Часто пробоины в котле паровоза заделывались металлическими пробками тут же, среди
бушующего пламени.
От грохота разрывов бомб почти все члены бригады оглохли. Объяснялись больше жестами. Во
время одной бомбежки мне распороло мышцы ноги. Я стала изрядно хромать, но уйти с
паровоза отказалась. Ведь в городе-герое люди умирали, но не отступали».
Е. М. Чухнюк,
машинист паровоза,
Герой Социалистического Труда
______________________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011
