Из сборника «Наша война» - изд. журнала «Звезда», 2005.
М.А. Шеляховская(Груздева)
"Две родины, два отечества: семейный архив военных пет"
Письма Александра Ивановича Груздева, его жены - Софьи Груздевой и её
отца - Ивана Гаспаровича
…Больше всего писем заставила написать война.
Я и мои сверстники, родившиеся вскоре после войны, с малых лет знали, что она была страшной,
что это было тягостное время. Но, читая спустя десятилетия одно за другим сохранившиеся военные
письма, начинаешь понимать, какими долгими - невероятно, невозможно долгими - были годы,
месяцы и дни военной разлуки с близкими для тех, кто был на фронте, и для тех, кто ждал их
возвращения.
Здесь я цитирую только часть писем за неполный первый год войны.
Первые письма друг другу наши будущие папа и мама начали писать еще в мирное время, в 1933
году. Тогда они оба только что закончили первый курс Ленинградского государственного
педагогического института им. А. И. Герцена, где учились на факультете языка и литературы. В 1935
году они поженились и стали жить одной семьей с родителями нашей мамы, Полиной Викторовной
и Иваном Гаспаровичем. (Отчество дедушки произносится с ударением на первом слоге, он был
литовец, его отца звали Каспар.)
В июле 1937 года родилась Наташа.
В 1941 году семья состояла из четырех человек: это были наши родители, Наташа и дедушка
(бабушка умерла в 1938 году). К началу лета папа закончил аспирантуру в Институте Герцена, темой
его диссертации было творчество Д. Н. Мамина-Сибиряка. На понедельник 23 июня была
назначена защита его диссертации.
Мама работала в Библиотеке Академии наук и одновременно училась в аспирантуре, она
занималась сравнительной грамматикой литовского и русского языков. В начале 41-го года она
перенесла туберкулез легких, поэтому постарались пораньше найти дачу на лето. Удалось недорого
снять дачу в Парголове (чердачную комнату), и в выходные дни папа и мама уезжали туда с
трехлетней Наташей. Дедушка на дачу не ездил, возможно, потому, что дачный сезон был
единственным временем, когда он мог отдохнуть у себя дома от неизбежной суеты повседневной
жизни молодой семьи: ленинградская квартира, где все жили вместе, была хоть и отдельная, но
однокомнатная.
С конца 20-х годов Иван Гаспарович работал слесарем в трамвайном парке и в 41-м году
продолжал там работать, несмотря на преклонный возраст. В предстоящем 1942 году семья
готовилась отметить его 70-летний день рождения.
Вот как наши родители рассказывали нам о начале войны. В воскресенье 22 июня была
прекрасная погода. Мама после завтрака осталась на даче хлопотать по хозяйству, а папа с
Наташей пошел в Шуваловский парк. Там они затеяли игру в индейцев: «индейские» шляпы из
лопухов красовались на их головах, ногами старались поднимать как можно больше пыли на
проселочной дороге, чтобы было веселее.
По дороге домой им встретилась женщина, она с удивлением посмотрела на них и сказала: «Вы,
что, не знаете - война началась».
Папа не сразу понял, что она говорит, настолько невозможной казалась война в такой солнечный и
беззаботный день. «Какая война?» «С Германией, по радио объявили».
Первые недели военного времени
На следующий день, 23 июня 1941 года, в Институте Герцена собрался Ученый Совет - инерция
мирных дней. Александр Иванович защитил диссертацию. Согласно тогдашним положениям, ученая
степень кандидата наук присваивалась Ученым Советом сразу же после успешной защиты.
Степень кандидата наук освобождала от мобилизации на фронт. Обладателям ученых степеней
давали специальное освобождение от призыва в армию, как тогда говорили, «бронь». Но папа ни
минуты не колебался, как ему поступить. Он пошел на фронт добровольцем. Уже в первых числах
июля он был зачислен младшим лейтенантом в действующую армию, в 5-ю Стрелковую дивизию
Народного ополчения. (Должность младшего лейтенанта он получил за несколько лет до этого,
пройдя, как и другие студенты Педагогического института, подготовку в военных лагерях.)
Первые военные письма
1941, 26 июля, [записка А. И. Груздева, оставленная дома]
Дорогие Сонечка и Наташенька.
Поезжайте без меня, т. к. меня домой сегодня не пустят. Назначен комендантом, принимаю дела и
поэтому отлучиться не могу. Ваши вещи на вокзале, я думаю, что вы как-нибудь погрузитесь. [...]
Будьте здоровы, счастливого пути, до свидания.
Мой адрес: полевая почтовая станция № 448, штаб дивизии, младшему лейтенанту Груздеву. [...]
Адрес, вероятно, изменится.
1941, 3 августа, [от С. И. Груздевой на фронт]
Дорогой, бесценный друг! Где ты сейчас и что с тобой - жив ли, здоров? Я надеюсь, и, как и говорила
- буду надеяться и ждать тебя долго, долго, пока ты не приедешь. Не может быть, чтобы мы
расстались уже навсегда. Я не плачу по тебе и не тоскую - я жду и дождусь.
И ты - помнишь, как мы об этом говорили - желай жить, не забывай в бою, что нужно быть
осторожным и смелым, расчетливым и хладнокровным - а смелого и пуля не берет. Ранен будешь -
выживай обязательно, если страстно хотеть жить, то от ран не умрешь. Ты же знаешь, что для меня
большая и лучшая часть жизни - ты. [...] О нас с Наташей не беспокойся - мы устроились отлично.
Прописаны у Вали. Она и Вася все-таки замечательно хорошие люди. Мы включены в состав их
семьи. Решили, что работать мне нет смысла, т. к. семья получается 10 ч. [человек] и одна
домработница с нашим детским садом не справится. [...]
Твои деньги я буду получать. [...] Очень много эвакуированных - целыми поездами и пароходами
прибывают. [...] Пиши почаще, просто ничего не пиши, а жив и все. [...]
1941, 4 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Мне до сих пор неизвестно, сумели ли вы доехать или находитесь в дороге. Вероятно, я узнаю о
вас еще не скоро, т. к. первый адрес дал неточно. У нас все по-старому. Фашистов по воздуху к городу
наша авиация еще ни разу не подпустила. Мы же не пустим их на земле, о воде и думать нечего, ибо
флот наш сильнее немецкого. После нашей последней встречи в городе не бывал. Сейчас
находимся в поле и учимся. [...]
Платят ли тебе в военкомате деньги? Должны платить 15-го каждого месяца.
Часто о вас вспоминаю. Ночью так и чувствую бархатное теплое тельце Наташи, такое, какое я в
течение трех лет в 12 ночи поднимал из кроватки. [...]
1941,4 августа.
[С. И. Груздевой в Тотьму от Ивана Гаспаровича]
Дорогая Сонечка и милая Наташа! Очень благодарю за телеграммы [...] Слава и честь тебе и
Наташе, что вам судьба помогла добраться до многоуважаемой Валентины Степановны
Очень, очень, очень рад, что вам судьба помогла добраться.
Дорогая Сонечка, у нас ничего нет спешного, все по-старому. Сараи пока все на своих местах. [...]
Береги здоровье, я очень рад, что дорогая Наташа с тобою - это меня дороже [...]
Затем, Валентина Степановна, очень я Вас прошу берегите Сонечку и дорогую Наташу [...] Вот мамы
нет.
А Сонечка зашла в колею жизни. Пока ее жизнь не ласкает. Исходя из этого, я взял смелость Вас
просить [...] Конечно, и Вам не легко. А главное, у вас пока спокойно. Скоро этого прохвоста прогонит
наша доблестная Красная Армия. [...]
Вот, Наташа, когда ты уехала, то кошка Василиса до сегодняшнего дня не может успокоиться, ходит
по комнате и ищет тебя. Но найти тебя не может, не ест ничего. А если что и понравится, лизнет и
опять кричит.
Но начинает уже успокаиваться, сегодня поела немного каши [...] А сейчас переселилась на мою
кровать [...] Наташа, будь хорошая, слушай маму и Валентину Степановну. А Василису постараюсь
успокоить и сохранить до твоего приезда. А пока до свидания. Целую вас.
От дедушки
Извините, что плохо написал.
1941, 6 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] [...]
Письма от тебя еще не получил, но получил телеграмму. [...] В Ленинграде, хотя я там не был после
вашего отъезда, все по-прежнему: фашисты до него не долетают и, вероятно, не долетят.
В моем положении всё по-прежнему. Целые дни стреляю, пока на стрельбище. Сегодня стрелял из
5 видов оружия. [...]
Вам и пожеланий не придумаю. Воспитывай из Наташи честного и серьезного человека, занимайся
с ней. [...]
Вспоминается дача и наша семья. Да, хорошее было время.
Если уцелеем, жить будем веселее и непринужденнее. [...]
1941, 10 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Был позавчера в Ленинграде. Иван Гаспарович все прибрал, вымыл и держится бодро и хорошо.
Грустно было лишь приходить мне домой, когда дома нет ни тебя, моя крошка, ни Наташи.
У меня все по-прежнему. [...] Вышли в прифронтовую полосу. Я пока в тылу, но сегодня вечером
едем туда же. Будем практически участвовать в войне. Настроение у всех самое бодрое и хорошее.
Вооружены мы неплохо. Будем стойко защищать свою страну, свой прекрасный город, своих
близких, родных и знакомых.
Наташу воспитывай в серьезном и строгом направлении любви к труду. Учи ее быть твердой и
честной. Больше обращайся к ее разуму и чувствам с добрым словом, спокойно и с любовью. [...]
В Ленинграде все по-прежнему. Не изменилось почти ничего. И это очень радует, ибо война эта на
редкость серьезна и требует напряжения всех сил. [...]
1941, 12 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
Дорогие мои, ненаглядные. Письма, которые я вам писал довольно часто, были очень лаконичны.
Как-то очень трудно быть ровным и спокойным, когда пишешь вам из этой обстановки. Пишу я вам
сравнительно часто, и каждое письмо, полученное от меня, нужно расценивать как «все в порядке».
Живу пока хорошо. Вес тяготы, связанные с переходом к военной жизни, переношу очень легко. Сил
во мне достаточно, умение тоже есть, словом, налицо все условия для успешных действий против
немцев. [...]
Сегодня и вчера у меня совершенно свободные дни. [...] Сходил в оранжерею и принес огромный
букет цветов. Ими сейчас никто не интересуется, а я полюбил их страстно, кажется, потому, что их
любит Наташа.
Хожу с ними целый день и целый день вследствие этого нахожусь душой вместе со своей дочуркой.
Хорошо, Сонечка, что вы уехали. Живите там до того, как мы вернемся домой с победой. [...]
Нравы во время войны меняются, но я верен принципу, давно мною установленному. Тебе скажу:
пока я жив, думай обо мне хорошо. В случае неблагоприятном - помни, что я тебе говорил.
Я хочу, чтоб ты дожила остаток дней молодости нормально, весело и без надрыва. Все это можно
сделать. [...] А как хорошо ты тогда поступила, когда вернула Наташу, хотя действовала, казалось,
вопреки здравому смыслу. [...]
1941, 14 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] На днях будем участниками настоящей большой войны. Я очень прошу тебя, моя хорошая,
милая крошка, не убиваться попусту, т. к. отсутствие бодрости и светлого взгляда на жизнь только
измучит тебя и ни тебе, ни мне, ни нашей дочурке пользы не принесет. Тоска и уныние сейчас
бесполезны. Нужно крепко держать себя в руках и быть готовым ко всему. Дело, сейчас, Сонечка,
совсем не в том, погибнет ли человек пятью или десятью годами раньше или позднее, а в том,
чтобы спасти страну от нашествия кровавых гуннов. Победы без жертв не добиться. Желать победы -
идти на жертвы. [...]
Люди героически борются и погибают тысячами. Без этого нельзя. Нужно помнить, что война, как бы
она жестока ни была, имеет свой конец, и что после нее наступит вновь светлая и радостная
трудовая жизнь.
Старушка-история спокойно делает свое дело, ее поступь неуклюжа и иногда, бывает, тяжка, но ее
силы работают в нашу пользу, против зверей-гитлеровцев.
Живите спокойно, мои милые. В вас нашел я великое счастье. [...]
Душой я всегда с вами, мои милые, и пусть моя горячая любовь к вам хранит вас от всяких бед и
напастей нашего сурового времени. Живи и работай, Соня, спокойно и честно, если потребуется,
эвакуируйся еще дальше, но воспитай дочь в том же духе честности и прямоты, которым мы сами
следовали в жизни. [...]
На днях объездил на машине ряд мест, где мы недавно бывали вместе, и пережил вновь те чувства,
которыми мы так недавно жили.
Был не раз в Гатчине, Петергофе, Пушкине, и везде есть почва для воспоминаний. [...]
На днях буду в тех местах, куда ты с мамой выезжала по летам. [...] Эти места мне трижды приятней
защищать, моя милая.
1941, 23 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Скажи Наташе, что ее папа воюет хорошо. Нет во мне трусости, хотя осторожность там, где
нужно, я соблюдаю. Где посерьезнее дело, иду я и с успехом его выполняю. Несколько раз был
обстрелян, но пуля для меня еще не отлита.
На днях прошел под ураганным огнем четырех танков: цел и невредим и благополучно провел сорок
бойцов, найденных мною в лесу. [...]
О военных эпизодах на досуге можно было бы много порассказать, но это отложим до встречи.
Читай газеты, там хорошие, правдиво написанные очерки.
Воспитывай хорошенько Наташу и работай. На работу нужно устроиться непременно, иначе, что это
за жизнь.
Наташе скажи также, что ее папа вот уже 3 недели ни разу не раздевался и спит в одежде,
постоянно имея в руках винтовку. И если паче чаяния что-нибудь случится, говори ей, что ее отец
был честным человеком. За жизнь свою я никого не обманул, никогда не ставил собственные
интересы во главу угла, любил людей, ценил в каждом человека, не любил бездельников и более
всего льстецов. [...]
Наташеньке, когда приеду, привезу в подарок большой букет цветов.
1941, 26 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[... ] Я получил, Сонечка, два твоих письма от 9/YШ и от12/YШ. Нет надобности говорить, насколько я
им рад. [...]Плохо сделала, что не взяла зимнего пальто. Нельзя ли как-нибудь получить его от Ивана
Гаспаровича? Кажется, наши бойцы и командиры получают посылки. Если от вас принимают, то я
попросил бы маленькую. Пошли мне [окончание письма не сохранилось]...
1941, 29 августа,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Хочется, чтоб ты работала в школе. А впрочем, тебе видней.
Я просил тебя послать мне посылку и назвал в числе предметов, нужных мне, ножик. Нож я уже
купил. Если сможешь, пошли рукавицы. Все остальное у меня имеется в избытке. Сыты мы более
чем достаточно. [...]
Должность моя, в какой я до сих пор пребываю, довольно хлопотлива и ответственна, но очень
хороша тем, что я имею свободное время, что я подчинен лишь высшему командованию, а большее
время суток распоряжаюсь собою сам. Словом, я целые дни в езде. В моем распоряжении есть
машина, и я езжу на ней в день по 150-200 км.
Тягот походной жизни, так[им] образом, я почти не испытываю. Но езда по линии фронта сопряжена
с некоторыми неожиданностями, хотя они бывают не часто. [...]
Вес было бы хорошо, если бы мы лучше и крепче били немцев и гнали бы их с нашей территории, но,
как видишь из газет, нам пока это не удается. [...]
Первая осень войны
1941, 9 сентября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Я живу по-прежнему. Езжу до сих пор. На днях проехал через Шуваловку, Александрию, Н[овый]
Петергоф, Бобыльское. Какие там чудные места, сколько с ними связано чудных, как сон,
воспоминаний. Все нарушено кровожадными немцами. Бьем мы их жестоко, но Гитлер сейчас
ставит на карту все. [...]
Ты не взяла почти никакого имущества. Не знаю, можно ли сейчас чем-нибудь тебе помочь. На днях
я выслал тебе 350 руб. После 15.9.41 вышлю еще. [...]
1941, 11 сентября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] По-прежнему продолжаю ездить. Езжу теми местами, где мы жили на даче, где вместе когда-то
были в доме отдыха. [...] Деремся, не щадя жизни: да и до жизни ли тут, когда Ленинград находится
под угрозой варварского нашествия.
Дома не был с 12.8.41 г. О бомбежке города ты прочла в газетах. Говорят, что бомбы падали около
нашего домика. [...]
1941, 12 сентября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Ввиду того, что письма идут недели по три, получается какое-то странное от них впечатление.
Получаю от тебя письма, писанные тогда, когда я был еще в тылу, а вот уже месяц, как мы на
передовых. Как много, кажется, прошло времени с тех пор.
Когда-то я писал тебе о том, чтобы ты прислала мне посылку. Не нужно. Рукавицы я купил, ножиков у
меня уже два. В остальном я всем обеспечен. [...]
Береги Наташу. Заботься о ее физическом и нравственном развитии.
Крепко целую тебя и мою маленькую крошку - Наташеньку.
До свидания.
1941, 14 сентября,
[от С. И. Груздевой на фронт]
[...] Никогда еще моя жизнь не была так неопределенна, однако неопределенность - это еще не
худшее, что может быть с человеком. В эти грозные для всей страны дни как-то, в самом деле,
стирается острота ощущения своего личного. Решается судьба нации, государства, больше того -
цивилизации. Мне часто кажется, что мое место там, рядом с тобой, у стен Ленинграда, мне трудно
жить здесь. Но я помню твои наказы - а ты для меня высший авторитет. [...]
Здесь не слышна артиллерийская стрельба, но я слышу ее в своем сердце - я всегда с тобой, с вами
- передай своим товарищам - дорогие, близкие защитники Ленинграда. [...] Ты для меня - все краски
жизни, все ее тепло, вся радость, весь смысл. Наташа еще мала, я делю ее жизнь, а она мою
делить не может. Ты, один ты был той второй половиной жизни, без которой все тускло, печально и
как-то безразлично. Я знаю также, как ты любишь меня. И вот дорогой мой, единственный, - с какою
болью я говорю тебе это - напрягай все силы, не жалей ничего, даже (страшно вымолвить) не жалей
своей жизни, если нужно, но защищай Ленинград. [...] Неужели этот, самый лирический город в мире
[...] - неужели всё это может быть растоптано, [...] залито кровью? Не оставляйте своим детям в
наследство рабства - они горько помянут вас.
Сашенька, я знаю тебя, понимаю, что для тебя Ленинград, и не сомневаюсь в том, что ты и без моих
советов на первое место ставишь огромные задачи государства. Знаю твою благородную горячую
натуру (как трудно в письме сказать все, что чувствуешь и думаешь) и пишу о том, что понятно и без
слов лишь для того, чтобы ты не сомневался, что и здесь, в тяжелый грозный час я думаю и чувствую
с тобой одинаково. Прими же
мое пожелание, идущее от самого сердца - побеждай и возвращайся ко мне. [...]
Любимый город.., любимый ты.., а впереди долгие месяцы ожидания, напряженного и тяжелого. Но
когда народ борется с мыслью - победить или умереть - он побеждает. Я в это верю.
1941, 27 сентября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...]Я по-прежнему здоров и работаю. Жаль только, что находимся близко к нашему городу. За
последние дни противник несет большие потери, и наступление его приостановлено. Мы полны
уверенности, что в город он никогда не войдет.
Моя работа крайне ответственна, полна опасностей и живейшего интереса. Работаю я офицером
(так!) связи между штармом и штадивом [штабом армии и штабом дивизии]. Вся жизнь моя проходит
в езде. Не буду говорить, что, и будучи на машине, и идя пешком, мы часто подвергаемся обстрелу,
но представь, милая, ко всему привыкает человек. Чувство боязни мне почти неведомо, потому,
вероятно, я не уязвим.
[...] Бесчеловечию и варварству немцев нет пределов. Не дальше как вчера он сжег дворец под
нашим домом отдыха, где когда-то мы провели так много чудных дней. Все прошло как чудный сон,
настоящее же временно. Будут дни, когда снова над нами будет сиять мирное солнце, а о
гитлеризме будут вспоминать, как о тяжелом кошмаре. [...]
1941, 28 сентября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Если можно, осенью купи побольше картошки, насуши грибов и пр., чтобы зиму провести сытно.
Это нужно сделать. Я живу пока хорошо. В моем распоряжении имеется машина полуторатонка. [...]
В кузов мы берем сена, у нас есть брезент, фанера, и спать довольно тепло. Иногда спим в
блиндажах, если серьезен обстрел. Кормят нас пока хорошо. Одет я тепло. Хотелось бы побывать в
Ленинграде, чтобы взять еще теплой одежды, но, к сожалению, этого сделать нельзя и долго еще,
видимо, не будет возможности. [...]
1941, 30 сентября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой Тотьму]
[...] В то место, где мы находимся, доступ для почты затруднен. Прошлый раз, я писал уже тебе,
мною были получены от тебя сразу 4 письма. Жду очередную порцию писем. [...]
В одном из писем я просил тебя больше писать о нашей крошке. Пиши всё: как она питается, как
одета, учишь ли ты ее читать. Очень рекомендовал бы болтать с ней на одном из иностранных
языков. [...]
Я, моя хорошая, крепко тебя люблю и постараюсь к тебе вернуться. [...]
Живи, милая, и помни наши беседы: относись к жизни философски. Помнишь у Никитина: «Коли
жив - будем жить, умереть - так умрем, и в душе словно не было горя». Так и нужно, так и живи. [...]
1941, 2 октября,
[от А.И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Мне хочется дать тебе в письме примерную картину фронтовой обстановки.
Прежде всего, удивляет то, что когда отъедешь за 5-6 км от фронта, перестаешь даже представлять,
что где-то рядом происходят ужасные схватки, гибнут люди, рушатся ценности.
Наоборот, подъезжая к фронту, ты почти так же неожиданно от привычной артиллерийской
канонады попадаешь в сферу сначала артиллерийского, а потом минометного и пулеметного огня
пр-ка [противника].
Пока мы воюем в окружении лесов, и когда идешь по лесу, и снаряды, и мины рвутся не ближе
100-150 м, ты на них не обращаешь внимания. То же и с автоматчиками: они, если их небольшая
группа, еще менее опасны, т. к. огонь из автоматов в лесу мало действенен. На днях немцы, выйдя
нам в тыл, отрезали для нас все пути отхода, кроме одной тропинки возле болота. По краю этой
тропинки на протяжении 2,5 км они расположили автоматчиков, которые вели по нам непрестанную
стрельбу из автоматов. Мы шли болотом метрах в 150 от немцев, и на протяжении этих 2,5 км у нас
не было не только убитых, но и раненых. Но все это происходит так около передовой.
Другое дело там, где по пехоте сосредоточивается огонь авиации, артиллерии, минометов,
пулеметов и автоматов. И все же немцы несут от нашего огня большие потери, чем мы от их огня. [...]
Ленинград, как тебе известно из газет, немец бомбит. Тысячекилограммовая бомба упала на дом
рядом с нами, в котором так много культурных ценностей и куда мы так любили ходить. Наверное,
окно в нашей кухне выбило. [...]
1941, 6 октября,
[от А. И, Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Не знаю, доходят ли до тебя мои письма. [...]
Здесь стоит чудная, теплая, ясная погода, хотя стоит уже октябрь. Немцам даже погода
благоприятствует. Но скоро они должны испытать все «прелести» ленинградской осени. Хорошо бы
до зимы побывать в Ленинграде и захватить валенки, а то скоро будет холодновато. [...]
Собирался написать хорошее письмо, но трудно. В сердце боль, мысли заняты другим. Надо
победить немцев, но как это сделать быстрее? [...]
1941, 9 октября,
[от А. И, Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Удается ли тебе читать? Я не могу здесь достать книг. Единственный, [...] к сожалению,
единственный источник высшей поэзии я встречаю в твоих письмах. [...]
1941, 12 октября,
[от А. И. Груздева С. И, Груздевой в Тотьму]
[...] Совершенно неожиданно попал в Ленинград. Пробуду здесь 12, 13, 14 10.41 г. Несказанно рад
тому, что вновь увидел Ивана Гаспаровича, друзей, знакомых, родной город. [...]
Ленинград очень изменился, но ленинградцы держатся героически. [...]
Иван Гаспарович жив и здоров, забил окна досками и все стекла в рамах целы. Он говорит, что
страшно тоскует от одиночества, недоумевает, как же останутся его доски и тряпки, если с ним
что-либо произойдет. [...]
1941, 12 октября (продолжение)
Ты не представляешь себе, с каким волнением я встречаю почтальона, ожидая от тебя письма. Как
живет моя маленькая крошка? Здорова ли она? Сыта ли? Каковы в этом отношении перспективы?
[...]
1941г., 15 октября,
[от А. Я. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Ночевал дома две ночи. Впечатления самые разноречивые. Все напоминает прежнюю жизнь:
твои вещи, с таким трудом добытые, старые милые фотографии, Наташины игрушки - все это, в свое
время такое нужное, теперь лежит без употребления, и каждую ночь может быть уничтожено. А вы
перебиваетесь без одежды, без необходимых в быту предметов.
Иван Гаспарович, с виду бодрый и жизнерадостный, на самом деле глубоко потрясен и тоскует,
находясь в полном одиночестве. Посмотрел на город, оценил обстановку, вернувшись в свою часть,
и снова - глубокое раздумье. Готов за страну, за наш город, за народ отдать свою жизнь, но это пока
ничего не изменит. Наоборот, теперь от меня требуется, чтобы я берег то, что мне поручается, а
беречь я могу, будучи живым.
Делаю все, что от меня зависит, чтобы лучше исполнять приказы командования. [...]
Из письма узнал, что ты послала мне посылку, в которую положены рукавицы, связанные из шерсти,
захваченной тобою из Ленинграда.
Не могу простить себе этой оплошности. Теперь у меня 4 пары рукавиц, т к. я взял из дому
шерстяные, связанные тобою в прошлом году, одни купил здесь (трикотажные) и, наконец,
четвертые, взятые из дому же, - трикотажные, серенькие.
А вы с Наташей там совсем без теплого белья. Как бы пригодилась шерсть тебе и Наташе на носки
или рукавицы, а мне сейчас они совершенно не нужны.
Из дому взял твою шапку, которая так живо напоминает мне дни твоей юности, а сейчас вместе с
теплом, ею приносимым, я чувствую частицу и твоего тепла. [...] Надел на себя шерстяную кофточку,
что без рукавов.
Словом, я одет тепло, и это очень кстати, т. к. после теплой ясной и сухой осени у нас с 14.10
установилась настоящая зима со снегом и холодами.
Захватил с собой три сборничка стихов и немецко-русский словарь. [...]
Что у вас можно купить? В Ленинграде без карточек - ничего. [...]
Иван Гаспарович, конечно, из Ленинграда не выедет.
Я советовал ему перенести часть твоих вещей к Пономаренкам. Он колеблется. А сделать это стоит,
т. к. если сгорит один дом, другой может остаться.
1941, 18 октября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] Еще и еще раз перечитываю твои письма. По некоторым письмам вижу, что ты держишься
молодцом, но на некоторых видны следы твоих слез. Не надо убиваться, милая. Помни, что сейчас
страдают миллионы, и мы с тобой далеко не самые несчастные. У нас с тобой только одна дочурка,
и воспитать тебе ее легче, чем большее количество детей. Работать ты можешь и в военное, и, в
особенности, в мирное время. [...]
В начале следующего письма, адресованного маме, после даты стоит номер: №3. Мысль
нумеровать письма появилась, когда родители поняли, что не вес письма доходят по назначению, а
тс, что доходят, часто приходят не в том порядке, в каком были отправлены.
1941, 21 октября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №3.
Мой чудный, нежный друг.
Письма, полученные мною 15. и 16. 10, перечитываю вновь и вновь. [...]
О себе, моя милая скажу: кому и зачем нужна жизнь, если мы не победим фашизма? Но мы его,
хотя и дорогой ценой, победим. В этом сейчас все. [...]
Как вы с Наташенькой? Бывает в моей теперешней жизни много таких моментов, когда мой ум не
занят решением неотложных вопросов, и тогда я думаю неизменно о вас, мои милые. Сколько
любви к тебе, высокого светлого чувства теснится тогда в моей груди, сколько ласковых слов хочется
сказать тебе, мое сокровище, а начинаю писать, обстановка меняется, и все, что напишу тебе,
выходит тускло, вяло, бессвязно, тем более, что письма часто пишутся урывками. [...]
Ты, милая, в своих чудных письмах прекрасно выражаешь свои чувства. Если б я мог их сохранить,
это была бы прекрасная поэма о высокой и чистой любви, но, к сожалению, письма изнашиваются,
и я их иногда вынужден сжигать. [...]
На некоторых из писем сохранились следы твоих слез. Сонечка, не надо слез в наше время. Если
трудно, - читай. Я нахожу силы в чтении Пушкина, даже Щербины. Читай и перечитывай тебе
известное. Смотри и понимай, что чувствовали и чувствуют другие, и тебе будет легче переносить
разлуку. Живи умом и верь в жизнь, учись понимать глубокий смысл ее. Философы (кустарные) учат,
что жизнь усложняется и укорачивается. Но, мне думается: «Чем тоньше и глубже чувствует человек,
тем он богаче».
Наши с тобой 6 лет я не променял бы на 60 бесцветного прозябания. Многое осталось между нами
еще не сказанного, но чувства наши (вспомни Удельную, Парголово, Михайлов сад [...]) были высоки
и чисты, и при изложении их получился бы [...] психологический роман, яркий, живой и светлый о
нашем светлом восприятии жизни. [...]
Будь счастлива, моя дорогая, и в разлуке со мной. Пусть согревает тебя мое чувство нерастраченной
любви, которое во всей глубине из-за моей внешней суровости и занятости так редко было
проявляемо в словах. [...]
1941, 22 октября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №4.
[...] Содержанием этого письма моего будет «мелкая философия на глубоких местах». Ты не раз
писала о своей уживчивости и нетребовательности. Все это именно так, как ты пишешь. Но над этим
следует серьезно подумать. Встает вопрос: где предел уживчивости и нетребовательности?
[...] Каждый человек делает свою историю сам. Из суммы историй личностей, определенных
известными нам условиями, складывается история общества. Поэтому думай не только и не столько
о самоограничении, сколько о желаемом и желаемого достигай всемерно - в этом суть. Иное
восприятие жизни - киселеобразно и ни к чему не ведет. [...]
1941, 23 октября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №5.
В одном из предшествующих писем я хотел написать тебе о том, следует ли плакать, находясь в
разлуке. Теоретически рассуждая, нет. Практически это, вероятно, не всегда получается. [...] По
непрожитой жизни нельзя тосковать, не следует убиваться. Ты, милая, пытайся жить не только
будущей жизнью, но и настоящей. Что было б, если б мы откладывали нашу жизнь на будущее, хотя
бы до окончания учебы?
Вот и мы сейчас веселы, когда попадем в теплую землянку, довольны, когда напьемся горячего чаю
и счастливы, когда помоемся в бане. Так и ты старайся наполнять содержанием каждый день твоей
жизни, не откладывай жизни на будущее. [...]
А в холодный и ясный зимний вечер, когда слышен лишь редкий лай собак и скрип полозьев по
снегу - смотреть на звездное небо - разве это не огромное удовольствие? В детстве я часами
простаивал, смотря на звездное небо. Если будет время и теплая одежда, катайтесь с Наташей на
санках. [...]
Помни, печалиться, тосковать, жаловаться на невзгоды жизни - удел человека бездеятельного.
Помнишь у Маяковского «надо жизнь вначале переделать...» Переделка жизни к лучшему должна
идти всегда, пока есть жизнь. И в жизни, как бы она трудна ни была, нужно видеть хорошее,
находить в ней светлые моменты. А они есть, их нужно видеть; если же их мало, организовывать.
Вот и у нас: без умолку бьет артиллерия, своя и немецкая. В блиндажах от сотрясения тухнет свет, а
мы в это время слушаем патефон (у ребят есть свои), я читаю стихи и думаю о тебе, моя милая. Ведь
не будешь же думать: «Ах, как бы меня не убило, ах, не попала бы в меня мина». Если думать так,
какая же это жизнь. [...]
Ты прекраснейший человек, умный, чуткий, глубоко любящий. Сколько ума и чувства содержится в
твоих письмах! [...]
Сегодня получил 3 письма и открытку, написанные тобою в августе. [...] С Наташей обо мне говори,
только говори спокойно, и она плакать не будет. [...] Читай Наташе про деда Мазая и зайцев. Она,
вероятно, помнит, как я читал ей эти стихи в Ленинграде. [...]
1941, 24 октября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №6.
Сегодняшнее письмо будет посвящено нашему армейскому быту.
Большинство окружающего меня населения живет в блиндажах. Я ввиду моей жизни
странствующего путешественника постоянного пристанища не имею. Ем и сплю, когда и где попало.
А так как я по природе - человек деятельный, те довольно беспокойная должность моя меня не
тяготит. Что еще, кроме сна и пищи? Мои духовные интересы замкнуты в круге: положение на
фронте, твои письма и письма к тебе, стихи Пушкина, Щербины, Фофанова.
Моим врагом и другом является осенняя ночная тьма. Темнота бывает настолько густой, что,
наталкиваясь на человека, ты не видишь его. [...]
Одет я тепло, да и морозы у нас прошли. Опять дождь и грязь, и буксующие машины. Последнее
доставляет мне массу неприятностей. [...]
Василию Дурягину скажи: не надо слов и бесплодной фантазии. [...] Тыл и фронт в наше время
составляют одно целое. Без крепкого хорошо организованного тыла успешная война невозможна.
Пусть утешится, а надо будет - призовут.
1941, 27 октября,
[от С. И. Груздевой на фронт]
[...] Сегодня получила сразу 3 письма от 6, 7, 9 окт. [...] Очень печально, что ты не получаешь моих
писем. [...] Тебя беспокоит наша теплая одежда. Наташа имеет все: зимнее пальто, два шерстяных
платочка [...]. Рукавицы я ей сшила. [...] Вася пытается достать нам валенки - мне и Наташе. [...]
В моей комнате я развесила по стенам открытки - виды Ленинграда. Мы жили в самом поэтическом
месте самого поэтического русского города, а, кроме того, все эти места напоминают наше,
пережитое вместе. [...] Нет, в самом деле, мы прожили жизнь, полную поэзии и духовной красоты.
Не успели только выйти в науку и познать также одно из высших наслаждений - наслаждение
мыслить. Я сейчас много думаю, и, кажется, еще читать бы, и я выросла бы с быстротой
удивительной, но читать некогда. Удастся урывками, изредка. На столе около моей кровати в
простой рамке [...] стоит твоя фотография [...] Я знаю, что ты сейчас внешне не такой - суровый,
постаревший, уставший, но на ней удивительно отразилось твое лучшее, известное вполне только
мне: мягкость и чуткость. [...]
Да сохранит тебе жизнь моя любовь.
1941, 1 ноября,
(С И, Груздевой в Тотьму, без номера).
Милая Наташенька, дочурка родная моя. [...]
Попроси маму, чтобы она достала тебе санки и иногда каталась бы с тобой.
[...] Будь послушной и крепко люби свою маму. Она очень хороший человек. Папа ее очень любит, и
мама тоже крепко любит свою Наташеньку.
Ты попроси маму, когда она свободна, читать тебе стихи.
Я живу хорошо. Вот победим немцев, приду домой, куплю тебе портфель, и ты будешь ходить в
школу. Мы с тобой достанем много-много книг с хорошими картинками и будем вместе читать,
поедем в Ленинград, будем ходить в театр, в цирк и в кино. А слона в зоологическом саду немцы
убили с самолета. [...]
Твой дедушка здоров и шлет тебе привет.
Игрушки твои: самокат, шкаф и прочее в Ленинграде все целы. Тете Вале и дяде Василию скажи, что
папа их благодарит за заботу о тебе, моя милая крошка. [...]
1941,3 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] № 10.
[...] Последнее письмо, которое я получил, писано тобою 25 сентября. Как вы живете сейчас? [...]
Вчера был у Ивана Гаспаровича. Он жив и здоров и ломает сарай. За последние дни я ему кой-чем
помог. [...]
Наш институт помаленьку работает. ИЯМ хуже (ИЯМ - Институт языка и мышления Академии наук).
В моей жизни все по-прежнему, т. е. я жив и здоров. Сегодня впервые за З месяца (не считая
поездки 14.10.41)ночевал в комнате и спал в кровати на чистом белье. [...] Но не худо спать и в
блиндаже, закрываясь шинелью. [...] Мы что-то вроде за последнее время (дней 5-6) отдыхали, т. е.
не были в боях. Скоро вступим в дело. [...] Готовимся к этому серьезно. [...]
Продолжаю писать 4.11.41 в 2 часа. Пока я пишу письмо, оно проездило со мной, по меньшей
мере, 150 км. Сейчас сижу в Смольном и вспоминаю героические дни Октября 1917 г. Горячо
поздравляю тебя с праздником и желаю на будущий год встретить его вместе в мирной обстановке,
когда от фашистов не останется и помину. [...]
1941,5 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №11.
Вот уже три дня, как я сижу в Ленинграде. [...]
Иван Гаспарович живет совсем хорошо, только сломал сарай и терял на несколько дней Василису.
Она пришла после отлучки с отрубленным хвостом. [...]
Каждое письмо твое вносит огромную радость в мою одинокую жизнь. Когда я занят, твое отсутствие
как-то менее заметно, но в периоды, свободные от большого дела, меня охватывает глубокая грусть.
Вероятно, тоска по тебе, моя милая, сочетается со страстным желанием победить, отогнать немцев
от сердца нашей родины, от нашего родного города. [...]
Я чувствую себя как-то неопределенно. Физически, несомненно, окреп, но духовно обеднел. [...]
Трудно сейчас в городе. Как у вас с питанием? [...]
1941,9 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №13.
[,..] Получил твое тревожное письмо от 4.10.41. [...] Тревоги твои вызваны тем, что ты в течение
недели не получаешь от меня писем. Привыкни, милая, к антрактам в получении писем. Это во
время войны так естественно: перебои в работе почты, что-нибудь не понравится в моем письме
цензору, наконец, обстановка, в которой трудно написать письмо.
Перерыв в письмах после 12.9.41 г. как раз и объясняется тем, что мы вели очень серьезные бои, и
было, что называется, не до писем. Хотя, кажется, я письма все-таки писал. Привыкни к перерывам
в письмах и верь в мою неуязвимость. Если же что и случится, то не будь чрезмерно эгоистична. На
то война. [...]
С 2,11 по сегодня ежедневно бываю в Ленинграде. Домой без нужды стараюсь не заходить. Грустно.
Вчера получил письмо от П. Иохеля. Его жена с детьми, видимо, попали к немцам. Ужасно.
Не раз забегал к Пономаренкам: подбрасываю им хлебца, который не поедаю сам. [...]
Как твое здоровье, моя милая? Ты ведь без теплой одежды [...]
Если условия заставят уехать из Тотьмы, уезжай. Больше всего бойся попасть в руки немцам.
1941, 13 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера]
Хочу предупредить тебя, моя милая, что ты можешь довольно большой срок не получать от меня
писем. Это будет объясняться не недостатком моего к тебе внимания, не трудностями, которые
могут встретить меня, а лишь тем, что доставка писем от меня к тебе и наоборот будет затруднена.
Перерыв в получении писем - вообще не событие в теперешнее трудное время.
Если уж очень долго (с полгода, например) ты не получишь писем, то наводи справки по адресу:
ППС 418,4 отдел. Уверен, что нужды в этом не окажется. Можно написать также ППС 418
начальнику штаба дивизии или комиссару штаба.
Это на всякий случай, хотя я более чем уверен, что надобности в этом не встретится. Наоборот,
думаю, что через несколько времени письма могут пойти быстрее.
В моей жизни всё без перемен. На одной только машине я проехал около 6000 км. К вам и обратно
я мог бы съездить пять раз.
До сих пор еще сижу в Смольном, через сутки выезжаю к себе в дивизию. Ленинградских знакомых
почти не вижу, т. к. мне нельзя уходить без разрешения в город. Ленинград испытывает некоторые
трудности с продовольствием, поэтому я не жалею, что не вижу тебя в городе. [...] Но ленинградцы
держатся бодро, их не сломишь легко, как думали немцы.
Сегодня был у Ивана Гаспаровича. Он жив и здоров. [...]
В письме от 9 ноября папа упоминал о том, что письма просматривались военными цензорами.
Писать о голоде, от которого страдали жители осажденного Ленинграда, было запрещено, отсюда
такое осторожное выражение: некоторые трудности с продовольствием.
1941, 10 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №14.
Моя нежная и напрасно бичующая себя крошка. В твоем кратком и встревоженном письме от
4.10.41 ты высказываешь сожаление, что в свое время мало уделяла мне внимания. Разве можно
об этом думать теперь или когда-либо, моя милая? [...]
Верно то, что мы может быть внешне и маловато занимались друг другом, но тот и другой
чувствовали огромную заботу друг о друге. [...] И не говоря об этом много, мы прекрасно понимали
чувства друг друга, и это делало нашу жизнь полной и красивой. [...]
Я отлично понимал твою чуткую натуру, ты достаточно знала, понимала и ценила меня. В этом
главное. Все остальное не заслуживало внимания раньше и не должно быть вызываемо в памяти
теперь. Вот так, мой кроткий и нежный друг. [...]
1941, 14 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №16.
[...] Ты спрашиваешь меня о посылке. Я ее не получил. Попытайся узнать через почту (официальным
запросом), куда она ее дела? Что туда было положено? Зря я спросил ее у тебя. Мы здесь
обеспечены всем необходимым. [...]
Не тужи, если не будешь получать от меня писем.
Легко немцам с нами не справиться. Повоюем еще, и надеюсь, после победы, встретимся еще с
тобой. Холшевников был ранен, сейчас снова на фронте. [...]
Володя Вишневский и Андрей Яковлев погибли.
Кажется, погиб Еремин. [...]
В Ленинграде, конечно, часто бывают тревоги.
Уж не бомбит ли он, злодей, вас? [...]
1941, 16 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №17.
[...] Наступили холода. Как вы перебиваетесь в условиях суровой зимы без теплой одежды? [...]
Я до сих пор в Ленинграде. Скоро уеду отсюда, и мы будем продолжать биться смертным боем с
коричневой чумой. [...]
1941, 21 ноября |№1|.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №18.
[...] Почему ничего не пишет Наташа? Может быть, ее иероглифы выбрасывает цензура? Я ни разу
листочков с ее каракулями не получал. [...]
1941, 21 ноября [№2].
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №19.
Приложенные к письму от 27.9.41 два стихотворения Пушкина получил. Рад, что мы в одно и то же
время читали одни и те же стихи Пушкина. Мне, конечно, ближе и понятнее «На холмах Грузии». В
одном из писем к тебе, помнится, я его цитировал также, но только без последних строк. О себе я
не могу сказать «сердце вновь горит и любит оттого...» Нет, оно по-прежнему горит и любит оттого,
что не любить оно не может». [...]
Вот сейчас, например, как и вообще в последнее время, ты так далека от меня по расстоянию, да и
жизнь твоя становится далекой и мало понятной мне. Но ты сама как человек настолько мне
близка и дорога, что я буквально живу вместе с тобой. [...]
Вчера был у Ивана Гаспаровича, он жив и здоров. Квартира наша пока цела и невредима, и бомбы в
наш благословенный уголок не падали. [...]
Твой муж, младший лейтенант, офицер связи А. Груздев. Вот сколько у меня титулов. [...]
Теплой одежды ты, конечно, не достала.
1941, 28 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] № 20.
Я весь живу в любви, сиявшей чистотою.
Как снег на высях гор под золотом лучей.
[... ] Писем от тебя нет, а как бы хотелось получить от тебя ласковое слово. Сегодня я перепишу тебе
стихотворение нашего армейского поэта. Хорошее стихотворение: [...]
Скажи, письмо, ей ласковое слово,
Пусть грусти тень сойдет с ее лица.
Скажи, что скоро встретимся мы снова
У старого заветного крыльца.
В суровые, томительные ночи
Я много слов хороших накоплю,
Приду с войны, взгляну любимой в очи
И расскажу, как я ее люблю.
А если же от пули немца злого
Останусь я лежать среди полей,
Найди для жизни друга ты другого,
Чтоб был достоин памяти моей.
Посылаю также мою последнюю статейку, напечатанную во «Фронтовой правде» [...]
Наташе прилагаю открытку: вид Брюсселя.
1941,29 ноября,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №21.
[...] Надеюсь, что сейчас письма мои к тебе и от тебя ко мне пойдут скорее, т. к. я значительно
приблизился к вам. [...]
Я перехожу на другую работу на должность пом. нач. [помощника начальника] 1 отдела, (оперативный отдел штаба дивизии) а это будет значить почти полное отсутствие времени в личном
распоряжении. [...]
Мое пребывание в Ленинграде кончилось. Теперь долго не бывать там. [...]
Для нас война переходит в новую фазу: раньше мы отходили от немцев, а сейчас мы наступаем на
них. Хвастаться успехами пока еще рано, но надеяться на успех следует. [...]
Прослушай пластинку «Синий платочек». Ее я очень люблю. Люблю также «Выхожу один я на
дорогу».
3 декабря 1941 г.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №22.
Думал вот-вот от тебя пойдут письма, как вдруг известие: «немцам сдан Тихвин». Опять преграда.
[...]
На днях я потерял своего чудного шофера, с которым проездил около 3 месяцев: есть много
оснований предполагать, что он погиб вместе с машиной. Жаль безумно, прекрасный был парень.
[...]
Ты, думаю, без теплой одежды, и мне становится от этого грустно, особенно при виде тех вещичек
твоих, что бесполезно лежат дома.
По занятии Тихвина боитесь вы, вероятно, сидеть в Тотьме. Ведь они, мерзавцы, и в этом
бесконечно мирном городе могут вас бомбить.
Ну, довольно мрачных мыслей. Живите, пока живы: счастье всегда впереди.
Книжки мои пропали, если пропала машина. В ней остались Пушкин и Лермонтов, пара теплого
белья и противогаз. И бедный, бедный мой Василий. Но хочется думать, что он еще приедет, что он
цел и невредим. [...]
1941, 8 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму]
[...] В моей жизни [...] произошли существенные перемены. Я перестал быть офицером связи и
работаю в качестве пом. нач. 1 отдела. Жаль прошлой работы. Она была довольно беспокойной, но
крайне интересной, а главное, там нужна была инициатива, предприимчивость, словом, это была
работа мне и по плечу, и по душе, самое привлекательное в ней - независимость. [...]
Часто думаю о тебе, о Наташе. [...] Нет на свете другого человека, который понимал бы меня лучше,
чем ты. Передо мной так живо рисуются картины почти каждого из дней, прожитых нами вместе.
Русский музей, Эрмитаж [...], набережные Невы, коридоры Академической библиотеки, дни, полные
труда, надежд, радостей и разочарований. И мы всегда вместе. Вместе на работе, вместе в театрах,
вместе духовно. Хорошее время, хорошие чувства, прекрасные мысли и честные дела и поступки. А
наши вечера вдвоем. Первые дни нашего знакомства и последние дни нашей совместной жизни.
Разве когда-нибудь можно забыть это? [...]
1941, 8 декабря,
[от С. И. Груздевой на фронт]
Мой дорогой! [...] Ты все недоволен, что мало представляешь себе мою конкретную жизнь. [...].
Живем мы до сих пор исключительно дружно. [...]
Не представляй себе, что я целые сутки на кухне и тут все. [...] Нет, я отдыхаю [...], порядочно прочла
(том в 500 стр. Ромена Роллана, рассказы Чехова, Короленко, стихи сборника «Современники
Пушкина», [...], постоянно читаю Пушкина, последнее время Тарле «Нашествие Наполеона» и,
конечно, газеты, хотя и задним числом за неделю. Но есть у нас радио, и каждый день слушаем
сводки информбюро. [...]
Настоящее сурово, жестоко, и многие выйдут из этого времени с иным характером, чем вступили в
него: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат» - люблю эти слова Пушкина.
И мне жаль, что не получил посылки - рукавицы были связаны с такой любовью. Шерсти не хватило,
так распустила Наташины и добавила. Там же была Валина баночка меду и моя ленинградская
банка варенья из Елисеевского магазина. Ну, бог с ней, был бы ты цел.
1941, 9 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №24.
[...] Попробую вкратце очертить, насколько это возможно, мою теперешнюю жизнь. За последние
дни участвуем в жестоких боях. Успехи переменчивы. То мы били немцев, то они бьют нас.
Совершаем длительные марши. Хожу по 40-50 км с мешком (это вещхозяйство) за плечами. Ночуем
в большинстве случаев «на новом месте». Иногда бывает холодно, но если ночуем в землянках, то в
них добиваемся тепла. Воду топим из снега. Умываемся не ежедневно (я стараюсь мыться каждый
день). Спим, когда придется. За последние трое суток я совсем не спал. Это тяжело. Вчера после
трех бессонных ночей я пробежал (это было очень нужно) за 30 минут 10 километров. Чувствую себя
по-прежнему хорошо. Кормимся не как ленинградцы. Всегда бываем сыты. Одно трудно - мало
пищи для ума, мало для него деятельности.
То, что ты переносишь разлуку твердо - хорошо. Будь мужественна и готова ко всему. Здесь, как ты
понимаешь, много всяческих возможностей для жизни и смерти. [...]
1941, 11 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №25.
[...] Писем от тебя не получаю уже около месяца. [...] Сейчас 3 ч. ночи. Дежурю. У уха держу трубку:
мне вызывают абонента, а я пишу тебе письмо. [...]
Я по-прежнему здоров, только, кажется, зрение портится. [...] В блиндажах окон не бывает, свет
должен быть круглые сутки, и его приходится экономить. [...]
За время войны я многое познал, многое понял, уразумел много горьких истин, но делиться с
кем-нибудь этим багажом трудно. Обо всем я мог говорить лишь с тобой, т. к. ты это то же, что я сам.
В процессе написания письма к тебе узнал о взятии нашими войсками Тихвина. Рад безумно. Это
огромная помощь Ленинграду, помощь всей стране, а уничтожение 7000 немцев - только
незначительная доля мести за все злодеяния фашистского зверья. Победы на юге, победа под
Тихвином, как хотелось бы победы под Ленинградом. [...]
1941, 14 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №26.
Милая моя. Письма твои от28.10,8 и 12.11, которые считал потерянными, получил, и поэтому
сегодня для меня праздник. Кстати, кажется, пора поздравить тебя с Новым годом. Пожеланий три:
1. Закончить войну с Гитлером с полным для него разгромом,
2. Быть вам с Наташенькой здоровыми,
3. После победоносной войны встретиться. Большего я пока не желаю. [...]
1941,16 декабря,
[от С. И. Груздевой на фронт] 4 ч. утра.
[...] Сижу с больными ребятами. Третьи сутки мы с Валей не оставляем их без себя ни на минуту. [...]
У одной девочки ангина, у остальных грипп [...] Но мы спокойно надеемся выправить их всех и не
дать осложниться, поэтому и просиживаем с ними ночь и день, укутывая, да подавая пить. [...] Я
помню, как ты носил Наташу ночью, чтобы дать мне поспать. [...]
С тем, что если хорошего, светлых моментов мало, их надо организовывать - совершенно согласна.
Если сесть и грустить о том, что чего-то нет, то это что-то никогда не придет само. Сюда входит даже
настоящая большая любовь. То, что отличает человека от животного - разум и воля - должно
присутствовать всюду, в том числе и в радости, и в любви, и в счастье. [...]
1941, 16 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера]
[...] Больше пиши о Наташе. Каждое слово о ней мне дорого. [...]
1941, 17 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №28.
[...] Наши войска осуществляют серьезное наступление. [...] Я, вероятно, милая, меньше буду писать,
а ты не беспокойся и не сокращай количество писем, написанных тобою.
1941, 20 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №29.
Моя дорогая. Наконец, достигли и мы на нашем участке внушительных побед. За день мы овладели
4 населенными пунктами. Я, конечно, в восторге, и мне страстно хочется прыгать и читать стихи, но
держусь я, как и следует, более или менее солидно, а стихи все-таки читаю.
Мы гоним немца! Гоним немца. Он бежит, оставляя свою технику, машины, вооружение.
А главное, это приближает хорошие дни для нашего славного города, для чудесных, храбрых, стойких
и выдержанных ленинградцев, так много переживших и претерпевших.
Вчера мы славно повоевали. Место, где мы действовали, во многих отношениях примечательно:
земля сплошь изрыта снарядами (здесь белые халаты не нужны: они будут демаскировать),
деревья почти не имеют ветвей: все они обрублены снарядами и пулями.
Но главное в том, что это вновь стало нашим, советским: земля со временем выровняется, деревья
вновь отрастут и зазеленеют, снова придет весна, зацветут цветы, оживет освобожденная земля. [...]
В моей жизни все без перемен. [...]
Умываюсь снегом с мылом и нахожу это очень удобным. Спим мы в одежде, в валенках почти
всегда, часто в шинели, нередко на улице и пр.
Была, правда, вчера некоторая глупая история. Я только что отошел от поля боя, где свист пуль и
разрывы снарядов - явление совершенно нормальное, и направился к своему «дому». Как вдруг над
нашими головами появились три самолета, которые в непосредственной близости от нас сбросили
порядочное количество бомб. Бомбы рвались почти рядом, но принесли не большой ущерб моему
слуху и то на небольшое время. [...]
1941, 21 декабря (?).
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера, начало письма не сохранилось]
Наш с тобой союз неразрывен. [...] Человека, верящего тебе безгранично, обманывать нельзя...
[...] Будь спокойна и жди встречи со мной. Я в неё верю. [...] Если же она не состоится, не грусти и не
убивайся. [...] Читай Пушкина: «В день уныния смирись, день веселья, верь, настанет». [...]
Наташенька, проси маму научить тебя читать и писать, и пиши мне письма. Ты уже большая, тебе
пятый год. Через два года ты пойдешь в школу, и сама будешь читать интересные книги. А папа купит
тебе велосипед, и мы вместе будем кататься на велосипеде и на самокате. [...]
1941, 22 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №31).
Вот и налаживается наша переписка, милая Сонечка. Позавчера получил от тебя письмо,
написанное тобою 4.12.41. Это было так недавно! [...]
Письма ты сейчас можешь без зазрения совести писать мне часто. Это же могу делать и я, т. к. в
освобождении дороги между мною и тобой мы славно поработали.
[...] За последние 4 дня мы освободили от немцев ряд деревень и далеко отогнали их от железной
дороги. Сейчас не буду писать, что представляют собою деревни, где хозяйничали и откуда бежали
гитлеровцы. [...] Хочется сказать лишь, что та деревня, в которой мы сейчас остановились на сутки,
представляет собою буквально кладбище немецкой техники. [...]
Очень хорошо, что ты живешь там. Насколько хорошо, узнаешь потом, после войны: сейчас об этом
говорить не время. [...]
Иван Гаспарович жив и здоров. В конце того месяца и в начале этого он, как мне пишут, по три дня
не приходил домой с работы. [...]
1941, 24 декабря,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №32.
[...] Деревня, где мы стоим, два-три дня назад была отбита нами у немцев. Еще до сих пор тлеют
сгоревшие дома и издают зловонный смрад. Населения в деревне нет, хотя около месяца назад,
когда деревня была захвачена, все жители были дома. Отступали немцы в большой поспешности:
кругом валяются их трупы, каски, плащпалатки, велосипеды, орудия, машины, гранаты, патроны и
пр. [...]
Из Ленинграда, как мне известно, за последние дни многих эвакуируют. [...] Писать будет некому, и я
не буду знать ленинградских новостей. [...]
Мы еще, Соня, счастливы. Сейчас так много потерявшихся семей. [...]
1941, 31 декабря,
(от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму) №34.
С Новым годом, моя милая Сонечка, с Новым годом, моя крошка Наташенька.
Желаю прожить вам еще один тяжелый год и надеяться, что будущий Новый год мы встретим
вместе. [...]
А сегодня мы встречаем Новый год под огнем минометов, пулеметов и прочих «прелестей». [...]
Как хочется победы, как хочется встретиться с вами!
Наш Новый год материально мы не можем отметить. Все идет, как всегда. Хотелось бы получить от
тебя письмо, но почта наша за нами не поспевает, и писем я не имел уже более недели. Все, что я
пишу тебе, не имеет строгой последовательности.
Происходит это по ряду причин: темно, тесно, холодновато, я устал и пишу урывками. [...]
Мне хочется послушать хотя бы немного музыки, пения, хороших стихов, прочесть хорошую книгу
[письмо не дописано и на этом месте обрывается]
1942,2 января, [от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №35.
[...] Когда собираюсь, Сонечка, написать тебе, хочется сказать так много, а начнешь - ежеминутно
отвлекаешься, разговоры людей мешают, и письмо выходит плохое. [...]
Очень я рад тому, что вы с Наташей обе здоровы, в тепле и относительной безопасности. Это
значительно успокаивает меня и делает легче нашу кочевую жизнь. Сейчас живем в палатках, т. к.
стоим на болоте и землянок рыть нельзя. На улице январские крещенские морозы, а у нас, если не
открывается пола для входа и выхода, тепло. Когда умываешься, волосы мерзнут на голове и при
сгибании ломаются. Это все чепуха. Главное не в этом. [...]
Почему ты не нумеруешь своих писем?
1942,9 января,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера]
Милая Сонечка. Письма от меня не жди. Я в тылу немцев. Прибуду на фронт не скоро. Крепко целую
тебя и Наташу.
1942, 12 января,
[от С. И. Груздевой на фронт].
[...] О войне писать не буду. Смерть, месть, изуверства, чудовищное и непостижимое - нет, нет слов,
которые могли бы в какой-то мере, хотя приблизительно, изобразить кровавый мировой хаос -
результат сатанинского замысла.
[...] Не сердись на меня за «плохие» письма. Ты знаешь, как пишу я тебе? Мое письмо - это не
только настроение того часа, в который оно пишется. На бумагу за час-два я изливаю пережитое,
передуманное за неделю, иногда больше; бывает, что некоторые отрывки письма я ношу долго в
себе, пишу одно-два письма «холодных», а этот кусочек все еще хранится где-то глубоко-глубоко, я
всё еще выясняю, подбираю слова, понятия, сама перед собой уточняю то, что чувствую. И потом уже
пишу тебе. [...]
1942, 21 января,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №40.
[...] Не писал тебе более двух недель и не виноват: был в тылу немцев. Прошел туда через линию
фонта, вернулся этим же малоприятным путем. Пришел обратно, и занят по горло. Жив, здоров,
люблю тебя и Наташу. [...]
1942, 23 января,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера]
[...] От Ивана Гаспаровича писем давно не имею. В конце ноября он был жив и благополучен. Что с
ним сейчас, не знаю. [...]
Ночуя две недели у костра, я прожег свою шинель в трех местах. [...]
1942, 26 января,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №43.
[...] Сегодня мы вышли в такое место, куда не залетают пули и откуда не слышна
ружейно-минометная и пулеметная стрельба. [...]
Сразу же по приходе я узнал, что мне присвоено звание лейтенанта.
Все это хорошо, но лучше всего то, о чем писал известный поэт: «Кого позвать мне, с кем мне
поделиться той грустной радостью, что я остался жив».
1942, 27 января. 1942г.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера]
Милые хорошие мои друзья.
Вы будете удивлены не менее, чем я, сообщением, что сегодня мною получена направленная вами
8 сентября посылка. Но совершенно несомненно, что обрадованы вы будете этим несравненно
менее, чем я.
Когда я взял в руки вещи, собранные и приготовленные вами, на меня повеяло тем теплом, с
которым собирались и направлялись эти вещи. [...]
Не только здесь у нас, но и в Ленинграде редко найдешь обладателя банки варенья «Роза». Я
думаю, вы бы сами с удовольствием получили бы такую посылку, и я, конечно, с неменьшим
удовольствием послал бы её вам, но, к сожалению, ни от вас ко мне, ни от меня к вам посылки
сейчас не принимаются. [...]
В довершение ко всему мы со вчерашнего дня [...] поставлены вне района непосредственных боевых
действий, т. е. находимся не на передовой. [...] Несколько дней отдыха (только лишь от боев, а не от
работы) для нас некоторый праздник. [...]
Мне хочется на несколько минут попасть в ваш кружок, расцеловать всех вас, нашуметь
(представьте, я почти все время здесь веселый и шумливый) и воевать снова, до победы. [...]
Живите веселей, дружней. Живите, пока живы, а не прозябайте. Счастье совсем не в заштопанных
носках и прилизанных детях: это важно, но важнее другое: внутренняя бодрость, веселье, любовь.
Ах, какой я моралист. Словом, живите дружней.
О том, что со мной было за последние дни, когда я ползал через линию фронта под ливнем пуль,
говорить не стоит, не интересно. Целую вас всех подряд: Наташу, Соню, Валю, Василия, Кузьму и
всех детей Вали.
1942, 30 января. 1942г.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №43.
До сих пор живу твоей посылкой. Не в смысле материальном, а в смысле духовном. Я уже говорил
тебе когда-то, что вещи как-то так действуют на меня, что очень приближают меня к человеку,
оживляют воспоминания о нем.
Наши надежды на отдых не осуществились: воюем снова. Да и какой тут отдых во время войны.
Жаль, в бане помыться не удалось. [...]
Перечитывая на днях твои письма, я решил некоторые из них наиболее интересные и дорогие для
меня послать к тебе с тем, чтоб ты их сохранила. Здесь я их или теряю, или изнашиваю, и мне их до
боли в сердце жаль. [...]
1942, 1 февраля. 1942г.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №44.
[...] Воюем опять и воюем жестоко. На передовую хожу ежедневно. [...]
1942, 1 февраля.
[С. И. Груздевой от Ивана Гаспаровича из Ленинграда]
Дорогая Сонечка и милая Наташа. Пишу ответ на 2-е письмо от 16 декабря 41 года [...]
Наверное, тебе известно от А. И., что твои пальто и платья, которые висели в шкафу, я их убрал в
коробку после твоего отъезда. [...]
Нина [...] ваши все пальто и жакетку и А. И. пальто и тройку все забрала на хранение от бомб. Но
когда А. И. говорил, что надо спасать, чтобы не в одном месте, я ответил на [это] уклончиво и думал
что в этом спасения не много, а дело случая, и все тут [...]
Несколько слов о себе: мои дела неважно, здоровье ничего, но голодок показывает другое: ноги
опухли, лицо, теперь руки тоже, вот все взятое [на] юбилей 70-летия подберет голодом, все было
подходяще, когда по кар[точкам] не стали давать, но, конечно, мои запасы вышли скоро. А [в] данное
время 400 гр [граммов хлеба в сутки], и вода, и все. Исходя из этого, я так думаю что загнеш [ься] и не
увидишь как, но делать нечего, жаль что в разброске. А ты, дорогая Сонечка, скажи Наташе, что
бабушка и дедушка ее очень любили. Дорогая Сонечка и милая Наташа, мне очень тяжело жить, 70
лет, а голод задушит, работаю 2 часа в парке хоть трам[ваи] не ходят, воды нет, свету нет. Ад. Я отдал
свою жизнь и смерть Анне Ионовне Делюкино[й], отдал, насилу упросил брать по карточ[ке], хоть
ничего не дают.
Дорогая Сонечка, а ты верно сказала, что наши труды не пропали, это я пишу про Колю. Когда
зайдет первое слово, как Сонечка. Меня Коля очень крепко поддержал, и ты ему, Сонечка, скажешь
мои последние слова: «Благодарю Д [дорогой] Коля». [...] На моем пути это 2 человека Вален [тина]
Степановн[а] и Коля, что не забыли прошлого, все, кончаю. До свидания. Целую тебя, Наташу.
Дедушка.
1942, 4 февраля,
[от А. И. Груздева С. И, Груздевой в Тотьму] №45.4 часа 00 минут.
Ты удивляешься, вероятно, милая, читая письмо, написанное чернилами. [...] Не удивляйся, не
волнуйся. Все в полном порядке. Мы воюем довольно упорно, и сейчас я нахожусь всего лишь в 1,5
км от передовой линии.
Но нам посчастливило. Впервые за последние два месяца мы попали в хороший блиндаж. Правда,
я в нем почти не живу, находясь в постоянной ходьбе, живу преимущественно на передовой, но
сейчас вернулся оттуда и пишу тебе. Ты пока счастлива, милая: твоя любовь бережет меня, хотя
иногда кажется, что тут сберечь ничто не может.
Письма я тебе пишу плохие: некогда, устал и маленько огрубел. Ты меня простишь за это. [...]
От меня ты сейчас не получаешь писем, т. к. я с 4 по 22 или 23 тебе не писал. При подобных
промежутках не волнуйся. Если нет писем, это еще ничего. Я уже писал тебе, что если что-либо
случится, тебя в неведении держать не будут. Я в дивизии старожил, каких немного, и меня многие
знают. Во всех случаях тебе сообщат обо мне, но, я уверен, что о себе буду сообщать тебе все-таки я
сам. Это лучше. Пойду посплю, очень клонит ко сну.
[Продолжение карандашом] Выспался за 4 ночи, проведенные без сна. В моей жизни все
по-старому.
Сейчас получил письмо от Ирины Вагановой от 15.1.42. Сообщает, что Иван Гаспарович жив и
здоров, работает по-прежнему. Ему время от времени помогает Николай Яковлев.
1942, 11 февраля,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №51.
[...] Я, моя крошка, начал что-то маленько расклеиваться. За последние дни после ходьбы в мокрых
валенках у меня пухнут ноги, да к тому же и сам простужен - кашляю мучительно. [...]
Обстановка на фронте достаточно серьезна. [...]
Часто, оставшись один, в особенности глубокой ночью, когда все спят, я вынимаю имеющиеся у
меня фотографии, твои и Наташины, подолгу смотрю на них и тихонько целую. [...]
Живите, милые, цепляйтесь за жизнь, боритесь за нее. Передай об этом и Вале. Жизнь в наше
время не легко дается. [...]
1942, 16 февраля. 1942г.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №52.
[...] Ленинградцы много пережили, и трудности их еще не окончились. С многими из них ты уже не
встретишься, и потери ленинградцы несли не от бомбежек, а от блокады. [...]
Хочется сказать тебе еще раз: «Будь мужественна и не падай духом при любых ударах судьбы».
Вчера послал Ивану Гаспаровичу посылку и получу известие от него около 22.2.42. [...]
У меня нет никаких оснований высказывать мрачные предположения в отношении его, но никому
не секрет, в каких трудных условиях находятся ленинградцы. Иван Гаспарович до самого последнего
времени держался великолепно. Как мне известно, до с самого последнего времени он работал на
производстве. А это изумительно, ведь ему семьдесят лет. [...]
На днях будет много боевой работы. [...] Увидеть вас, предполагаю, долго не придется. Если бы
пришлось когда-нибудь!!! Будем верить: надо верить. [...]
1942, 21 февраля. 1942г.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №53.
[...] Жалею очень, что ты не получишь одного моего письма, в котором я отвечал на твой вопрос: что
я делаю в эту зимнюю морозную ночь. Писал я его при 40-градусном морозе, в лесу, сидя у костра.
Письмо направлялось через линию немецкого фронта и погибло вместе с лицом, его
доставлявшим. [...]
Я, милая, сейчас почти постоянно пою одну строчку из заунывного и грустного цыганского романса:
«В эту ночь, при луне, на чужой стороне,
Милый друг, нежный друг, вспомни ты обо мне»...
Пиши мне до тех пор, пока не получишь какого-нибудь известия обо мне. Пока его нет, пиши не
переставая. [.,.]
1942, 24 февраля,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №54.
[...] Я по-прежнему очень занят. Ночами меня будят, по меньшей мере, раз по 5, и ничего -
вскакиваю, как пробка, и работаю. Узнаешь ли ты меня? [...]
1942, 27 февраля,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №54 [ошибочно повторяется номер предыдущего
письма].
[...] Положение Ивана Гаспаровича довольно трудное. Сегодня приехал из Ленинграда командир,
который заходил к нему. [...]
Он говорит, что И. Г. болен и крайне ослабел от истощения. По словам самого И. Г., он «пал духом»
и крайне озабочен тем, что делать с вещами. Серьезно помочь ему я не могу, и его положение
внушает уже опасение за его жизнь. Все это, милая крошка моя, очень тяжело, но, Соня, так или
иначе, мы понимаем, что человек приходит неизбежно к своему концу. Это будет с твоим папой, со
мной, с тобой, с Наташей, наконец, с ее детьми. А о вещах и даже о библиотеке надо забыть. Будем
живы - будет все, а после смерти человеку ничего не нужно. Береги себя и Наташу, моя радость - вот
все, что я могу сказать. Вы можете остаться с дочуркой одни, без всяких вещей, без средств к
существованию, но у тебя есть хорошая, светлая голова, и я на тебя надеюсь. [...]
Воюем упорно как никогда. [...]
1942, 4 марта,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №55.
[...] Позавчера получил письмо от Ивана Гаспаровича. [...]. Хочется верить, [...] что он поправится и
будет жив. Какое было бы это счастье! В Ленинграде продовольственное положение улучшается, и
это внушает надежды. Хлеба там дают сейчас по 500 гр.
Я по-прежнему жив и здоров, но вследствие большой работы порасшатались мои нервы, и на
сердце, как и в Ленинграде, лег камень. [...]
1942,16 марта,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №58.
[...] С 10.3 по сегодня, т.е. 17.3, я болен. Заболел 10.3, 12.3 был направлен на выполнение
серьезного оперативного задания. Три дня я работал с темп[ературой] 39-40", спал на морозе, не ел
5 суток, а сейчас отдыхаю и набираюсь сил. [...]
К письму прикладываю акварель для моей милой Наташеньки. Скажи ей, что я ее крепко люблю и
целую ее белокурую головку.
1942,19 марта,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №59.
[...] Вчера меня немножко ранило. [...] Но ранение самое пустяковое. [...] Денька через 2-3 буду снова
в строю.
1942,21 марта,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №60.
[...] Я еще до сих пор лечусь. [...] Эти три дня - мой первый отдых за 8 месяцев войны. Прочел я за эти
дни томик Чехова, «Полтаву» Пушкина и, конечно, вновь и вновь перечитываю его лирику. В
медсанбате приятно тем, что в нем есть электрический свет: хорошо писать, читать, думать на
досуге.
Я все время хотел показать тебе, Соня, нашу будничную жизнь. [...]
Обычно мы с точки зрения работы разницы между днем и ночью не проводим. Работа, понятно,
идет круглые сутки. [...] Жильем нам служат вырытые в земле ямы, покрытые сверху накатом бревен,
так называемые блиндажи. Иногда, впрочем, когда нет времени рыть блиндажи, мы живем в
маленьких (на 6-8 чел.) палатках. Мое дело заключается в ходьбе на передовую и выполнении
различных заданий.
О картинках передовой линии говорить кратко нельзя. Это очень сложное явление. Пули, мины,
снаряды - это там явление обычное, ибо без этих средств войны не бывает.
Моемся мы в большинстве случаев снегом, пьем растаявший снег, шалаши и окопы тоже делаются
из снега.
Пища поставляется в большинстве случаев в кухне, иногда мы ее варим из концентратов.
Помнишь мою шутку в отношении каши, которую я обещал, есть в армии. Так вот, кашей я сейчас и
питаюсь преимущественно. [...]
Зимой спали мы у костров. При морозе 42° это удовольствие ниже среднего. [...]
1942,24 марта,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №61.
[...] Мой милый друг, вот я и поправился. Завтра вновь иду на передовую. [...]
1942, 26 марта,
[от С. И. Груздевой на фронт] №14.
[...] Тревога за тебя и за папу - не знаю, жив ли он - как-то подавила меня в последнее время. [...]
А на улице такая ослепительно-голубая весна. [...] Я часто смотрю в твою сторону - на запад. Ты,
папа, Ленинград... По всему и по всем так стосковалось сердце. Но ты не волнуйся за меня и не
беспокойся - к этой тоске могли быть прибавлены многие другие муки - я это понимаю, и я
справлюсь. [...]
1942,3 апреля,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №65.
[...] Я уже писал тебе о том, чтоб ты меня ждала, но не жди скоро. До конца войны далеко, и я,
конечно, скоро не вернусь. [...] К войне настолько привык, что удивлять бомбежками, артогнем,
минометным и пулеметным огнем она уже перестала.
Идешь под обстрелом и относишься к ним безразлично, словом, превратился в воина, словно
воевал всю жизнь. Даже пишу в газеты статьи по вопросам военной тактики. На днях написал ряд
статей об опыте боев за населенный пункт. [...] Одна из них должна быть напечатана в «Красной
Звезде» (московской). Другие - в нашей армейской печати. [...]
1942,11 апреля,
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №65. [ошибочно повторяется номер предыдущего
письма]
А на днях получил письмо от Марьи Павловны Голубевой, которую я спрашивал о состоянии Ивана
Гаспаровича. Письмо писано ею 23 марта. В нем она пишет, что Иван Гаспарович был в стационаре
(это что-то вроде дома отдыха для больных и слабых), вышел оттуда 22.3, но выглядит неважно.
Ждет от меня помощи, но помощи оказать ему, к сожалению, не могу. [...]
1942, 12 апреля,
[от С. И. Груздевой на фронт] №17.
[...] Грустно стало в нашем большом доме: вчера проводили в армию Васю. [...]
Кузьма еще дома, но, может быть, и он с 1 мая уйдет, а если и нет, то это, как мы с Валей говорим,
лишь тень той каменной стены, за которой мы жили. Вот и остались мы с Валентиной Степановной
сам-друг да пятеро ребят. [...]
Расставание у Вали и Васи было тяжелое - они горько рыдали. [...] Проводили мы его за 5 км от
Тотьмы, а потом стояли на дороге и махали руками, а он кепкой, стоя на санях.
[...] Саша, милый, не оставляй меня, будь жив. [...] Василий поехал на почтовых перекидных лошадях
и от времени до времени звонит нам со станций и все так похоже на тебя - сделайте одно, сходите
туда-то, позаботьтесь о том-то - всё о семье, о хозяйстве. Неужели удастся съехаться всем? - Какое
немыслимое счастье! [...]
1942, 14 апреля,
[от С. И. Груздевой на фронт] №17.
Саша мой дорогой! Сегодня неделя, как нет от тебя писем. И, как всегда, сердце полно тревогой. То
одной, то другой соседке приходят горестные известия, и мне все мнится, что очередь моя. Раньше
бы сказали, что грех о живом так думать, но что делать, если так страстно хочется быть с тобой. [...]
Сашенька, а ты - не обижаешься ли на меня за что-либо прежнее? Мне все кажется, что я плохо
тебя любила, мало берегла. Не обижайся, прости - я так наказана разлукой, тревогой, тоской. Валя
хлопочет, чтобы достать землю для огорода, вспахать его, достать семян. С козой ничего не
получается: на деньги не продают, а менять на хлеб мы не можем. Я по-прежнему вожусь с
ребятами, с печкой, уборкой нашей роскошной квартиры в 4 комнаты и к вечеру так натопаюсь, что
готова уснуть, не раздеваясь и где угодно. Валя слабее меня, устает еще быстрее; кроме того, ей
нужно готовиться к урокам. [...]
Кузьма все еще в командировке, и мы во всей огромной квартире двое с ребятами, вернее, я одна:
Валя то в школе, то по займу работает. [...]
Вчера я подписалась на заем на 550 р., 200 р. внесла наличными. Землю и семена обещали при
военкомате, у Вали в школе, у Кузьмы - где-нибудь да достанем. Я буду держать тебя в курсе наших
дел. [„.]
1942, 20 апреля,
[от А. И. Груздева С. И, Груздевой в Тотьму] № 68.
Мой дорогой друг. В одном из писем ты писала, что имеешь некоторое представление о жизни
Ленинграда и ленинградцев. Об этом и я писал тебе не раз. [...]
Ленинградцы держатся героически: на днях восстановили и пустили в ход трамвай. На то они и
ленинградцы. Пришла пора и тебе, моя крошка, проявить мужество и выдержку, достойную
женщин-патриоток нашей Родины, которые при любых ударах судьбы не падают духом и не
опускают рук. Марья Павловна сообщила мне, что наш папа умер. Об обстоятельствах и дне смерти
из ее письма я не смог узнать ничего, т. к. многое из него вырезала цензура. [...]
То же, что сообщает Марья Павловна об Иване Гаспаровиче, Павел Иохель сообщает о своем отце.
[...]
1942, 6 мая.
[А. И. Груздеву, подпись под письмом не сохранилась].
Александр Иванович! На ваше письмо пишу вам второе письмо, которое вы наверно не получили,
Иван Гаспарович умер 4го апреля в 11 ч. Вечера, спал 12 часов и сном, сидя на сундуке, умер. А
утром в тот день получил ваше письмо, попросил меня почитать, заплакал и сказать больше ничего
не мог [конец письма отрезан ножницами, на письме штамп: «Просмотрено военной цензурой»]...
1942, 11 мая.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №72.
Милая, бесконечно дорогая жена. [...]
Твои письма для меня - все. Сам же я пишу плохие письма. С одной стороны, некогда, с другой
стороны - мешают сосредоточиться соседи, с третьей - грубоват стал, видимо, изменился я, Соня,
очень. Но одно осталось во мне неизменным: это глубокая любовь к тебе, к своей семье, к Наташе.
Сейчас меня беспокоит только одна мысль: как вы протянете с Валей и с кучей детей. Больше
сажайте овощей и пр. Ленинградцы засевают все парки и сады. [...] О смерти отца не горюй и за
прошлое не ругай себя. [...] Ты была хорошей дочерью: из тебя вышел честный и прямой человек,
хороший труженик, человек, создавший себе сравнительно счастливую семью. Это для отца не
безразлично. Если бы твоим путем прошла моя дочь, лучшего я не желал бы. [...]
1942, 14 мая.
[от С. И. Груздевой на фронт] №27.
Мой дорогой! Получила сегодня твое письмо №68 с тяжелым известием, но я уже знала и вчера
послала тебе записочку - больше писать не могла. Кажется, и сегодня я ничего не смогу тебе
сказать. Ты, Сашенька, сам понимаешь, что значит потерять отца, да еще для меня. Ты у меня один
остался родной. Я очень ждала сегодня твое письмо и дождалась. Милый мой, ты вся моя надежда,
вся моя радость. О квартире и вещах я не думаю - пропади все, ничего не жаль. Будем с Наташей
живы да здоровы - снова все наживем. А папу очень жаль и как-то не верится, что больше его не
увижу, трудно представить, что его нет; больно подумать, как он умирал - один, голодный, холодный.
Он ведь так давно понял, что расстается с жизнью, что больше не увидит ни меня, ни Наташу, ни
тебя. Он написал мне в феврале последнее письмо, очень грустное. Он уже попрощался с нами. Я
писала ему, но, видимо, ни мои, ни его письма не доходили. [...]. Неужели он обижался на меня или
думал, что я не беспокоюсь о нем. [...] Я вижу, чувствую, как тяжело ему было умирать. Если бы не
война, он прожил бы еще не один десяток. [...]
Плохо я сегодня пишу, обрывки какие-то.
Вспахали огород, сегодня засадили с Валей грядку морковки. Гитлер хочет нашей смерти, наших
страданий, смерти наших детей - мы будем жить, мы будем бороться за жизнь наших детей, мы
сделаем все, чтобы они выросли здоровыми.
Мы здоровы, однако трудности увеличиваются. [...] Сказала сегодня Наташе. Плачет по дедушке и
беспокоится о квартире, вещах и своих куклах. [...]. Может быть, стоит в домконтору [домовую контору]
напомнить тебе о том, что ты существуешь, защитил диссертацию и попросить уберечь книги. Я знаю
много примеров, когда квартиры научн[ых] работников заселены и книги растащены.
1942, 14 мая.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №73.
Милая, бесконечно родная моя. [...]
В моей жизни все без перемен. Вчера получил приказ, в котором прочел, что награжден медалью
«За отвагу», на днях присвоят звание старшего лейтенанта. Все это хорошо, но важнее умение
воевать, умение побеждать, сами победы, освобождение страны. В этом суть. Стараюсь делать для
этого всё, что от меня зависит. [...]
1942, 16 мая.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №74.
[...] Из Ленинграда писем больше ни от кого не получаю. Институт уехал в Пятигорск. [...]
О награждении моем напечатано в газете «В решающий бой» за 13 мая. Это запомни, может
пригодиться.
Наступила настоящая весна. У нас совсем тепло. Утром на рассвете так мирно и весело поют
птички, что, часто, заслушавшись их, забываешь о войне, пока разрыв снаряда где-нибудь вблизи не
вернет к действительности. [...]
К войне удивительно привыкли, в особенности мы, старожилы (я один из самых «седых», «древних»
людей в нашем хозяйстве из всех, ходящих часто на передний край). [...]
Представь, Соня, я в течение полугода не заходил ни в один дом. Живем в лесу. Вот дачники, а?
За эти же полгода ни разу не разувался на ночь, спал, как придется, причем подушкой служит
полевая сумка, с одного боку жмет пистолет, с другой - нож, но спишь, как всегда, крепко, без
сновидений. Как бы силен огонь противника ни был, я не просыпаюсь обычно, но разбудить меня
для дела довольно легко. Это отмечают многие. [...]
1942, 18 мая.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №75.
Милая, бесконечно родная жена моя. Получил сегодня два письма от [...], прочел их дважды и очень
пожалел тебя. [...]
Не надо беспокоиться много обо мне. Не всегда же человек на войне находится в смертельной
опасности. [...] А твоя возка воды скорее может привести к заболеванию, чем, допустим, ранят меня.
Тебя может успокоить такой факт. За последний месяц я просмотрел до 6 кинокартин. Их крутят в
одном из больших блиндажей. [...]
Здесь я часто слушаю патефон, чего никогда не делал в мирное время, кой-что читаю: Лермонтов и
Пушкин у меня всегда с собой. [...]
Сегодня проснулся в 5 часов, вышел на улицу и долго любовался природой. Ночью был дождь, а
утром распускающиеся березы так чудно пахнут. На летающие самолеты просто не обращаешь
внимания, кстати, они нас не видят, т. к. мы маскируем свое жилье. Дожди нас тоже мало тревожат,
т. к. у нас имеются непромокаемые плащ-палатки. Мы всегда веселы, живем дружно, и когда нет
неудач на фронте (их я всегда больно переживаю), я бываю почти спокоен, если исключить заботу о
тебе. Об опасности для жизни не думаю, да и редко она бывает. Это дело случая. [...]
У меня начал вырабатываться какой-то спокойный взгляд на жизнь, на смерть, на людей. Вот и
сейчас я ни в коей мере не отвечаю на твои письма, полные тоски, тревоги, горя и слез. На них,
пожалуй, со временем отвечу.
За локон Наташи не знаю, как и благодарить. Сохраню его среди немногих реликвий, хранимых
мною. Она, судя по волосам, очень изменилась. [...]
1942, 23 мая.
[от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №77.
Милая. [...] Думай о Наташе, о картошке, о семенах, козе и прочих невинных делах. [...] Помни: твое и
Наташино здоровье - для меня все. [...]
Обо мне не беспокойся. Я здоров, силен, получил некоторый опыт и работаю, не покладая рук. Я
уже писал тебе о своей «древности». Попутно со всей своей работой, положенной мне по штату,
пишу историю боевых действий дивизии, а на днях прочел даже четырехчасовую лекцию «Боевые
традиции нашей дивизии». О том, что я пишу статьи по военной тактике на основании опыта боев, я
тебе писал уже. [...] Веду эту работу охотно. Она представляет интерес и дает пищу моему уму. [...]
Милая, хорошая моя крошка. Те чувства, которые меня не покидают ни на минуту, выше и
значительнее жалости. Без тебя и Наташи я вообще не представляю своей жизни. [...]
Получил твою маленькую записку о смерти Ивана Гаспаровича от 13.5.42. [...] Как хотелось бы мне
быть с тобой именно в эти тяжелые для тебя минуты. [...]
Сегодня наш почтальон спросил меня, почему вам такое тонкое письмо? [...]
Так закончился одиннадцатый месяц войны и начался двенадцатый. Впереди оставалось еще
тридцать пять месяцев и две недели.
Впереди были голод и болезни мамы и Наташи в Тотьме, тяжелое ранение отца на фронте и
инвалидность, трудное возвращение в Ленинград, продолжение борьбы со злом этого мира, в
самых разных его обличьях, за достойную человека жизнь.
__________________________________________________________________________________
Спасибо Алле Тамбовцевой за этот материал
___________________________________________________________
Овчинникова Л.П. Улица среди окопов.
Изд. "Молодая гвардия", 1985 год, 191 стр.
(Летопись Великой Отечественной)
ДОКУМЕНТЫ ВОЙНЫ
«Здравствуй, мама. Петя, Ера, Нюра, бабушка, Таня, Нина!
Письмо от вашего сына, внука и брата. Мам! Это письмо я пишу, лежа в окопе, под звуки
разрывающихся снарядов. Я пока жив, здоров и невредим. Нахожусь на защите нашего славного
Сталинграда. Уже скоро два месяца, как я с оружием в руках защищаю свое Отечество. Защищать
приходится каждую пядь земли. Уже два раза выходил из окружения... Сейчас нахожусь около
Волги. Эх, как хороша она, когда посмотришь с бугра! А особенно хороша при закате солнца:
изумрудный блеск воды сливается с бархатной бахромой деревьев.
С фронтовой жизнью свыкся. Несмотря на разрывы снарядов, мин и бомб, все же о вас думка не
выходит из головы. Только и посмотрю что 'на ваши фотокарточки, и больше ничего. Сердце
замирает при мысли о вас.
Мам! Чаще пишите письма. Это облегчает мои трудности.
Извините, что не писал вам письма долго. Нет времени. Ну ничего. Буду стараться сообщать почаще.
Пока до свидания.
Ваш сын курсант Мазалов».
(Погиб под Сталинградом в декабре 1942
________________________________________
«Сестре Любови Сергеевне Митяевой
Здравствуй, Люба!
Жизнь моя, как всякого воина на фронте, проходит в горячей работе с раннего утра и до поздней
ночи…
На Сталинград насмотрелся, и если бы ты знала, как больно наблюдать, когда враг методически уничтожает все то, что мы строили в течение двадцати пяти лет. Город разрушен полностью, и если что
еще случайно уцелело, уничтожается последними злобными судорогами врага.
Ежедневно идут ожесточенные бои на улицах города. Бои сопровождаются бомбежкой, от которой
сильно страдает частично оставшееся в городе население.
Где находится в настоящее время моя семья, я так и не знаю и поэтому прошу тебя, если
прослышишь о ней что-либо, сообщи мне немедленно. Напиши, как ты живешь и работаешь. Мой
адрес: ППС: № 2024, Митяеву С. С.
Твой брат Сергей».
(Погиб в Сталинграде.)
________________________________________
«Здравствуйте, мама!
В начале своего письма спешу вам сообщить, что я жив, но не здоров, то есть нахожусь в госпитале,
ранен.
Мама, в начале письма передаю вам свой командирский привет и желаю вам всего доброго в
жизни. Еще мой привет и самые лучшие пожелания сестрице Марусе.
Мама! Мне как-то «везет» в боях, обязательно ранят, гады. В 1939 году ранение у меня легче, чем
сейчас, наверное, вы меня не угадали бы.
Ранен я 1 сентября 1942 года ночью, когда пошли в атаку. Мина разорвалась возле меня в 3-х
метрах. Воздухом меня подбросило, а потом я упал. Осколком мне перебило нижнюю челюсть
пополам, выбило 4 зуба и ранило язык. В общем, лицо изуродовало. Я не рассчитывал, что останусь
жив. Черт его знает! Мне просто «везет». Кроме этого, контузило. Не вертится моя голова ни в ту, ни в
другую сторону. Вот уже трое суток я ничего не могу взять в рот, даже каплю воды не в состоянии
проглотить. Это я вам описал все, чтобы вы не придумывали ничего лишнего.
Я боюсь, как бы я не остался немым. Но врач уверяет, что я буду говорить.
Сперва я был в Бекетовке, а сейчас напротив Сталинграда, в госпитале.
Ничего, мама, не грустите. Фрицы крепко поплатятся за это. Я им тоже дал перца из автомата, их
прежде меня легли десятки.
Вылечусь, обратно поедем воевать до последнего. В отпуск теперь не придется лишь потому, что
обстановка не терпит.
Все же не забывайте. Будете ждать обязательно вернусь домой после войны.
На этом кончаю писать. Остаюсь верный ваш сын Дробков Иван Павлович.
3.9.42 г.»
(Гвардии младший лейтенант И. П. Дробков скончался от ран в госпитале 9.9.42 г.)
________________________________________
«Добрый день или вечер!
Привет с Южного фронта!
Здравствуйте, дорогие мама Прасковья Ивановна, брат Саша, сестра Наталья. С горячим боевым
приветом к вам ваш сын и брат Николай.
Обо мне не беспокойтесь, я жив, здоров, того и вам желаю. Воюю помаленьку. Вот уже 14-й день
участвую в непрерывных боях с фашистами. Немцы лезут напролом, хотят спихнуть нас за Волгу. Но
мы стоим и за Волгу не собираемся отступать. Сталинград мы врагу отдать не можем, не имеем
права. Спать приходится очень мало, но это и не очень-то уж важно, лишь бы врага выбить из
Сталинграда. А наш командир говорит: «Выбьем врага из каждого дома и погоним обратно, откуда
он пришел». Я состою в роте автоматчиков. Напишите, пишет ли отец, где он, на каком фронте? Я
знаю, что сейчас вам очень трудно, но ничего, потерпите малость, выживем. Вот разобьем врага и
заживем. А пока до свидания.
Ваш сын и брат Николай Дурнягин».
Ноябрь 1942 года, Сталинград
________________________________________
Письмо бойца 62-й армии Алексея Черкашенко отцу.
«Эту записку тебе перешлют, когда я буду убит. Не плачь, отец, в сердце своем носи гордость,
гордись своим сыном. Умирая, плюю в лицо врага, последним напряжением пальцев выпускаю
пулеметную очередь по фашистам. Да здравствует жизнь!
Твой Алексей Черкашенко.
________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011
