От Советского Информбюро

Совинформбюро и Юрий Левитан

Советское информационное бюро (Совинформбюро, СИБ) было создано на третий день войны - 24 июня 1941 года - на основе постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) с целью «...освещать в печати и по радио международные события, военные действия на фронтах и жизнь страны».

Каждый день миллионы людей замирали у радиоприемников при словах Юрия Левитана «От Советского информбюро…» Всего за годы войны прозвучало более двух тысяч фронтовых сводок.
Но перед Совинформбюро была поставлена и более широкая задача - стать первым в истории страны органом внешнеполитической пропаганды. Эта задача решалась различными путями - начиная с публикации в зарубежных СМИ материалов, рассказывавших о борьбе советского народа против гитлеровского нашествия, и заканчивая печатью листовок, обращенных к немецким солдатам.

В состав Совинформбюро входили военный отдел, отдел контрпропаганды, отдел международной жизни, литературный и другие отделы. Большинство известных советских писателей сотрудничало с СИБом. Среди них Вера Инбер, Валентин Катаев, Евгений Петров, Борис Полевой, Константин Симонов, Николай Тихонов, Алексей Толстой, Александр Фадеев, Константин Федин, Корней Чуковский, Михаил Шолохов, Илья Эренбург и многие другие.

Особенно значительна роль Ильи Эренбурга - за годы войны он написал для СИБа более трехсот статей, неизменно вызывавших широкий резонанс как в СССР, так и на Западе.
Военный корреспондент Совинформбюро Евгений Петров (один из создателей «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка») погиб при исполнении служебных обязанностей в 1942 году.

Под руководством СИБа работали антифашистские комитеты и организации: Еврейский антифашистский комитет, Антифашистский комитет советских женщин, Антифашистский комитет советской молодёжи и другие. Их задачей также являлась консолидация советского народа и мировой общественности в борьбе против фашизма. Трагична судьба Еврейского антифашистского комитета: после войны он был обвинен в антисоветской деятельности и расформирован, а его руководство (включая начальника СИБа С.А. Лозовского) расстреляно.

РИА «Новости», будучи наследником Совинформбюро, публикует в этом разделе некоторые архивные материалы, повествующие о судьбах сотрудников бюро - рядовых и именитых - в военные годы.

Материал с сайта http://www.9may.ru/inform_war/m5510

Юрий Левитан

Говорит Москва!..

У меня плохая память. События десятилетий сплелись в единый клубок, и разделить нити отдельных эпизодов чаще всего я не в силах; путаю имена, даты. К горькому моему сожалению, я не вел никаких записей - и это тем более жаль, что порой я был свидетелем событий, которые без преувеличения могут быть названы историческими.

Итак, никаких надежд написать когда-нибудь мемуары у меня нет. И я уже смирился с этой мыслью. Но вот однажды, много лет спустя после войны, я выступал в Ленинграде. Как-то само собой случилось, что я прочел публике давнюю сводку Совинформбюро о прорыве блокады Ленинграда. Я воспроизвел не только текст, но все нюансы той интонации, с которой читал эту же сводку в сорок третьем году. И увидел, что многие в зале плакали, а у меня самого вдруг пошли по телу мурашки. Мы все будто окунулись в атмосферу тех тяжких лет, как если бы вернулся давно минувший день...

Тогда я понял, что если мне не дана память на имена и события, то я обладаю профессиональной памятью на все, что связано со спецификой моей работы радиодиктора. Подобно актеру (а я, кстати, учился в театральном училище), я могу восстановить текст, воспроизвести интонацию, передать настроение, которое было когда-то.

Я стал этим пользоваться - очень нечасто, очень осторожно. И вот по мере того, как на каких-нибудь встречах или концертах, где собирались и ветераны фронта, и молодежь, я читал по памяти сводки Советского Информбюро и, как мне кажется, создавал у слушателей то настроение, которое когда-то с чуткостью барометра отражало состояние дел на фронтах войны, все больше и больше различных подробностей всплывало в моей памяти. Оказалось, что дело обстоит не так уж бедственно, что я помню значительно больше, чем предполагал. Очевидно, есть события такой силы и значения, что их не могут вытравить годы из самой слабой памяти.

...Война началась для меня со звонка из радиокомитета: "Срочно бегите на работу!
Немедленно!" Голос тревожный. Но спрашивать, что случилось, по телефону не полагается.
Одеваюсь. Бегу.
Радиокомитет. Семь утра. Тихий женский плач, суровые взгляды. Наперебой звонят
корреспонденты из разных городов:
- Киев бомбят!..
- Над Минском вражеские самолеты...
- Горит Каунас... Что говорить населению? Почему нет никакого сообщения по радио?

Позвонили из Кремля: "Готовьтесь, в двенадцать часов правительственное сообщение".
Девять раз за день - с интервалами в час - я читал это небольшое трагическое сообщение, начинавшееся словами: "Граждане и гражданки Советского Союза!. Сегодня в четыре часа утра... без объявления войны германские войска напали на нашу страну..."

Я помню мажорный и гордый тон в эфире времен первых пятилеток: "Пущен Днепрогэс!", "Введена в строй первая домна Магнитки!", "Всем, всем, всем! Беспримерный перелет Чкалова через Северный полюс!".
22 июня голос Московского радио зазвучал сурово, сдержанно, мужественно. В нем было и горе, и вера, и надежда. В те дни мы все почувствовали такую ответственность на своих плечах, о которой прежде и не подозревали. Судите сами...

В июле немецкая авиация начала налеты на Москву. Мы работали тогда в здании Центрального телеграфа. Читаешь сводку - и вот даже сквозь изоляцию студии слышишь пронзительный вой сирены: воздушная тревога! Отдаленный гул, подрагивание стен - и в этой обстановке нужно полностью сохранить спокойствие и сосредоточенность. Передачи не прекращались.
Во время очередного налета бомба угодила во двор радиокомитета, - правда, не разорвалась. Здание задрожало, посыпались стекла, свет погас. У нас были включены приемники, и мы услышали, как берлинские дикторы на фоне маршей истерически выкрикивали последнее известие: московский радиоцентр разрушен!

Он действительно смолк. На десять-пятнадцать минут. А потом при свете нескольких лампочек от аккумуляторных батарей мы продолжали передачи, водя лучом по строчкам текста.
А сводки были одна другой тревожнее и малоутешительнее. В Москве уже был слышен отдаленный гул орудий. Берлинское радио передавало слова Гитлера о том, что "германское наступление на столицу большевиков продвинулось так далеко, что можно уже рассмотреть внутреннюю часть Москвы в бинокль".

Все население - старики, дети, домохозяйки - вышло на сооружение оборонительных рубежей. Мосты были покрыты надолбами. Витрины магазинов обложены мешками с песком. В небе висели заградительные аэростаты. Движение после 24 часов было разрешено только по специальным пропускам. Улицы погружены в темноту, окна завешены. Курить на улице было запрещено.

Вещание было у нас до часу ночи и с шести утра. Но и в этот перерыв мы вели специальные передачи на Восток, учитывая разницу во времени.
Когда я шел в радиокомитет или возвращался к себе в гостиницу "Москва", где тогда жил, то нередко замечал две-три тени, незаметно сопровождавшие меня на улице. Оказывается, меня охраняли.
Мои друзья из редакции журнала "Юность", по просьбе которых я и пишу эти строки, спрашивали меня: было ли мне в те годы известно, что гитлеровцы назначили за мою голову денежную награду?

Ну, что мне ответить? Да, военные товарищи, приезжавшие с фронта в Москву, показывали мне и такого рода листовки. В одной из них, в частности, было обещано двести тысяч марок тому, кто доставит меня живым в Берлин. Дело тут заключается не в том, что как раз моя голова расценивалась высоко. Насколько я в курсе событий, кто-то в геббельсовском министерстве пропаганды хотел, чтобы именно диктор Московского радио оповестил из Берлина весь мир о падении Москвы и капитуляции России, которую гитлеровцы ожидали со дня на день. Иезуитская затейка!

Время действительно было крайне тяжелым. Изо дня в день нам приходилось читать в эфир все более неутешительные сводки.
Вот одна из них: "В течение ночи с 14 на 15 октября положение на Западном направлении фронта ухудшилось. Немецко-фашистские войска бросили против наших частей большое количество танков, мотопехоты и на одном участке прорвали нашу оборону". Невыносимо больно было читать в эти дни сводки. Одно из сообщений гласило: "Объявить Москву на осадном положении". С трудом собираю силы. Включаю микрофон - и боюсь начать...

Не дай бог, чтобы дрогнул голос. Не дай бог, чтобы в нем прозвучала паника, растерянность, смятение. Ведь это будет замечено всеми и вызовет аналогичную реакцию, ибо голос Москвы был как голос сердца... И, что бы мы там ни испытывали, как бы ни страдали и ни терялись, голос Московского радио должен быть независимым от этих эмоций. Он должен был оставаться суровым и мужественным, вселяющим, нет, не просто надежду, а уверенность в победе. Он должен придавать силы, а не убавлять их. Он должен был заставить забыть даже об усталости, о ранах, о боли. Наконец, он должен был вселять ненависть, священную ненависть к врагу и жажду борьбы до последней капли крови.
Вот в чем была великая сложность дикторской работы, почти неведомая нам дотоле. Как мы с нею справлялись?

Превосходство врага в танках и авиации было явным. Скажем, на Волоколамском шоссе уничтожили семь танков противника, но ведь там их было сотни! И если в небе было сбито девять немецких самолетов, то ведь это из тысяч! Но важно было тоном, тембром, модуляцией всячески подчеркнуть, как мужественно борются наши бойцы за каждую пядь земли, - и это мужество должно быть заразительным. Поэтому цифры читались с такой гордостью, с таким подъемом, как если бы были сожжены не семь, а семьдесят танков и сбиты не девять, а девяносто самолетов.

Мы знали, что, уходя по горьким дорогам отступления, наши воины сражались до последнего патрона, и их беспредельное мужество диктовало нам твердую уверенность в победе, которая звучала в тоне наших передач.
И вот пришел памятный декабрьский день. Это было четверть века назад, но если бы минуло в три раза больше времени, мы, радиодикторы тех лет, помнили бы его так же, как сегодня. Ибо это был день первой большой победы в цепи тяжких поражений. В тот день Московское радио передало историческое сообщение о том, что "войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок...".

О, я очень бы хотел сейчас услышать, каким голосом читалось тогда это сообщение в эфир. Но записей на пленку в те годы не делали. Читали прямо с листа бумаги, нередко испещренной десятками помарок и вписок. А ошибаться - как саперу - было нельзя...

Несколькими днями позже Московское радио уже сообщало, что освобождено более четырехсот населенных пунктов, что контрнаступление растет. Мы, дикторы, стали получать письма с фронта. Все больше и больше. Солдаты писали: "Идем вперед. Берегите голос. Работы вам прибавится".

И действительно, работы прибавилось. Каждый день с нетерпением - скорей, скорей - в студию. Придвигаешь микрофон. Залпом - стакан воды. Расстегиваешь ворот рубашки: "В последний час... Взят Можайск... Еще удар... Фронтальная атака... прорвана оборона"...

Незабываемые сообщения, изумительные слова. Читали сводки по шесть, по восемь раз в день. Но если бы и по пятнадцать - разве устанешь? Как пробежишь глазами строки, так пропадает всякий намек на усталость.
Конечно, еще предстояла долгая дорога до того дня, когда над рейхстагом вознеслось знамя нашей победы. Еще впереди были многие горести, утраты, смерти. Но стало ясно главное: гитлеровскую армию можно бить, легенда о ее непобедимости скончалась... Об этом ежедневно говорили сводки с фронта.

Радиокомитет работал круглосуточно. Репродукторы в домах и на улицах не выключались ни днем, ни ночью. Без радио в то время жить было нельзя. Без радио и без слов: "Говорит Москва... Наступление наших войск продолжается"...

журнал "Юность" - 1966г. - №12

Юрий Левитан войну не объявлял

Военное поколение хорошо помнит его необычного тембра и глубины голос, вещавший "от Советского Информбюро" о положении на фронтах и вселявший надежду и веру в победу советского народа. Не случайно скупой на похвалу генерал Черняховский заявил: "Юрий Левитан мог заменить целую дивизию". Ни одна трансляция о параде на Красной площади не обходилась без него. Каким он был?
Мы обратились к известному диктору Лидии Черных, которая проработала вместе с Левитаном в одной бригаде 46 лет.

- С Левитаном меня познакомила диктор Всесоюзного радио Мария Тиунова, которая была в эвакуации в моем родном городе Омске. Когда все вернулись в Москву, она в октябре 1944 года попросила ЮрБора (так Левитана называли "за глаза" коллеги) послушать меня - юную студентку, мечтающую о дикторской профессии. К тому времени Левитан уже был знаменитостью и в свои 30 лет являлся художественным руководителем группы дикторов.

Я жутко волновалась. Юрий Борисович вручил мне газету "Правда" с подчеркнутыми красным карандашом местами из передовицы. Не успела я для себя расставить там паузы и ударения, как он попросил начинать чтение. Я раз запнулась, два "споткнулась". Чувствую, что становлюсь пунцовая, и уже готова провалиться сквозь землю. Левитан мое чтение остановил и после недолгих переговоров с другими слушавшими меня сотрудниками говорит: "Товарищ Черных, а вы не хотите остаться у нас работать?". От удивления я просто села на кем-то предусмотрительно подставленный стул. Так я стала диктором.

Юрий Борисович, конечно, перезнакомил меня со всей группой. В нее входили: мужчины - Левитан, Герциг, Дубравин, Тобиаш, Чижов, Степанов, Якимюк; женщины: Высоцкая, Толстова, Гольдина, Тиунова, Викторова, Фриденсон, Оленина, Отъясова, Дмитриева, Неллина, Макаренко и я. Мы были первым поколением дикторов, которому, по сути, пришлось создавать не существовавшую дотоле профессию. Называю всех поименно, потому что о нас давно никто не вспоминает и, боюсь, уже не вспомнит. В живых осталась только я одна

- Говорят, молодой Левитан - коренной владимирец - сильно "окал". Как он от этого избавился?

- Педагогом по технике речи у нас была Елизавета Александровна Юзвицкая, которая занималась еще и с актерами Малого театра. Под ее началом Левитан много и упорно трудился. В отношении учебы он был человеком обязательным. Каждое утро начиналось с тренажа. Сначала распевки. Музыкальный слух у Левитана нельзя назвать идеальным, он немножко детонировал. Потом были скороговорки и сложные сочетания букв, о которых можно было сломать язык. Затем принимались за читку трудных стихотворных текстов. Без прохождения через все это к микрофону подходить запрещалось.

Со временем речь Левитана настолько улучшилась, что даже самые дотошные специалисты не могли придраться. Интересно, что когда он навещал родных во Владимире и вроде бы мог расслабиться, на "оканье" все равно не позволял себе переходить, продолжая говорить правильно.

- В 1934 году 20-летний Левитан впервые прочёл доклад Сталина на XVII партсъезде. Ему не страшно было? Ведь тогда можно было за какой-нибудь словесный ляп серьезно пострадать.

- Тот доклад был прочтен Левитаном, можно сказать, случайно. Тогда в студии были дикторы с баритоновыми и теноровыми голосами, но начальство решило испробовать голос, в котором бы звенел металл. Никто не предполагал, что это чтение будет иметь для Левитана такие серьезные последствия. Ведь до этого он, кажется, и в штате-то не состоял. Работал диспетчером на эфирном пульте. Иногда дикторы просили его: "Юр, проведи за меня концертик". И молодой внештатник с радостью бежал к микрофону.

А тот доклад Сталин выслушал от начала до конца. Юра читал хорошо, ни разу не ошибся и, главное, взял нужную тональность. Сталин лично позвонил в Радиокомитет, подробно расспросил о молодом дикторе и заявил, что отныне все его речи будет читать только Юрий Левитан. С тех пор так и пошло. В периоды, когда мы знали, что вот-вот должна появиться новая речь генсека, Юрий Борисович должен был круглосуточно отчитываться перед руководством, куда он идет и где будет находиться, чтобы его в любой момент могли разыскать.

- Неужели Левитан ни разу не ошибся, читая речи "отца народов"?

- Бог миловал. Юрий Борисович, кажется, даже ни разу не болел в эти ответственные периоды. Но он читал и многие другие тексты. Мы с ним часто дежурили вместе, и днем, и ночью ведя различные передачи. Что-то приходилось повторять по нескольку раз. Например, на Сибирь и Дальний Восток, где с Москвой большая разница во времени. Тогда дикторы все читали только "живьем". Возможность пускать передачи в записи появилась только после войны, когда к нам завезли хорошую аппаратуру из Европы.

- А я слышал о двух смешных ошибках, которые приписывают Левитану: "непрочное
(вместо "непорочное") зачатие Святой Девы Марии" и "прекрасный цветок Монголии
(вместо "магнолии")".

- Эти ошибки были им допущены в 19 лет. Ну сколько можно их цитировать? Ошибались и другие дикторы, но все почему-то помнят только огрехи Левитана. А вот у Герцика была ошибка куда смешнее. Вместо "барашек жалобно блеял", он выдал в эфир "барашек жалобно блевал". Ошибки случались от неосведомленности или самоуверенности диктора. "Арагонскую хоту" Михаила Глинки объявляли и как "Арагонская охота", и как "Арагонская хата". А что творилось с сельскохозяйственной тематикой? Каких там новых названий только не появлялось! Например, слово "соломо-копнитель" прочли как "Соломон-копнитель". И смех и грех.
Но ошибки проскакивали в эфир крайне редко. У нас была жесткая цензура. Работал отдел контроля, где специальные служащие сидели день и ночь в наушниках и с дубликатами сценариев в руках, фиксируя каждую нашу помарку.

- Левитан вам не рассказывал, что он испытывал, когда читал в микрофон: "ВНИМАНИЕ! Говорит Москва! Граждане и гражданки Советского Союза! Передаем заявление Советского правительства. Сегодня в четыре часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну"?

- Испытывал он те же чувства, что и все остальные люди. Однако этот, теперь уже хрестоматийный текст впервые прочел в эфире Вячеслав Михайлович Молотов. А Левитан его потом уже повторял через какое-то время. Но в своих мемуарах и Жуков, и Рокоссовский, и другие маршалы потом почему-то написали, что о начале войны объявил Юрий Левитан. Я ему говорила: "Как же так, Юрий Борисович, вы же лучше других знаете, что не объявляли войну". А он мне: "Знаю. Но что же, мне теперь давать публичное опровержение?!" Так это первенство за Левитаном и осталось.

- А вы могли что-либо менять в сводках Совинформбюро?

- Ни единой буквы! Это был обязательный первый материал в выпуске новостей. Его читали
по очереди дежурившие мужчины-дикторы. А вот военные приказы имел право читать только
Левитан. Всякие случаи бывали. Например, когда освободили Орел и Белгород - "города
первого салюта", мы не знали, как правильно сделать ударение в новых по тем временам
словах "салютовать" и "салютуют". Левитану уже пора идти к микрофону, а мы всё гадаем.
Наконец решили, что в первом случае ударение будет на четвертом слоге, а во втором - на
третьем. Так эти варианты и вошли во все словари.

- Слышал, что Геббельс обещал четверть миллиона марок тому, кто выкрадет Левитана живым. Якобы фашистский министр пропаганды хотел, чтобы мир узнал о падении Советского Союза именно из уст Левитана. Скажите, Юрия Борисовича как-то усиленно охраняли?

- Насчет Геббельса, по-моему, это небылица. У немцев были свои замечательные радиоведущие. Зачем им еще русский диктор? Во всяком случае во время войны Левитана никак специально не охраняли. Он без ограничений всюду ходил пешком. Зимой носил добротные подшитые валенки. Я как сибирячка в этом знаю толк. А летом, бывало, ходил в тапочках и майке, благо жил недалеко от студии. После эвакуации все здорово пообносились, и с одеждой было трудновато. Правда, Левитана не знали в лицо. Точно не скажу, был ли запрет на публикацию его фотографий в печати, но его изображение действительно не появлялось ни в газетах, ни в журналах, хотя о нем много писали. Узнаваемым он стал, кажется, только с 50-х.

- Популярность ему мешала?

- Не особенно. Помню, однажды после ночного дежурства он меня подвозил домой. У него тогда, кажется, "Победа" была. За разговором Юра стал есть яблоко. Вдруг слышим милицейский свисток. Левитан остановил машину и спокойно пошел разбираться. Он всегда был спокойным и невозмутимым. Милиционер посмотрел в документы и опешил: "А вы, случаем, не сын того Левитана, который по радио говорит?" - "Нет не сын. Я тот самый Левитан и есть". - "Не может быть! Я того Левитана слушал, когда еще маленьким был". - "А я, молодой человек, начал читать, когда вас еще на свете не было". В общем, милиционер Юрию Борисовичу поверил, но все равно оштрафовал его на один рубль "за прием пищи во время вождения".

- Отец Юрия Борисовича был портным, а сам диктор с иголкой дружил?

- Нет, что вы! А я почему-то думала, что его отец был часовых дел мастером. Впрочем, я никогда не слышала, чтобы Левитан рассказывал о своем детстве. Его личная жизнь сложилась не очень удачно. После войны жена ушла от него к какому-то генералу. Левитан остался холостым, но с маленькой дочерью Наташей и тещей.

Они жили в двухкомнатной квартире по улице Горького - наискосок от Моссовета. Когда Наташа выросла и вышла замуж, она родила ему внука Боречку, которого Юрий Борисович просто обожал. Их большой семье было тесно, и вскоре им дали четырехкомнатную квартиру недалеко от метро "Маяковская". Потом Левитан построил себе по соседству двухкомнатный кооператив, но продолжал ходить к Наташе обедать. А если не успевал, то ел в нашей столовой.

Вообще Левитан был радушным человеком, со всеми знакомыми здоровался первым, сразу протягивая руку. На свои торжества всегда приглашал много народу. Отмечали то орден, то медаль, то звание заслуженного артиста, то народного, то юбилей Юрий Борисович любил устраивать многолюдные застолья. Это не было тщеславием, просто ему хотелось, чтобы в его радостный день вокруг было шумно и весело. Кстати, среди приглашенных обязательно были и охранники с вахты нашего Радиокомитета. Они потом очень гордились тем, что их угощал сам Левитан.

Беседовал Анатолий СТАРОДУБЕЦ

"Парламентская газета" № 80 от 5 мая 2005.

В начало страницы