"Молодая гвардия"в искусстве
Фадеев Александр Александрович и его роман "Молодая гвардия"
Страница 1
_______________________________________________________________________________
_______________________________________________________________________________
Журнал «Знамя», № 9, 1986.
Евгений Долматовский
Евгений Долматовский
«ВОСПОМИНАНИЯ «ДОВЕРЕННОГО ЛИЦА»
Старше на четырнадцать лет
Старше на четырнадцать лет
Мое знакомство с Александром Александровичем Фадеевым продолжалось почти два десятилетия и было доверительно близким, хотя я не посмею сравнить его с той прочной и трогательной дружбой, какой, например, были связаны с ним Симонов, Твардовский, Антокольский. Я был только одним из тех писателей, которые при встречах, пусть редких и нерегулярных, сразу оказывались втянутыми в орбиту его откровенности, рассчитанной на взаимность. Фадеев умел легко и незаметно создать обстановку исповеди. Исповедоваться он начинал первым, но если наталкивался на неискренность и лукавство, навсегда охладевал к человеку, которому поначалу легковерно открыл душу.
Таких, как я, у Фадеева было, наверное, много.
И все же я чувствую себя обязанным поделиться памятью и мыслями о нем.
На то меня подвигает хорошее прозвище, которым окликал меня Александр Александрович с давних пор, с 1946 года:
- Доверенный!
Дело в том, что на выборах в Верховный Совет СССР, вскоре после Победы, Фадеев впервые баллотировался в депутаты, и по процедуре выборов у него должно было быть «доверенное лицо», биограф, что ли. «Доверенным лицом» оказался я. Моя деятельность началась со встречи с Александром Александровичем у него дома. Он был очень серьезен и сосредоточен и, хотя я утверждал, что все о нем знаю, настоял, чтобы я выслушал его рассказ о всей жизни.
Вспоминая этот негромкий, глуховатым голосом наговоренный рассказ, я до сих пор корю себя: как мог отнекиваться, легкомысленно отказываться его выслушать? Ни одна его автобиография, ни одна справка и статья о нем ничего общего не имеют с той прекрасной исповедью перед «доверенным». Огромным смыслом наполнился для меня этот официальный эпитет, прикрепленный ко мне и единственный раз в моей жизни прозвучавший. Вот и хотелось бы мне навсегда остаться доверенным лицом Фадеева.
На нескольких собраниях я выступал с рассказом о Фадееве в его присутствии. Он сидел, держась, как мне казалось, слишком прямо и, как всегда, когда волновался, краснел. Мы уходили с предвыборных собраний обычно вместе, и он с улыбкой критиковал «доверенного»:
- Некоторые твои возвышенные пассажи звучали фальшиво, ангелов никто не любит, тем более что избиратели смотрели на старого грешника и понимали, что «доверенное лицо» - романтик, да, наверное, и приятель кандидата.
Но не сразу я стал «доверенным лицом» Фадеева.
В начале тридцатых годов я несколько раз только видел его на литературных вечерах, и он казался мне далеким и недоступным, а главное - очень старым, если не стариком, то старейшиной. Ведь ровесники двадцатого века, участники гражданской войны в нашем представлении принадлежали самой истории. Это теперь я понимаю, какой он был молодой - такой же, как Время, и поныне не состарившееся.
Мне казалось, что пятнадцать лет разницы в годах (в данном случае четырнадцать) - громадный отрезок жизни. У Фадеева он и был громадным.
Познакомиться с Фадеевым, поглядеть на него вблизи, услышать его слова, обращенные ко мне, было для ребят моего поколения мечтой. Осуществилась она довольно буднично.
...Я завершал учение в Литературном институте, в студенческом портфеле лежали две отредактированные Эдуардом Багрицким и Владимиром Луговским книжки мальчишеских стихов, довольно много стихотворений опубликовано было мною в «Комсомольской правде» и в журналах, и вот отважился подать я заявление: прошу принять меня в Союз писателей.
Задушевный друг молодых поэтов Александр Исбах (он преподавал в Литературном институте западную литературу) однажды передал мне приглашение самого Фадеева зайти к нему в Союз писателей. Дело было в нелегком 1937 году, и я не помню, возглавлял Фадеев в тот текущий момент Союз писателей или только входил в состав руководства. Для писателей (и молодых, и старых) должность, занимаемая Фадеевым, никогда не имела решающего значения. То назывался он первым, то генеральным секретарем, то просто секретарем Союза, то бывал отстранен от дел, то уходил в длительный отпуск... Он умел и исчезать на несколько дней, да так, что ни домашние, ни сам НКВД (если Сталин вызывал!) не могли его обнаружить.
Впрочем, могу с опозданием признаться: в послевоенное десятилетие его жизни некоторые товарищи - и я в их числе - знали именуемые сердечными тайны, его секретные адреса, шутливо именовавшиеся «явками», но если уж тогда не раскрыли их никому, стоит ли теперь признаваться?
Не к литературному начальству, а к Александру Фадееву тянулись писатели, не к секретарю Союза, а к легендарному автору «Разгрома», старому коммунисту шел я в то утро, почти полвека тому назад.
В кабинете, и ныне самом главном, в доме № 52 по улице Воровского, Фадеев восседал за пустым и гладким письменным столом, Был там еще и длинный стол для заседаний, покрытый биллиардным зеленым сукном, но Фадееву нравилось сидеть, расставив широко руки за письменным столом у окна. (Через 19 лет при последней нашей встрече Фадеев скажет печально: не за тем столом я слишком долго сидел!)
Было ему тогда тридцать шесть лет, но русые волосы уже совсем побелели. Он был старше меня не на свои пятнадцать лет, а на целую эпоху.
Ни начальственной холодности, ни наигранного панибратства - он сразу придал нашей встрече спокойный и ровный характер - два человека, занятые общим делом, один - с восхищением, другой - с любопытством, открыто присматриваются друг к другу. Он без предисловий, сразу предложил мне прочесть стихи, слушал молча, как мне показалось, рассеянно. Может быть, думал о другом? Но после каждого стихотворения давал оценку:
- Ну, это совсем слабо!
- Это ничего, есть мальчишеский оптимизм.
- Просто... Слишком просто... Не думай, что надо противопоставлять усложненности Пастернака такой комсомольский примитив!
Так он разговаривал с молодым поэтом, которого, быть может, впервые видел.
Неожиданным было для меня то, что он знает стихи моих товарищей - Василия Сидорова, Маргариты Алигер. Вадима Стрельченко, Константина Симонова, помнит наизусть и со смаком цитирует понравившиеся строки.
Более всего меня увлекла тогда значительность каждой его фразы: он как бы извлекал квадратный корень мысли, даже самой простой, и наша поверхностная беседа обретала новые качества - я познавал, каким серьезным делом занимаюсь, какая от меня требуется сосредоточенность, а он мыслил вслух.
А если говорить об отношениях, возникших между знаменитым и начинающим, старшим и младшим, коммунистом и комсомольцем, то, не вдаваясь в подробности, назову эти отношения легкими, но необлегченными.
Он сразу перешел на «ты», не знаю, как получилось, что и я, прощаясь, назвал его Сашей, а потом, по дороге домой на Гоголевский бульвар, я очень казнился и ругал себя: а не показался ли я ему нахалом и хлыщом?
Но на «вы» мы с той первой встречи никогда не переходили. Это теперь даже пионервожатые и работники райкомов комсомола обращаются друг к другу по имени-отчеству. А у нас и в стихах было - Колька, Петька, Женька, Лелька...
Фадеев записал мой адрес, и через несколько дней я получил по почте не самое новое - тем оно показалось дороже - издание «Разгрома» с доброжелательной надписью.
Принимали в Союз писателей тогда на расширенном заседании президиума, в конференц-зале мог присутствовать и даже участвовать в решении вопроса любой писатель. О прозаиках говорили рекомендующие (и не только одни комплименты!), а поэты непременно читали по несколько стихотворений, после чего возникало открытое обсуждение, иногда острое и не всегда завершавшееся благополучно для поступающего. Восторги были делом кулуарным, а критика - центром заседания... Теперь они, боюсь, поменялись местами...
Перед самым началом заседания Фадеев подозвал меня, посоветовал, какие стихи читать, хохотнув, предупредил: «Мариэтты Шагинян не бойся, она строга ужасно» (грешным делом, мне и поныне кажется, что Фадеев сам-то всегда побаивался Мариэтты Сергеевны!).
Неожиданное и удивительное заключалось в том, что резче всех меня критиковал в своем выступлении Александр Александрович! Мысль его задевала за живое, тревожила: не слишком ли легко этим счастливым детям времени, завоеванного предыдущим поколением?
В Союз меня приняли, и я получил членский билет - маленький, картонный, похожий на заводской пропуск. Подписанный Фадеевым, он каким-то чудом доныне у меня сохранился. Только теперь он недействителен, а новый, второй раз обмененный, куда больше по размеру и в обложке из красного синтетического сафьяна с золотым тиснением. Теперь этих билетов роздано в десять раз больше, чем тогда было, они, наверное, похожи на пропуск в рай, но я не пробовал давать своему билету такое применение, да и вообще никому его не показываю: если писатель вынужден подтверждать свою причастность к литературе предъявлением билета Союза писателей, дела его плохи.
Выдав мне писательское удостоверение в обстановке председательского кабинета на улице Воровского, Фадеев деловито и, как мне показалось, небрежно пожал мне руку, сел за стол и сразу погасил свое внимание ко мне, переключился - стал разбирать бумаги, звонить по телефону, кого-то вызывать, кому-то что-то обещать.
Он обладал удивительным умением переходить от одного дела к другому, от одного собеседника к другому, словно переворачивал лист книги. Некоторые писатели на него обижались - только что внимательно выслушал, улыбнулся, что-то доверительно шепнул и тут же отвернулся и занялся другим вопросом, другим разговором или чтением.
Этот стиль, выработанный годами деятельности служебной и общественной, вероятно, был правильным и единственно возможным при невероятной загрузке, десятках должностей и обязанностей, отягощавших его жизнь. Он выработал особый стиль прохода по коридору или залам клуба писателей: поднимет голову, смотрит куда-то вверх и вбок - никто не подойдет с просьбами... Но стоило хотя бы на время освободить его от суеты, свобода становилась для него мучительной. Он был прирожденным общественным деятелем.
Признаться, я привык к фадеевской амплитуде отношений, старался быть готовым к его возможной холодности.
Таких, как я, у Фадеева было, наверное, много.
И все же я чувствую себя обязанным поделиться памятью и мыслями о нем.
На то меня подвигает хорошее прозвище, которым окликал меня Александр Александрович с давних пор, с 1946 года:
- Доверенный!
Дело в том, что на выборах в Верховный Совет СССР, вскоре после Победы, Фадеев впервые баллотировался в депутаты, и по процедуре выборов у него должно было быть «доверенное лицо», биограф, что ли. «Доверенным лицом» оказался я. Моя деятельность началась со встречи с Александром Александровичем у него дома. Он был очень серьезен и сосредоточен и, хотя я утверждал, что все о нем знаю, настоял, чтобы я выслушал его рассказ о всей жизни.
Вспоминая этот негромкий, глуховатым голосом наговоренный рассказ, я до сих пор корю себя: как мог отнекиваться, легкомысленно отказываться его выслушать? Ни одна его автобиография, ни одна справка и статья о нем ничего общего не имеют с той прекрасной исповедью перед «доверенным». Огромным смыслом наполнился для меня этот официальный эпитет, прикрепленный ко мне и единственный раз в моей жизни прозвучавший. Вот и хотелось бы мне навсегда остаться доверенным лицом Фадеева.
На нескольких собраниях я выступал с рассказом о Фадееве в его присутствии. Он сидел, держась, как мне казалось, слишком прямо и, как всегда, когда волновался, краснел. Мы уходили с предвыборных собраний обычно вместе, и он с улыбкой критиковал «доверенного»:
- Некоторые твои возвышенные пассажи звучали фальшиво, ангелов никто не любит, тем более что избиратели смотрели на старого грешника и понимали, что «доверенное лицо» - романтик, да, наверное, и приятель кандидата.
Но не сразу я стал «доверенным лицом» Фадеева.
В начале тридцатых годов я несколько раз только видел его на литературных вечерах, и он казался мне далеким и недоступным, а главное - очень старым, если не стариком, то старейшиной. Ведь ровесники двадцатого века, участники гражданской войны в нашем представлении принадлежали самой истории. Это теперь я понимаю, какой он был молодой - такой же, как Время, и поныне не состарившееся.
Мне казалось, что пятнадцать лет разницы в годах (в данном случае четырнадцать) - громадный отрезок жизни. У Фадеева он и был громадным.
Познакомиться с Фадеевым, поглядеть на него вблизи, услышать его слова, обращенные ко мне, было для ребят моего поколения мечтой. Осуществилась она довольно буднично.
...Я завершал учение в Литературном институте, в студенческом портфеле лежали две отредактированные Эдуардом Багрицким и Владимиром Луговским книжки мальчишеских стихов, довольно много стихотворений опубликовано было мною в «Комсомольской правде» и в журналах, и вот отважился подать я заявление: прошу принять меня в Союз писателей.
Задушевный друг молодых поэтов Александр Исбах (он преподавал в Литературном институте западную литературу) однажды передал мне приглашение самого Фадеева зайти к нему в Союз писателей. Дело было в нелегком 1937 году, и я не помню, возглавлял Фадеев в тот текущий момент Союз писателей или только входил в состав руководства. Для писателей (и молодых, и старых) должность, занимаемая Фадеевым, никогда не имела решающего значения. То назывался он первым, то генеральным секретарем, то просто секретарем Союза, то бывал отстранен от дел, то уходил в длительный отпуск... Он умел и исчезать на несколько дней, да так, что ни домашние, ни сам НКВД (если Сталин вызывал!) не могли его обнаружить.
Впрочем, могу с опозданием признаться: в послевоенное десятилетие его жизни некоторые товарищи - и я в их числе - знали именуемые сердечными тайны, его секретные адреса, шутливо именовавшиеся «явками», но если уж тогда не раскрыли их никому, стоит ли теперь признаваться?
Не к литературному начальству, а к Александру Фадееву тянулись писатели, не к секретарю Союза, а к легендарному автору «Разгрома», старому коммунисту шел я в то утро, почти полвека тому назад.
В кабинете, и ныне самом главном, в доме № 52 по улице Воровского, Фадеев восседал за пустым и гладким письменным столом, Был там еще и длинный стол для заседаний, покрытый биллиардным зеленым сукном, но Фадееву нравилось сидеть, расставив широко руки за письменным столом у окна. (Через 19 лет при последней нашей встрече Фадеев скажет печально: не за тем столом я слишком долго сидел!)
Было ему тогда тридцать шесть лет, но русые волосы уже совсем побелели. Он был старше меня не на свои пятнадцать лет, а на целую эпоху.
Ни начальственной холодности, ни наигранного панибратства - он сразу придал нашей встрече спокойный и ровный характер - два человека, занятые общим делом, один - с восхищением, другой - с любопытством, открыто присматриваются друг к другу. Он без предисловий, сразу предложил мне прочесть стихи, слушал молча, как мне показалось, рассеянно. Может быть, думал о другом? Но после каждого стихотворения давал оценку:
- Ну, это совсем слабо!
- Это ничего, есть мальчишеский оптимизм.
- Просто... Слишком просто... Не думай, что надо противопоставлять усложненности Пастернака такой комсомольский примитив!
Так он разговаривал с молодым поэтом, которого, быть может, впервые видел.
Неожиданным было для меня то, что он знает стихи моих товарищей - Василия Сидорова, Маргариты Алигер. Вадима Стрельченко, Константина Симонова, помнит наизусть и со смаком цитирует понравившиеся строки.
Более всего меня увлекла тогда значительность каждой его фразы: он как бы извлекал квадратный корень мысли, даже самой простой, и наша поверхностная беседа обретала новые качества - я познавал, каким серьезным делом занимаюсь, какая от меня требуется сосредоточенность, а он мыслил вслух.
А если говорить об отношениях, возникших между знаменитым и начинающим, старшим и младшим, коммунистом и комсомольцем, то, не вдаваясь в подробности, назову эти отношения легкими, но необлегченными.
Он сразу перешел на «ты», не знаю, как получилось, что и я, прощаясь, назвал его Сашей, а потом, по дороге домой на Гоголевский бульвар, я очень казнился и ругал себя: а не показался ли я ему нахалом и хлыщом?
Но на «вы» мы с той первой встречи никогда не переходили. Это теперь даже пионервожатые и работники райкомов комсомола обращаются друг к другу по имени-отчеству. А у нас и в стихах было - Колька, Петька, Женька, Лелька...
Фадеев записал мой адрес, и через несколько дней я получил по почте не самое новое - тем оно показалось дороже - издание «Разгрома» с доброжелательной надписью.
Принимали в Союз писателей тогда на расширенном заседании президиума, в конференц-зале мог присутствовать и даже участвовать в решении вопроса любой писатель. О прозаиках говорили рекомендующие (и не только одни комплименты!), а поэты непременно читали по несколько стихотворений, после чего возникало открытое обсуждение, иногда острое и не всегда завершавшееся благополучно для поступающего. Восторги были делом кулуарным, а критика - центром заседания... Теперь они, боюсь, поменялись местами...
Перед самым началом заседания Фадеев подозвал меня, посоветовал, какие стихи читать, хохотнув, предупредил: «Мариэтты Шагинян не бойся, она строга ужасно» (грешным делом, мне и поныне кажется, что Фадеев сам-то всегда побаивался Мариэтты Сергеевны!).
Неожиданное и удивительное заключалось в том, что резче всех меня критиковал в своем выступлении Александр Александрович! Мысль его задевала за живое, тревожила: не слишком ли легко этим счастливым детям времени, завоеванного предыдущим поколением?
В Союз меня приняли, и я получил членский билет - маленький, картонный, похожий на заводской пропуск. Подписанный Фадеевым, он каким-то чудом доныне у меня сохранился. Только теперь он недействителен, а новый, второй раз обмененный, куда больше по размеру и в обложке из красного синтетического сафьяна с золотым тиснением. Теперь этих билетов роздано в десять раз больше, чем тогда было, они, наверное, похожи на пропуск в рай, но я не пробовал давать своему билету такое применение, да и вообще никому его не показываю: если писатель вынужден подтверждать свою причастность к литературе предъявлением билета Союза писателей, дела его плохи.
Выдав мне писательское удостоверение в обстановке председательского кабинета на улице Воровского, Фадеев деловито и, как мне показалось, небрежно пожал мне руку, сел за стол и сразу погасил свое внимание ко мне, переключился - стал разбирать бумаги, звонить по телефону, кого-то вызывать, кому-то что-то обещать.
Он обладал удивительным умением переходить от одного дела к другому, от одного собеседника к другому, словно переворачивал лист книги. Некоторые писатели на него обижались - только что внимательно выслушал, улыбнулся, что-то доверительно шепнул и тут же отвернулся и занялся другим вопросом, другим разговором или чтением.
Этот стиль, выработанный годами деятельности служебной и общественной, вероятно, был правильным и единственно возможным при невероятной загрузке, десятках должностей и обязанностей, отягощавших его жизнь. Он выработал особый стиль прохода по коридору или залам клуба писателей: поднимет голову, смотрит куда-то вверх и вбок - никто не подойдет с просьбами... Но стоило хотя бы на время освободить его от суеты, свобода становилась для него мучительной. Он был прирожденным общественным деятелем.
Признаться, я привык к фадеевской амплитуде отношений, старался быть готовым к его возможной холодности.
Путешествие в его юность
Сразу же после получения диплома Литературного института я был вновь позван в Союз писателей. Меня ждали Фадеев и Владимир Ставский.
(Книги Владимира Петровича Ставского позабыты, давненько не переиздавались, совсем мало осталось людей, которые могли бы о нем поведать. Тем более необходимо сказать о нем, и именно в связи с Фадеевым. Они были ровесниками, давно, вероятно, по Ростову-на-Дону, знали друг друга и по инициативе Фадеева, оказались сотрудниками. Не берусь говорить о РАППе - слишком мало имел личных впечатлений, а пользоваться справочниками, архивами и чужими мемуарами для написания собственных воспоминаний считаю затеей излишней. Ставский с Фадеевым вместе помогали Горькому в подготовке Первого съезда писателей. Ставский возглавлял - как теперь бы сказали - сектор работы с молодыми писателями, очень в нас и нам верил. Память о нем подкреплена чувством благодарности. Позже - Симонов на Халхин-Голе, я на Карельском перешейке - мы стали с ним боевыми товарищами. Он погиб в сражении в 1943 году, оставив по себе светлую память и очень мало книг.)
Оказалось, разговор деловой - на Дальнем Востоке создалась сложная обстановка: нет «уполномоченного Союза писателей» (так назывались руководители местных организаций), из Владивостока и Хабаровска пишут, что писательские отделения распадаются. Поезжай туда, надо.
Только легкомыслие и самонадеянность позволили мне немедленно дать согласие. Еду! Мне показалось, что Фадееву не понравилось столь скоростное решение, но мне уже поздно было отступать.
Испания и Дальний Восток были в те времена самыми романтическими адресами наших мечтаний. В Испанию я не попал. Что ж, махну на Дальний Восток!
Я уже имел на руках «командированное удостоверение» (тогда так писали), когда ко мне домой без предупреждения явился сам Фадеев. (Такое появление гостя без предупреждения вообще не было удивительным среди москвичей в те времена, невероятно было лишь, что пришел Фадеев.)
Он, оказывается, хочет обсудить проблему экипировки и кое-что рассказать о Дальнем Востоке. Край ведь большой, от Заполярья чуть не до тропиков, надо подготовиться. У меня была суконная гимнастерка, теплое белье, Фадеев сказал, что необходимы бурки (тогда белые фетровые сапоги на крепкой кожаной подошве непременно носили ответственные работники, а я, увы, становился таковым). В нашей коммунальной квартире жил сотрудник Наркомата тяжелой промышленности, он отдал мне свои старые бурки - белые, отделанные коричневой кожей, такие, как надо. Фадеев внимательно их осмотрел и одобрил.
...Что-то воспоминания о Фадееве связаны с обувью. В сорок втором, приехав в Москву в кирзовых сапожищах, я был одарен на время пребывания в столице кавказскими сапогами из тонкой козлиной кожи и, вновь отбывая на фронт, оставил в голенище записку:
Пусть мне простят перед дорогой
Литературные круги,
Что я стоптал еще немного
Фадеевские сапоги.
Но рассказ о встречах в 1942 году впереди. А пока отъезд на Дальний Восток.
Среди разных напутствий Фадеева было и такое:
- Постарайся быть сдержанным, будь осторожен, укороти свои мальчишеские шуточки, чтоб их не истолковали превратно. Распространилась опасная подозрительность. Не восторгайся людьми с первого взгляда. Ты теперь ответственный уполномоченный, придется иметь дело со всяким начальством. Кстати, прибывших в город уполномоченных начальники обычно приглашают к себе ночевать. Не поддавайся, ночуй в гостиницах, в доме колхозника. - Уловив мое недоумение, добавил: - Ночью могут за ними прийти, вот и придется тебе вставать с раскладушки и подписывать протокол.
Грустное напутствие. Сегодняшний читатель его не поймет, и слава богу.
Но то был тридцать седьмой год...
Моя служба на Дальнем Востоке оказалась строительством фундамента дальнейшей жизни. Горячей линией была граница, я выезжал не раз на те заставы, где происходили инциденты, проще говоря, боевые столкновения с японскими милитаристами. Моим сотоварищем и в тайге, и у пограничников был корреспондент «Комсомольской правды», в тридцатых проявивший себя как талантливый прозаик, Сергей Диковский. (Он погиб через полтора года в ледяных лесах Финляндии вместе с самым близким другом Фадеева, писателем, автором нашумевшей тогда книги «Юноша» Борисом Левиным.)
Мы не раз на границе попадали в трудные положения, по молодости не осознавая размеров опасности. Диковский в таких случаях всегда сдержанно улыбался. Он говаривал:
- А ты вообрази себя Фадеевым и действуй, как он.
Наверное, разговор о Фадееве у нас возникал потому, что, проведав, что мы писатели, многие коренные дальневосточники заговаривали с нами о нем и опять о нем, и мы удивлялись, как много у него здесь знакомых, товарищей и даже родственников. Нам, грешным делом, даже казалось, что все женщины заочно в него влюблены.
А ведь правильно говорил Фадеев: «Мой Дальний Восток!»
Надо было слушаться его напутствий!
...Я приехал в полночь в город (тот, который в песне «Штурмовые ночи Спасска»), гостиницы не нашел; дежурный по горкому доложил по телефону о моем приезде секретарю. Тот попросил меня к телефону, сказал, что живет рядом - заходи, переночуешь.
Секретарь был молодой (тогда все были молодыми), коренной дальневосточник. Я знал еще от своих новых владивостокских друзей, что мальчишкой он в партизанском отряде состоял разведчиком. Я внутренне загордился: вот с какими людьми я здесь на равных!
Я поздно уснул на раскладушке, но меня разбудили: мой гостеприимный хозяин стоял между двумя военными в туго застегнутом кожаном пальто. Жена с остановившимися очами что-то ему собирала, какие-то вещи...
А он успокаивал: ничего не надо, а главное - не волнуйся, это недоразумение, все выяснится, я на днях вернусь.
Тогда многие так говорили...
В 1938 году я почувствовал, что тучи сгущаются и надо мной. Причины? Их не было, но разве это могло иметь значение - период был смутный. Клевета бушевала, как стихия.
Пришло из Москвы несколько странных косноязычных телеграмм, подписанных Фадеевым и Владимиром Ставским. До сути их добраться было сложно, а все напрашивался вывод - меня не то чтобы отзывают, но советуют мне побывать на Гоголевском бульваре (то есть вернуться домой). Я, еще по-пионерски дисциплинированный, пошел в крайком посоветоваться, но агитпропа уже не было на месте, а секретарша сидела заплаканная. Я не вернулся на квартиру, а отправился прямо на вокзал, и через девять дней в Москве на Ярославском меня встретил Константин Симонов с горестными вестями. Клевета ударила и по нашей семье. Фадеев и Ставский своими телеграммами, конечно же, настаивали на моем возвращении.
(Книги Владимира Петровича Ставского позабыты, давненько не переиздавались, совсем мало осталось людей, которые могли бы о нем поведать. Тем более необходимо сказать о нем, и именно в связи с Фадеевым. Они были ровесниками, давно, вероятно, по Ростову-на-Дону, знали друг друга и по инициативе Фадеева, оказались сотрудниками. Не берусь говорить о РАППе - слишком мало имел личных впечатлений, а пользоваться справочниками, архивами и чужими мемуарами для написания собственных воспоминаний считаю затеей излишней. Ставский с Фадеевым вместе помогали Горькому в подготовке Первого съезда писателей. Ставский возглавлял - как теперь бы сказали - сектор работы с молодыми писателями, очень в нас и нам верил. Память о нем подкреплена чувством благодарности. Позже - Симонов на Халхин-Голе, я на Карельском перешейке - мы стали с ним боевыми товарищами. Он погиб в сражении в 1943 году, оставив по себе светлую память и очень мало книг.)
Оказалось, разговор деловой - на Дальнем Востоке создалась сложная обстановка: нет «уполномоченного Союза писателей» (так назывались руководители местных организаций), из Владивостока и Хабаровска пишут, что писательские отделения распадаются. Поезжай туда, надо.
Только легкомыслие и самонадеянность позволили мне немедленно дать согласие. Еду! Мне показалось, что Фадееву не понравилось столь скоростное решение, но мне уже поздно было отступать.
Испания и Дальний Восток были в те времена самыми романтическими адресами наших мечтаний. В Испанию я не попал. Что ж, махну на Дальний Восток!
Я уже имел на руках «командированное удостоверение» (тогда так писали), когда ко мне домой без предупреждения явился сам Фадеев. (Такое появление гостя без предупреждения вообще не было удивительным среди москвичей в те времена, невероятно было лишь, что пришел Фадеев.)
Он, оказывается, хочет обсудить проблему экипировки и кое-что рассказать о Дальнем Востоке. Край ведь большой, от Заполярья чуть не до тропиков, надо подготовиться. У меня была суконная гимнастерка, теплое белье, Фадеев сказал, что необходимы бурки (тогда белые фетровые сапоги на крепкой кожаной подошве непременно носили ответственные работники, а я, увы, становился таковым). В нашей коммунальной квартире жил сотрудник Наркомата тяжелой промышленности, он отдал мне свои старые бурки - белые, отделанные коричневой кожей, такие, как надо. Фадеев внимательно их осмотрел и одобрил.
...Что-то воспоминания о Фадееве связаны с обувью. В сорок втором, приехав в Москву в кирзовых сапожищах, я был одарен на время пребывания в столице кавказскими сапогами из тонкой козлиной кожи и, вновь отбывая на фронт, оставил в голенище записку:
Пусть мне простят перед дорогой
Литературные круги,
Что я стоптал еще немного
Фадеевские сапоги.
Но рассказ о встречах в 1942 году впереди. А пока отъезд на Дальний Восток.
Среди разных напутствий Фадеева было и такое:
- Постарайся быть сдержанным, будь осторожен, укороти свои мальчишеские шуточки, чтоб их не истолковали превратно. Распространилась опасная подозрительность. Не восторгайся людьми с первого взгляда. Ты теперь ответственный уполномоченный, придется иметь дело со всяким начальством. Кстати, прибывших в город уполномоченных начальники обычно приглашают к себе ночевать. Не поддавайся, ночуй в гостиницах, в доме колхозника. - Уловив мое недоумение, добавил: - Ночью могут за ними прийти, вот и придется тебе вставать с раскладушки и подписывать протокол.
Грустное напутствие. Сегодняшний читатель его не поймет, и слава богу.
Но то был тридцать седьмой год...
Моя служба на Дальнем Востоке оказалась строительством фундамента дальнейшей жизни. Горячей линией была граница, я выезжал не раз на те заставы, где происходили инциденты, проще говоря, боевые столкновения с японскими милитаристами. Моим сотоварищем и в тайге, и у пограничников был корреспондент «Комсомольской правды», в тридцатых проявивший себя как талантливый прозаик, Сергей Диковский. (Он погиб через полтора года в ледяных лесах Финляндии вместе с самым близким другом Фадеева, писателем, автором нашумевшей тогда книги «Юноша» Борисом Левиным.)
Мы не раз на границе попадали в трудные положения, по молодости не осознавая размеров опасности. Диковский в таких случаях всегда сдержанно улыбался. Он говаривал:
- А ты вообрази себя Фадеевым и действуй, как он.
Наверное, разговор о Фадееве у нас возникал потому, что, проведав, что мы писатели, многие коренные дальневосточники заговаривали с нами о нем и опять о нем, и мы удивлялись, как много у него здесь знакомых, товарищей и даже родственников. Нам, грешным делом, даже казалось, что все женщины заочно в него влюблены.
А ведь правильно говорил Фадеев: «Мой Дальний Восток!»
Надо было слушаться его напутствий!
...Я приехал в полночь в город (тот, который в песне «Штурмовые ночи Спасска»), гостиницы не нашел; дежурный по горкому доложил по телефону о моем приезде секретарю. Тот попросил меня к телефону, сказал, что живет рядом - заходи, переночуешь.
Секретарь был молодой (тогда все были молодыми), коренной дальневосточник. Я знал еще от своих новых владивостокских друзей, что мальчишкой он в партизанском отряде состоял разведчиком. Я внутренне загордился: вот с какими людьми я здесь на равных!
Я поздно уснул на раскладушке, но меня разбудили: мой гостеприимный хозяин стоял между двумя военными в туго застегнутом кожаном пальто. Жена с остановившимися очами что-то ему собирала, какие-то вещи...
А он успокаивал: ничего не надо, а главное - не волнуйся, это недоразумение, все выяснится, я на днях вернусь.
Тогда многие так говорили...
В 1938 году я почувствовал, что тучи сгущаются и надо мной. Причины? Их не было, но разве это могло иметь значение - период был смутный. Клевета бушевала, как стихия.
Пришло из Москвы несколько странных косноязычных телеграмм, подписанных Фадеевым и Владимиром Ставским. До сути их добраться было сложно, а все напрашивался вывод - меня не то чтобы отзывают, но советуют мне побывать на Гоголевском бульваре (то есть вернуться домой). Я, еще по-пионерски дисциплинированный, пошел в крайком посоветоваться, но агитпропа уже не было на месте, а секретарша сидела заплаканная. Я не вернулся на квартиру, а отправился прямо на вокзал, и через девять дней в Москве на Ярославском меня встретил Константин Симонов с горестными вестями. Клевета ударила и по нашей семье. Фадеев и Ставский своими телеграммами, конечно же, настаивали на моем возвращении.
В трудные времена
Я пришел к Фадееву. Он был молчалив и ласков. Ни слова о случившемся. Сказал, что уже прочитал «Дальневосточные стихи», появившиеся в периодике.
Ни отчуждения, ни недоверия не было, но не было и расслабляющего сочувствия. Он - раньше меня - уже знал, что меня собираются прорабатывать на комсомольской ячейке, но не стал давать никаких советов.
Он делал вид, что ничего не случилось, мы по-прежнему добрые знакомые, вот я уезжал, провожаемый им, а теперь вернулся, и он встречает. Жизнь продолжается.
Современный читатель будет, быть может, озадачен: что хочет сказать мемуарист, вспоминая, что Фадеев не менял своего отношения к писателям, так или иначе задетым радиацией 1937-38 года?
Но подчеркнуть благородство его позиции необходимо. Уже мало кто помнит, какие бури бушевали, какие обвинения и наветы сотрясали нашу писательскую корпорацию, как рвались нити, связывающие нас, как пугливо отворачивались при встрече вчерашние знакомые, какие бессовестные слова подчас срывались с трибуны Дома литераторов.
В начале 1939 года Фадеева и Петра Павленко вызвал Сталин. Поднят был вопрос о награждении писателей орденами, руководителей Союза спрашивали, кого они считают достойными. Петр Павленко потом, уже при фронтовых встречах, восхищенно рассказывал, как Александр Александрович с побагровевшим от волнения лицом вдруг сказал Сталину, что некоторые поэты и прозаики поставлены под подозрение, а у других репрессированы родственники. Сталин сурово молчал, но не отводил предложенные Фадеевым кандидатуры.
Так некоторые писатели, и я в их числе, оказались в Указе и получили ордена, что было для нас не только полной неожиданностью, но и временным спасением от надвигающихся на нас бед, хотя эта награда не могла ничего изменить в общей тяжелой обстановке.
Один из награжденных со слезами на глазах подошел к Фадееву на митинге, состоявшемся на следующий день в дубовом зале Дома писателей (носящего теперь имя Фадеева), и начал благодарить, но получил резкую и холодную отповедь, Фадеев начисто отрицал свое участие в наших судьбах. Но все знали - список составляли Фадеев и Павленко.
Фадеев однажды - уже в иные времена, после войны, - рассказывал мне о своих встречах со Сталиным. Они не были частыми и, если можно так выразиться, каждый раз посвящались какой-то одной теме, одному вопросу, «Просто так» Сталин не вызывал к себе Фадеева. Но в свою маленькую квартиру на обед по случаю шестидесятилетия (присутствовали только те, кого официально называли «соратниками») Сталин пригласил Фадеева и неожиданно объявил, что не хочет слушать угодливых речей, потому что заранее знает, кто и что скажет. Но здесь находится Фадеев, писатель, он один способен поднять оригинальный тост.
- Я растерялся и произнес банальнейшие слова! - весело рассказывал Фадеев. - Вообще мне не везло. Однажды я в присутствии «самого» расчихался ужасно, Сталин даже всерьез спросил, не надо ли врача? Был и такой случай: меня вызвали «наверх», когда я... мыл голову. (Седина Фадеева имела одну особенность она быстро приобретала неровный желтый оттенок. Почему-то Фадеев очень стеснялся этого. Борьба с желтизной его седины велась при помощи обыкновенной хозяйственной синьки.) В тот раз я не имел возможности домыть голову и предстал перед Сталиным. Он все время посматривал на меня с ухмылкой, и только потом, вернувшись домой, я понял, что комически синеголов!
Я помню еще ряд эпизодов, но достаточно этих.
Фадеев был для нас одновременно и равным товарищем, и высоким представителем ЦК партии.
Поэтому в 1941 году из окружения в районе Зеленой Брамы я с направленными через фронт разведчицами послал извещение Фадееву о том, что со мной происходит. На всем протяжении своих злоключений я гадал, дошла ли моя весть, и в связи с этим невольно вспоминал и представлял себе Фадеева - как он реагирует, что говорит.
О том, что разведчицы через фронт не проникли, я узнал зимой 1942 года, когда приехал в Москву из Воронежа.
...Комната матери оказалась занятой, я побрел по арбатским переулкам в поисках ночлега и, уже попав без пропуска в зону комендантского часа, буквально прополз на улицу Щукина - к Павлу Антокольскому, хотя не знал, в Москве ли он. Оказалось, он здесь!
В доме уже спали. Антокольский - босой, в трусах - вскочил открывать дверь. Шумный Павел Григорьевич после объятий и междометий, растормошил спящего на диване укрытого с головой человека. Одеяло было отринуто, и обнаружилась седая голова Фадеева, оказывается, он квартирует у Антокольских!
Первым делом я выяснил, что мое воскрешение - только стихи в «Комсомольской правде». Никаких подробностей Фадеев не знал.
Мы проговорили ночь напролет - о войне, о прошлом, о будущем. Александра Александровича более всего волновала судьба моих товарищей по Юго-Западному фронту - Гайдара, Крымова, Лапина, Хацревина. Все еще верили тогда, что они вырвутся, появятся, отзовутся... (В последнем письме Юрий Крымов сообщал жене, что погиб я. Вот он ошибся. Может быть, теперь и мы ошибаемся в рассуждениях об их судьбе?)
Ни отчуждения, ни недоверия не было, но не было и расслабляющего сочувствия. Он - раньше меня - уже знал, что меня собираются прорабатывать на комсомольской ячейке, но не стал давать никаких советов.
Он делал вид, что ничего не случилось, мы по-прежнему добрые знакомые, вот я уезжал, провожаемый им, а теперь вернулся, и он встречает. Жизнь продолжается.
Современный читатель будет, быть может, озадачен: что хочет сказать мемуарист, вспоминая, что Фадеев не менял своего отношения к писателям, так или иначе задетым радиацией 1937-38 года?
Но подчеркнуть благородство его позиции необходимо. Уже мало кто помнит, какие бури бушевали, какие обвинения и наветы сотрясали нашу писательскую корпорацию, как рвались нити, связывающие нас, как пугливо отворачивались при встрече вчерашние знакомые, какие бессовестные слова подчас срывались с трибуны Дома литераторов.
В начале 1939 года Фадеева и Петра Павленко вызвал Сталин. Поднят был вопрос о награждении писателей орденами, руководителей Союза спрашивали, кого они считают достойными. Петр Павленко потом, уже при фронтовых встречах, восхищенно рассказывал, как Александр Александрович с побагровевшим от волнения лицом вдруг сказал Сталину, что некоторые поэты и прозаики поставлены под подозрение, а у других репрессированы родственники. Сталин сурово молчал, но не отводил предложенные Фадеевым кандидатуры.
Так некоторые писатели, и я в их числе, оказались в Указе и получили ордена, что было для нас не только полной неожиданностью, но и временным спасением от надвигающихся на нас бед, хотя эта награда не могла ничего изменить в общей тяжелой обстановке.
Один из награжденных со слезами на глазах подошел к Фадееву на митинге, состоявшемся на следующий день в дубовом зале Дома писателей (носящего теперь имя Фадеева), и начал благодарить, но получил резкую и холодную отповедь, Фадеев начисто отрицал свое участие в наших судьбах. Но все знали - список составляли Фадеев и Павленко.
Фадеев однажды - уже в иные времена, после войны, - рассказывал мне о своих встречах со Сталиным. Они не были частыми и, если можно так выразиться, каждый раз посвящались какой-то одной теме, одному вопросу, «Просто так» Сталин не вызывал к себе Фадеева. Но в свою маленькую квартиру на обед по случаю шестидесятилетия (присутствовали только те, кого официально называли «соратниками») Сталин пригласил Фадеева и неожиданно объявил, что не хочет слушать угодливых речей, потому что заранее знает, кто и что скажет. Но здесь находится Фадеев, писатель, он один способен поднять оригинальный тост.
- Я растерялся и произнес банальнейшие слова! - весело рассказывал Фадеев. - Вообще мне не везло. Однажды я в присутствии «самого» расчихался ужасно, Сталин даже всерьез спросил, не надо ли врача? Был и такой случай: меня вызвали «наверх», когда я... мыл голову. (Седина Фадеева имела одну особенность она быстро приобретала неровный желтый оттенок. Почему-то Фадеев очень стеснялся этого. Борьба с желтизной его седины велась при помощи обыкновенной хозяйственной синьки.) В тот раз я не имел возможности домыть голову и предстал перед Сталиным. Он все время посматривал на меня с ухмылкой, и только потом, вернувшись домой, я понял, что комически синеголов!
Я помню еще ряд эпизодов, но достаточно этих.
Фадеев был для нас одновременно и равным товарищем, и высоким представителем ЦК партии.
Поэтому в 1941 году из окружения в районе Зеленой Брамы я с направленными через фронт разведчицами послал извещение Фадееву о том, что со мной происходит. На всем протяжении своих злоключений я гадал, дошла ли моя весть, и в связи с этим невольно вспоминал и представлял себе Фадеева - как он реагирует, что говорит.
О том, что разведчицы через фронт не проникли, я узнал зимой 1942 года, когда приехал в Москву из Воронежа.
...Комната матери оказалась занятой, я побрел по арбатским переулкам в поисках ночлега и, уже попав без пропуска в зону комендантского часа, буквально прополз на улицу Щукина - к Павлу Антокольскому, хотя не знал, в Москве ли он. Оказалось, он здесь!
В доме уже спали. Антокольский - босой, в трусах - вскочил открывать дверь. Шумный Павел Григорьевич после объятий и междометий, растормошил спящего на диване укрытого с головой человека. Одеяло было отринуто, и обнаружилась седая голова Фадеева, оказывается, он квартирует у Антокольских!
Первым делом я выяснил, что мое воскрешение - только стихи в «Комсомольской правде». Никаких подробностей Фадеев не знал.
Мы проговорили ночь напролет - о войне, о прошлом, о будущем. Александра Александровича более всего волновала судьба моих товарищей по Юго-Западному фронту - Гайдара, Крымова, Лапина, Хацревина. Все еще верили тогда, что они вырвутся, появятся, отзовутся... (В последнем письме Юрий Крымов сообщал жене, что погиб я. Вот он ошибся. Может быть, теперь и мы ошибаемся в рассуждениях об их судьбе?)
Малеевка наша!
Утром я явился по начальству, а потом был определен на «постой» в гостиницу «Москва», пристанище многих писателей: некоторые москвичи переселились из своих холодных квартир, как бы перешли на казарменное положение; здесь были размещены наши товарищи из оккупированных городов. Приезжавшие с фронта или вызванные по тем или иным делам из республик писатели тоже останавливались в гостинице. Привлекали и талоны на обед, полагавшиеся постояльцам.
Общее горе и общие тревоги притягивали, объединяли. Освободившись от дневных дел, искали друг друга по этажам, сходились у кого-нибудь из владельцев просторных номеров, а то и просто в холле. Необходимо было быть вместе, никогда, наверное, - ни до, ни после - не создавалось такое прочное братство писателей.
Кто был в гостинице «Москва» в тот январский вечер?
Хорошо помню работавшего на радио Виктора Гусева; заехавшего из своей фронтовой редакции, находившейся совсем рядом, на дачах на востоке за столицей, Алексея Суркова; белорусских патриархов Янку Купалу и Кондрата Крапиву; направлявшегося из тыла в тыл - к партизанам Ираклия Андроникова, его милых земляков Симона Чиковани, Гоглу Леонидзе; прибывших одновременно со мной из Воронежа Александра Корнейчука, Ванду Василевскую и Миколу Бажана (он разделил со мной номер на седьмом этаже). Крайний в коридоре номер люкс был оборудован под общежитие, там я застал всю эту братию, составляющую честь и гордость нашей литературы.
Делились новостями, воспоминаниями, читали друг другу стихи, о чем только не говорили. Главным было ощущение плеча - мы живы, мы вместе, мы рядом. Позвонил Фадеев, сказал, что скоро придет вместе с Петром Павленко. Они тут же появились, возбужденные, заговорщицки переглядывающиеся.
Фадеев провозгласил, что в семь часов вечера будет передаваться сводка Совинформбюро, которую советует слушать стоя. В чем дело? Потерпите, услышите.
Из черной картонной тарелки на стене пошла передача. Диктор Юрий Левитан (а для нас - Юра, и это делало передачу почти личным разговором) говорил со скрытым за официальностью ликованием о расширяющемся наступлении наших войск под Москвой, перечислял освобожденные населенные пункты. Фадеев весело подал команду - встать!
Диктор, как нам казалось, особенно торжественно прочитал: освобождены Старая Руза и Малеевка.
Малеевка в районе Старой Рузы - тогда один из немногих, если не единственный, подмосковный писательский дом отдыха - Дом творчества - любимая усадьба. Свободна Малеевка, освобождена!
Фадеев по-дирижерски взмахнул руками, и мы хором крикнули «Ура!», да так громко, что в коридор из соседних номеров выскочили постояльцы - генералы и священники: что случилось?
Общее горе и общие тревоги притягивали, объединяли. Освободившись от дневных дел, искали друг друга по этажам, сходились у кого-нибудь из владельцев просторных номеров, а то и просто в холле. Необходимо было быть вместе, никогда, наверное, - ни до, ни после - не создавалось такое прочное братство писателей.
Кто был в гостинице «Москва» в тот январский вечер?
Хорошо помню работавшего на радио Виктора Гусева; заехавшего из своей фронтовой редакции, находившейся совсем рядом, на дачах на востоке за столицей, Алексея Суркова; белорусских патриархов Янку Купалу и Кондрата Крапиву; направлявшегося из тыла в тыл - к партизанам Ираклия Андроникова, его милых земляков Симона Чиковани, Гоглу Леонидзе; прибывших одновременно со мной из Воронежа Александра Корнейчука, Ванду Василевскую и Миколу Бажана (он разделил со мной номер на седьмом этаже). Крайний в коридоре номер люкс был оборудован под общежитие, там я застал всю эту братию, составляющую честь и гордость нашей литературы.
Делились новостями, воспоминаниями, читали друг другу стихи, о чем только не говорили. Главным было ощущение плеча - мы живы, мы вместе, мы рядом. Позвонил Фадеев, сказал, что скоро придет вместе с Петром Павленко. Они тут же появились, возбужденные, заговорщицки переглядывающиеся.
Фадеев провозгласил, что в семь часов вечера будет передаваться сводка Совинформбюро, которую советует слушать стоя. В чем дело? Потерпите, услышите.
Из черной картонной тарелки на стене пошла передача. Диктор Юрий Левитан (а для нас - Юра, и это делало передачу почти личным разговором) говорил со скрытым за официальностью ликованием о расширяющемся наступлении наших войск под Москвой, перечислял освобожденные населенные пункты. Фадеев весело подал команду - встать!
Диктор, как нам казалось, особенно торжественно прочитал: освобождены Старая Руза и Малеевка.
Малеевка в районе Старой Рузы - тогда один из немногих, если не единственный, подмосковный писательский дом отдыха - Дом творчества - любимая усадьба. Свободна Малеевка, освобождена!
Фадеев по-дирижерски взмахнул руками, и мы хором крикнули «Ура!», да так громко, что в коридор из соседних номеров выскочили постояльцы - генералы и священники: что случилось?
«Молодая гвардия»
Приехавший на «мой» фронт в начале 1945 года Борис Горбатов рассказал, что Фадеев заканчивает роман о донбасских комсомольцах. Певец Донбасса, добродушный Борис, смеясь, рассказывал:
- Я устроил ему сцену ревности, но мы решили вопрос мирно, условились издать в едином томе мою «Семью Тараса» и его «Молодую гвардию».
Что это за «Молодая гвардия»? Уже было широко известно, что в шахтерском поселке Краснодон в период оккупации действовала подпольная комсомольская организация. После освобождения этих мест о юных героях писала «Комсомольская правда». Указом от 13 сентября 1943 года пятерым комсомольцам посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, а еще сорок пять награждены боевыми орденами.
Горбатов рассказывал тогда, что Фадеев по командировке ЦК комсомола отправился в Краснодон, поначалу думал, что ненадолго, но потом застрял там и, захваченный потрясающим материалом, там же, в Краснодоне, начал писать роман. Местные журналисты, горбатовские друзья-корешки, сообщили, что «старик» истратил все командировочные. Они тактично подкармливают его, не запасшегося продовольственными карточками.
Роман был написан за год и девять месяцев, еще до Дня Победы в периодике появились первые главы. Для всех нас этот срок просто фантастика. Предыдущий роман «Последний из удэге» закрепил за нашим товарищем репутацию самого медленно пишущего романиста: пока он сочинял, поднялся маленький, вымиравший удэгейский народ, и уже в пору было менять название романа.
По опыту своего участия в освободительных боях Красной Армии я знал, что о происходившем под оккупацией необходимо узнавать как можно скорее, после боя, идти по горячим следам, иначе многое можно упустить: мужчин мобилизуют, они растворяются в полках, уходящих на запад, предатели, если они не ушли с противником, постараются скрыться. Но и спешить опасно - есть и другая сторона дела. Если речь о подполье, то оно было многослойно законспирировано, были и наши люди, по разным соображениям не имевшие до поры до времени права открыть свое подлинное лицо.
Вероятно, столь скорая расшифровка деятельности подпольной организации в Краснодоне была случаем исключительным, а награждение через полгода после освобождения - первым таким массовым награждением подпольщиков.
Фадеев собирал материал и писал о юношах и девушках, среди которых уже, как сказано выше, было пять Героев Советского Союза, десятки награжденных орденами и медалями партизан Великой Отечественной войны. Герои романа уже имели звание Героев...
Большинство было награждено посмертно, но получили награды и спасшиеся чудом...
Роман «Молодая гвардия» писался тогда, когда было известно главное, но далеко не все.
Как поэт, пишущий теперь и прозу - и только документальную, должен признаться, что этот жанр таит в себе немало опасностей. Сколько бы мы ни утешали себя заверениями, что история, на наше счастье, создается сегодня, - все равно должны отстояться события и пройти проверку факты. Изменяется с бегом лет и взгляд на происходившее, обнаруживаются новые документы.
Фадеев писал свой роман, по-писательски проникая в прекрасную картину мужества советской юности, когда работу свою далеко не закончили не только историки, но и военные следователи: их поиски документов и людей растянулись на долгие годы.
Теперь уж поздно обсуждать, правомерно ли было использование в романе имен действующих лиц в трех вариантах:
1) подлинные имена и фамилии краснодонцев;
2) слегка измененные, как бы искаженные фамилии, под которыми легко угадывались прототипы;
3) фамилии персонажей, изобретенные автором, как это обычно бывает в романах.
Можно вспомнить опыт Льва Толстого, написавшего портреты подлинных военачальников, а рядом с ними Андрея Болконского, в котором мы без труда узнавали князя Волконского... Но был и созданный великим писателем Каратаев, которому назидательно было придано имя Платон.
Толстой смотрел на героев «Войны и мира» через весь девятнадцатый век, а Фадеев на героев «Молодой гвардии» лишь через сорок третий и сорок четвертый годы следующего века.
Военный трибунал, начавший следствие сразу же после освобождения Краснодона, захватил лишь некоторых палачей, учинивших дикую расправу над молодогвардейцами. Один из предателей, силясь выгородить себя и скрыть истину, дал ложное показание - будто организацию под пыткой выдал тот молодой человек, который был комиссаром «Молодой гвардии», - Виктор Третьякевич.
Ознакомленный с показаниями гитлеровского холуя, Фадеев поверил, но, пожалуй, не до конца. Ведь рисуя образ предателя, дал ему вымышленное имя - Евгений Стахович. По схожести окончания фамилий и по месту, отведенному Стаховичу в сюжете, причастные к событиям люди, да и жители Краснодона узнавали в фадеевском Стаховиче черты знакомого молодого человека и удивлялись: неужели это изображен он, тот самый, которого так любили товарищи?
В 1946 году я привез из Группы советских оккупационных войск в Германии весть, которую необходимо было сообщить Фадееву.
Когда я по телефону сказал Фадееву, что имею новости, касающиеся одного из действующих лиц его романа, то почувствовал, что Александр Александрович, заскучав, не очень жаждет встречи со мной. Я принял это на свой счет, долго терзался, гадал, почему он охладел ко мне - ведь давно не виделись, а расстались по-братски.
Я тогда не знал, что роман «Молодая гвардия», которым зачитывалась буквально вся страна, по-разному воспринят в Краснодоне. Я и сейчас не знаю подробностей, но сохранилось красноречивое свидетельство - ответ Александра Александровича родителям погибших краснодонцев:
«Я писал не подлинную историю молодогвардейцев, а роман, который не только допускает, а даже предполагает художественный вымысел. Потому ни вы, ни родители других молодогвардейцев не должны требовать от меня абсолютной точности».
Не очень приятное для автора объяснение...
Теперь мне ясно, почему при телефонном разговоре я почувствовал отчуждение.
А весть, привезенная мною, была такова: среди военных журналистов и политработников распространился рассказ о том, что один из фронтовых офицеров - брат краснодонца, выведенного Фадеевым под именем Стаховича, прочитав роман, добился долгосрочного отпуска и отправился на родину в Донбасс. Он не мог поверить, что его брат - прототип Стаховича - предатель. Он сам повел расследование и даже раскопки. Собранные данные свидетельствуют, что Евгений был одним из руководителей организации и был замучен и расстрелян первым в застенках гестапо.
Фадеев слушал меня напряженно, сурово хмурился. Он только сказал: «Он не должен принимать вымышленного персонажа за своего брата. Неужели это не ясно?»
Нет, тогда это не было ясно.
А правота старшего брата утвердилась окончательно через пятнадцать лет, когда был пойман, разоблачен и судим один из главных палачей, лютовавших в Краснодоне. Он и новые обнаруженные в ходе расследования документы выявили и назвали подлинного предателя.
В 1960 году Виктор Третьякевич был посмертно удостоен ордена Отечественной войны I степени. Мы не знаем, как бы встретил это известие Фадеев. Но в том, что образ Стаховича терзал его душу, можно не сомневаться.
А вскоре пришли новые испытания, связанные с романом.
Ближайший друг Фадеева Сергей Герасимов поставил (и поныне я считаю его замечательным) фильм по книге. Сталин, просмотрев картину, остался недоволен. По его мнению, кино выявило недостатки романа.
Вот что было сказано в редакционной статье газеты «Правда» от 3 декабря 1947 года:
«Из романа выпало самое главное, что характеризует жизнь, рост, работу комсомола - это руководящая, воспитательная работа партии, партийной организации. Партийная организация, по сути дела, целиком выпала из романа А. Фадеева. Автор не сумел проникнуть в жизнь и работу партийной организации, изучить ее и достойно показать в романе...»
Справедлива ли критика, больше похожая на обвинительное заключение? Я знал литератора, писавшего ту редакционную статью. Он был маленький человек, всегда старавшийся подхватить замечание или высказывание Сталина, придать словам категоричность и директивность. Не знаю, нравилась ли Сталину интерпретация его слов, но он молчал, не возражал и, как мне казалось, с легкой иронией ждал, как будут развиваться события и осуществляться указания великого, гениального и т. д.
Фадеев слепо верил Сталину, верил больше, чем себе (это строка из стихов Исаковского!), считал его суждения о литературе беспрекословными, директивными. В ряде случаев Сталин тонко улавливал значимость той или иной книги, новизну проблем. Но так бывало не всегда, а возразить Сталину по поводу литературных оценок Фадеев не умел, иногда лишь пытался смягчить удар (но это касалось других писателей, себя он защищать не смел).
Однако события и эпизоды тех сложных времен из сегодняшнего дня видятся мне не столь прямолинейно. Вспоминая и сопоставляя факты, прихожу к мысли, что неожиданно и парадоксально высказываясь о литературе, Сталин искал возражений, льстецов звал к дискуссии, внутренне посмеиваясь над окружавшими его поддакивающими угодниками...
По убеждению Сталина борьба молодогвардейцев была неорганизованной (в изображении Сергея Герасимова), а значит, фильм проявил недостатки романа. Это мнение Сталина основывалось на его взглядах на партизанскую борьбу как дело, непременно подкрепленное организационно: партизанские отряды, оставленные или заброшенные на оккупированную территорию, - специально подготовленная заранее сеть подполья. Нигде в его речах и приказах не найдете такого понятия, как движение сопротивления, применительно к нашей стране.
А ведь все очарование краснодонской эпопеи (если можно так выразиться) в том и таилось, что и в условиях, когда подготовленная сеть подполья оказалась парализованной и разгромленной, выращенные и воспитанные партией юноши и девушки, почти дети, развернули боевые действия, ощущали партийное руководство нутром. Их совесть действовала синхронно с указаниями партии.
Фадеев видел в их героизме победу партии. Работая в воспаленном темпе над романом, он чувствовал себя участником тогда еще продолжавшейся битвы с фашизмом.
Как он воспринял критику?
Выступления Фадеева с трибун и откровенные ночные беседы с товарищами были в единстве: если Сталин говорит, что я чего-то не сделал, я должен сделать. Наверное, я был слишком увлечен, писал «Молодую гвардию» поспешно. Вот «Правда» утверждает: «...большевики-подпольщики, методы их работы показаны в романе не только не полно, но вопиюще неверно».
Всего правильней было бы сесть за другой роман, но Фадеев, как бы загипнотизированный мнением Сталина, засел за переработку всем известного произведения.
Теперь роман издается только в переработанном варианте, вряд ли читатель раскопает издание тридцатилетней давности, чтобы сравнить, как написалось в сорок четвертом и сорок пятом, а как потом в пятидесятом. Но я такую работу проделал и могу сказать, что писатель не испортил свой замечательный роман. Образы коммунистов живые, написаны с любовью, с проникновением в характеры.
А все-таки трагический отсвет послевоенного времени присутствует теперь на страницах романа. И на судьбе его автора - ведь был нанесен незаслуженный удар по его романтическому увлечению новым поколением людей, ради которых и за чье будущее шел он под пули в уссурийской тайге и по кронштадтскому льду.
В 1950 году поэту Александру Прокофьеву исполнилось 50 лет, он пригласил Фадеева и меня на юбилей, и мы поехали в Ленинград в одном купе «Красной стрелы», а потом поселились в одном номере гостиницы «Астория». Фадеев сказал, что не хочет быть один, просит составить компанию.
Новая «Молодая гвардия» только недавно была написана, Фадеев не мог не говорить о ней, уверял меня и себя, что роман стал лучше. Но нервы его были в напряженном состоянии. Он не спал ночами, все говорил, говорил. Рассказывал много о Сталине и в минуту особой откровенности поведал, что в 1939 году, будучи вместе с Петром Павленко «наверху» в связи с уже упомянутым мною готовившимся награждением писателей, обратил внимание Сталина на Лаврентия Берию, на его бесчеловечность. Пользы это не принесло, а Берия узнал о разговоре и вот уже более десяти лет выискивает возможность отомстить, подлавливает и провоцирует его и Павленко, пытается очернить их в глазах Сталина.
На юбилее Прокофьева Фадеев, как и раньше бывало, пел за столом народные песни, звонко смеялся, читал свое любимое стихотворение Бараташвили в переводе Пастернака «Синий цвет». Однако мне кажется, что в послевоенные годы - их оставалось для него шесть, я ни разу не видел его спокойным; наоборот, в нем росла, как опухоль, тревога, если не страх. Врачи припугивали его другой опухолью, циррозом печени (диагноз не подтвердился), но я говорю о душевном состоянии.
- Я устроил ему сцену ревности, но мы решили вопрос мирно, условились издать в едином томе мою «Семью Тараса» и его «Молодую гвардию».
Что это за «Молодая гвардия»? Уже было широко известно, что в шахтерском поселке Краснодон в период оккупации действовала подпольная комсомольская организация. После освобождения этих мест о юных героях писала «Комсомольская правда». Указом от 13 сентября 1943 года пятерым комсомольцам посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, а еще сорок пять награждены боевыми орденами.
Горбатов рассказывал тогда, что Фадеев по командировке ЦК комсомола отправился в Краснодон, поначалу думал, что ненадолго, но потом застрял там и, захваченный потрясающим материалом, там же, в Краснодоне, начал писать роман. Местные журналисты, горбатовские друзья-корешки, сообщили, что «старик» истратил все командировочные. Они тактично подкармливают его, не запасшегося продовольственными карточками.
Роман был написан за год и девять месяцев, еще до Дня Победы в периодике появились первые главы. Для всех нас этот срок просто фантастика. Предыдущий роман «Последний из удэге» закрепил за нашим товарищем репутацию самого медленно пишущего романиста: пока он сочинял, поднялся маленький, вымиравший удэгейский народ, и уже в пору было менять название романа.
По опыту своего участия в освободительных боях Красной Армии я знал, что о происходившем под оккупацией необходимо узнавать как можно скорее, после боя, идти по горячим следам, иначе многое можно упустить: мужчин мобилизуют, они растворяются в полках, уходящих на запад, предатели, если они не ушли с противником, постараются скрыться. Но и спешить опасно - есть и другая сторона дела. Если речь о подполье, то оно было многослойно законспирировано, были и наши люди, по разным соображениям не имевшие до поры до времени права открыть свое подлинное лицо.
Вероятно, столь скорая расшифровка деятельности подпольной организации в Краснодоне была случаем исключительным, а награждение через полгода после освобождения - первым таким массовым награждением подпольщиков.
Фадеев собирал материал и писал о юношах и девушках, среди которых уже, как сказано выше, было пять Героев Советского Союза, десятки награжденных орденами и медалями партизан Великой Отечественной войны. Герои романа уже имели звание Героев...
Большинство было награждено посмертно, но получили награды и спасшиеся чудом...
Роман «Молодая гвардия» писался тогда, когда было известно главное, но далеко не все.
Как поэт, пишущий теперь и прозу - и только документальную, должен признаться, что этот жанр таит в себе немало опасностей. Сколько бы мы ни утешали себя заверениями, что история, на наше счастье, создается сегодня, - все равно должны отстояться события и пройти проверку факты. Изменяется с бегом лет и взгляд на происходившее, обнаруживаются новые документы.
Фадеев писал свой роман, по-писательски проникая в прекрасную картину мужества советской юности, когда работу свою далеко не закончили не только историки, но и военные следователи: их поиски документов и людей растянулись на долгие годы.
Теперь уж поздно обсуждать, правомерно ли было использование в романе имен действующих лиц в трех вариантах:
1) подлинные имена и фамилии краснодонцев;
2) слегка измененные, как бы искаженные фамилии, под которыми легко угадывались прототипы;
3) фамилии персонажей, изобретенные автором, как это обычно бывает в романах.
Можно вспомнить опыт Льва Толстого, написавшего портреты подлинных военачальников, а рядом с ними Андрея Болконского, в котором мы без труда узнавали князя Волконского... Но был и созданный великим писателем Каратаев, которому назидательно было придано имя Платон.
Толстой смотрел на героев «Войны и мира» через весь девятнадцатый век, а Фадеев на героев «Молодой гвардии» лишь через сорок третий и сорок четвертый годы следующего века.
Военный трибунал, начавший следствие сразу же после освобождения Краснодона, захватил лишь некоторых палачей, учинивших дикую расправу над молодогвардейцами. Один из предателей, силясь выгородить себя и скрыть истину, дал ложное показание - будто организацию под пыткой выдал тот молодой человек, который был комиссаром «Молодой гвардии», - Виктор Третьякевич.
Ознакомленный с показаниями гитлеровского холуя, Фадеев поверил, но, пожалуй, не до конца. Ведь рисуя образ предателя, дал ему вымышленное имя - Евгений Стахович. По схожести окончания фамилий и по месту, отведенному Стаховичу в сюжете, причастные к событиям люди, да и жители Краснодона узнавали в фадеевском Стаховиче черты знакомого молодого человека и удивлялись: неужели это изображен он, тот самый, которого так любили товарищи?
В 1946 году я привез из Группы советских оккупационных войск в Германии весть, которую необходимо было сообщить Фадееву.
Когда я по телефону сказал Фадееву, что имею новости, касающиеся одного из действующих лиц его романа, то почувствовал, что Александр Александрович, заскучав, не очень жаждет встречи со мной. Я принял это на свой счет, долго терзался, гадал, почему он охладел ко мне - ведь давно не виделись, а расстались по-братски.
Я тогда не знал, что роман «Молодая гвардия», которым зачитывалась буквально вся страна, по-разному воспринят в Краснодоне. Я и сейчас не знаю подробностей, но сохранилось красноречивое свидетельство - ответ Александра Александровича родителям погибших краснодонцев:
«Я писал не подлинную историю молодогвардейцев, а роман, который не только допускает, а даже предполагает художественный вымысел. Потому ни вы, ни родители других молодогвардейцев не должны требовать от меня абсолютной точности».
Не очень приятное для автора объяснение...
Теперь мне ясно, почему при телефонном разговоре я почувствовал отчуждение.
А весть, привезенная мною, была такова: среди военных журналистов и политработников распространился рассказ о том, что один из фронтовых офицеров - брат краснодонца, выведенного Фадеевым под именем Стаховича, прочитав роман, добился долгосрочного отпуска и отправился на родину в Донбасс. Он не мог поверить, что его брат - прототип Стаховича - предатель. Он сам повел расследование и даже раскопки. Собранные данные свидетельствуют, что Евгений был одним из руководителей организации и был замучен и расстрелян первым в застенках гестапо.
Фадеев слушал меня напряженно, сурово хмурился. Он только сказал: «Он не должен принимать вымышленного персонажа за своего брата. Неужели это не ясно?»
Нет, тогда это не было ясно.
А правота старшего брата утвердилась окончательно через пятнадцать лет, когда был пойман, разоблачен и судим один из главных палачей, лютовавших в Краснодоне. Он и новые обнаруженные в ходе расследования документы выявили и назвали подлинного предателя.
В 1960 году Виктор Третьякевич был посмертно удостоен ордена Отечественной войны I степени. Мы не знаем, как бы встретил это известие Фадеев. Но в том, что образ Стаховича терзал его душу, можно не сомневаться.
А вскоре пришли новые испытания, связанные с романом.
Ближайший друг Фадеева Сергей Герасимов поставил (и поныне я считаю его замечательным) фильм по книге. Сталин, просмотрев картину, остался недоволен. По его мнению, кино выявило недостатки романа.
Вот что было сказано в редакционной статье газеты «Правда» от 3 декабря 1947 года:
«Из романа выпало самое главное, что характеризует жизнь, рост, работу комсомола - это руководящая, воспитательная работа партии, партийной организации. Партийная организация, по сути дела, целиком выпала из романа А. Фадеева. Автор не сумел проникнуть в жизнь и работу партийной организации, изучить ее и достойно показать в романе...»
Справедлива ли критика, больше похожая на обвинительное заключение? Я знал литератора, писавшего ту редакционную статью. Он был маленький человек, всегда старавшийся подхватить замечание или высказывание Сталина, придать словам категоричность и директивность. Не знаю, нравилась ли Сталину интерпретация его слов, но он молчал, не возражал и, как мне казалось, с легкой иронией ждал, как будут развиваться события и осуществляться указания великого, гениального и т. д.
Фадеев слепо верил Сталину, верил больше, чем себе (это строка из стихов Исаковского!), считал его суждения о литературе беспрекословными, директивными. В ряде случаев Сталин тонко улавливал значимость той или иной книги, новизну проблем. Но так бывало не всегда, а возразить Сталину по поводу литературных оценок Фадеев не умел, иногда лишь пытался смягчить удар (но это касалось других писателей, себя он защищать не смел).
Однако события и эпизоды тех сложных времен из сегодняшнего дня видятся мне не столь прямолинейно. Вспоминая и сопоставляя факты, прихожу к мысли, что неожиданно и парадоксально высказываясь о литературе, Сталин искал возражений, льстецов звал к дискуссии, внутренне посмеиваясь над окружавшими его поддакивающими угодниками...
По убеждению Сталина борьба молодогвардейцев была неорганизованной (в изображении Сергея Герасимова), а значит, фильм проявил недостатки романа. Это мнение Сталина основывалось на его взглядах на партизанскую борьбу как дело, непременно подкрепленное организационно: партизанские отряды, оставленные или заброшенные на оккупированную территорию, - специально подготовленная заранее сеть подполья. Нигде в его речах и приказах не найдете такого понятия, как движение сопротивления, применительно к нашей стране.
А ведь все очарование краснодонской эпопеи (если можно так выразиться) в том и таилось, что и в условиях, когда подготовленная сеть подполья оказалась парализованной и разгромленной, выращенные и воспитанные партией юноши и девушки, почти дети, развернули боевые действия, ощущали партийное руководство нутром. Их совесть действовала синхронно с указаниями партии.
Фадеев видел в их героизме победу партии. Работая в воспаленном темпе над романом, он чувствовал себя участником тогда еще продолжавшейся битвы с фашизмом.
Как он воспринял критику?
Выступления Фадеева с трибун и откровенные ночные беседы с товарищами были в единстве: если Сталин говорит, что я чего-то не сделал, я должен сделать. Наверное, я был слишком увлечен, писал «Молодую гвардию» поспешно. Вот «Правда» утверждает: «...большевики-подпольщики, методы их работы показаны в романе не только не полно, но вопиюще неверно».
Всего правильней было бы сесть за другой роман, но Фадеев, как бы загипнотизированный мнением Сталина, засел за переработку всем известного произведения.
Теперь роман издается только в переработанном варианте, вряд ли читатель раскопает издание тридцатилетней давности, чтобы сравнить, как написалось в сорок четвертом и сорок пятом, а как потом в пятидесятом. Но я такую работу проделал и могу сказать, что писатель не испортил свой замечательный роман. Образы коммунистов живые, написаны с любовью, с проникновением в характеры.
А все-таки трагический отсвет послевоенного времени присутствует теперь на страницах романа. И на судьбе его автора - ведь был нанесен незаслуженный удар по его романтическому увлечению новым поколением людей, ради которых и за чье будущее шел он под пули в уссурийской тайге и по кронштадтскому льду.
В 1950 году поэту Александру Прокофьеву исполнилось 50 лет, он пригласил Фадеева и меня на юбилей, и мы поехали в Ленинград в одном купе «Красной стрелы», а потом поселились в одном номере гостиницы «Астория». Фадеев сказал, что не хочет быть один, просит составить компанию.
Новая «Молодая гвардия» только недавно была написана, Фадеев не мог не говорить о ней, уверял меня и себя, что роман стал лучше. Но нервы его были в напряженном состоянии. Он не спал ночами, все говорил, говорил. Рассказывал много о Сталине и в минуту особой откровенности поведал, что в 1939 году, будучи вместе с Петром Павленко «наверху» в связи с уже упомянутым мною готовившимся награждением писателей, обратил внимание Сталина на Лаврентия Берию, на его бесчеловечность. Пользы это не принесло, а Берия узнал о разговоре и вот уже более десяти лет выискивает возможность отомстить, подлавливает и провоцирует его и Павленко, пытается очернить их в глазах Сталина.
На юбилее Прокофьева Фадеев, как и раньше бывало, пел за столом народные песни, звонко смеялся, читал свое любимое стихотворение Бараташвили в переводе Пастернака «Синий цвет». Однако мне кажется, что в послевоенные годы - их оставалось для него шесть, я ни разу не видел его спокойным; наоборот, в нем росла, как опухоль, тревога, если не страх. Врачи припугивали его другой опухолью, циррозом печени (диагноз не подтвердился), но я говорю о душевном состоянии.
Последняя встреча
Весной 1956 года секретарь Фадеева Валентина Зарахани сказала мне, что Фадеев хочет со мной повидаться, он почти безвыездно живет на даче в Переделкине, приезжай, когда сможешь.
Я помчался сразу и застал Фадеева за письменным столом. Он легко поднялся и сказал: «Тургенев утверждает, что русский писатель пуще всего любит, когда его отрывают от работы».
Мне уже приходилось слышать от Фадеева эту шутку, которую принимал он всерьез. И настроение у него было, скажем прямо, сумеречное. Врачи твердят - цирроз печени усиливается. Что еще хуже - работа над романом «Черная металлургия», начатая тем же штурмовым порывом, что и «Молодая гвардия», зашла в тупик.
На тему «навел» писателя один из руководителей нашей тяжелой промышленности, старый друг, вместе учились в Горной академии когда-то, известный государственный деятель Иван Тевосян. По его совету Фадеев ездил в Челябинск, гостевал в Магнитогорске на квартире у одного знатного сталевара и уже восторженно смотрел на него, как на героя будущего романа.
Сталевар, кстати, поддерживаемый министром Тевосяном, спорил со своими товарищами и начальниками, настаивал на новом, им изобретенном способе варки стали. Конфликт старого и нового, заводской спор и должен был лечь в основу литературного конфликта. Когда уже были с большим трудом и скрипом, с огромной затратой душевных сил писателя сочинены главы, касающиеся самой острой металлургической проблемы, в действительности выяснилось, что старое - не старое, а новое - не новое, что и сталевар не прав, и Тевосян не то, что следует, поддерживает.
- Понимаешь, значит, - говорил Фадеев, - переменить позицию на производстве хоть и непросто, но можно, а как быть с концепцией романа? Ее не переменишь, на обратные рельсы не поставишь. Роман надо кончать.
- Заканчивать? - в недоумении, но с надеждой спросил я.
- Мне не до игры словами. Роман рухнул, его надо положить, как говорят киношники, на полку.
Я подумал о том, что если сюжетную линию с предательством Евгения Стаховича пришлось бы перестраивать и отдавать роль руководителя «Молодой гвардии» Виктору Третьякевичу, трудно пришлось бы автору. Но я знал (и не хотел рассказывать Фадееву), что в Краснодоне борьба за честь Третьякевича продолжается и нарастает, сколько ни твердил бы автор, что роман есть роман и нельзя требовать от него документальности. Фадеев не мог этого не чувствовать, его тончайшая нервная сеть, конечно, принимала импульсы из Донбасса. А разговор он повел о «Последнем из удэге», о том, что нельзя писать роман более четверти века, что теперь непонятно, как быть. Надо снова ехать на Дальний Восток, да как-то не получается.
Почувствовав, что утопает в огорчениях, Фадеев перевел разговор на другую тему, волновавшую нас обоих. Движение сторонников мира видело в Фадееве одного из своих «закоперщиков» (любимое фадеевское слово), и он очень дорожил своей причастностью к этой, набирающей силу организации.
Движение выступило как народное, когда сотни миллионов человек на земном шаре подписывали Стокгольмское воззвание - могучий призыв к миру, кстати, любимое детище Фадеева. При последней встрече он с нежностью вспоминал тот малый листок бумаги, всего несколько строк, написанных от руки, который он нянчил на ладони, вез в кармане пиджака, предложил с трибуны в Стокгольме весной 1950 года, и уже там оно, как клятва, прозвучало на многих, а вскоре, наверное, вообще на всех языках земли.
Я рассказал Александру Александровичу, как собирал подписи под Стокгольмским воззванием здесь, в Переделкине.
Впрочем, эту историю не грешно и сегодня рассказать.
Я поехал в Переделкино с подготовленным листом для сбора подписей, сверху листа был напечатан текст Стокгольмского воззвания. Я побывал у Ильи Сельвинского, Николая Вирты, Мариэтты Шагинян, Бориса Ромашова, Леонида Соболева, Валентина Катаева, Вениамина Каверина, Николая Тихонова (он уже ставил свою подпись в Стокгольме одним из первых, но еще раз вывел свой красивый автограф), Всеволода Иванова. Лист получился прямо-таки музейный - цвет литературы!
Остались «неохваченными» Борис Пастернак и Константин Федин.
Захожу к Пастернаку. Он пробежал глазами воззвание и подписи и сказал, немного растягивая слова:
- Я коллективных писем не подписываю.
Ошарашенный, я что-то бормотал, но не переубедил Бориса Леонидовича и, неловко пятясь, покинул дачу и поплелся к Федину.
- Что ты такой растерянный? - спросил меня Федин, расписываясь сбоку страницы.
- Пастернак отказался подписывать!
- Невелика беда, все образуется, - сказал Федин и склонился над пишущей машинкой. Он вставил чистый лист и перепечатал вверху Стокгольмское воззвание, заговорщицки сверкнул своими стальными глазами и позвал меня вместе пойти к Пастернаку.
Борис Леонидович удивился моему возвращению, да и я чувствовал себя неловко (что называется, тушевался).
Федин царственным жестом расстелил перед Пастернаком свой отстуканный только что на машинке лист с воззванием, и Борис Леонидович, улыбнувшись, его подписал.
- Прости, Боря, мы не останемся на чаепитие, - галантно заявил Константин Александрович, хотя нас никто не приглашал.
Федин вручил мне лист, я положил его в папку, где уже грозили поджигателям войны все знатные дачники Переделкина. Фадеев захохотал:
- Я всегда знал, что Федин - психолог, но он превзошел всех нас. Как он великолепно понял характер и настроение Пастернака! От упрямства Бори дело мира только выиграло...
Фадеев любил Пастернака и всегда старался защитить его от нападок.
Я испытываю некоторую неловкость, приводя прямую речь человека, с которым уже не согласуешь цитаты. Нахожусь я в таком возрасте, что и свидетелей наших встреч и бесед нету - они стали памятниками, улицами, теплоходами.
Прошу читателя поверить, что стараюсь быть точным в своих воспоминаниях, ничего не прибавлять и не придумывать.
Сейчас мне кажется, что моя последняя беседа с Фадеевым на переделкинской даче была подведением итогов, была горестно-значительной, хотя трагический исход его жизни невольно придает такую окраску и особую тяжесть каждому слову и даже молчанию.
Фадеев не раз оказывался как бы неловким «учеником чародея», духи, выпущенные из бутылки, становились неуправляемы. Он привел этот образ в связи с вспомненной тогда нами кампанией борьбы с космополитизмом. Фадеев корил себя за жестокость к друзьям и мягкость по отношению к недобросовестным людям, литературным самоснабженцам, спешащим примазаться и опошлить любое важное дело.
Нет, себе он тоже не давал поблажек...
Я покинул Переделкино со стиснутым сердцем, не зная, куда себя деть, отправился в расположенный неподалеку поселок Внуково - на дачу.
А тринадцатого мая - день был солнечный, совсем летний - в калитку постучал неизвестный молодой человек и сказал только:
- Я из Переделкина, там несчастье с Фадеевым.
Он ничего толком не мог объяснить. Я побежал к своему соседу - Алексею Суркову, выкатил машину, мы помчались в Переделкино.
...Фадеев лежал на широкой кровати, откинув руку, из которой только что - так казалось - выпал наган, вороненый и старый, наверное, сохранившийся от гражданской войны. Белизна обнаженных плеч, бледность лица и седина - все как бы превращалось в мрамор. На тумбочке лежал конверт - письмо было адресовано не нам, очень тянуло его прочитать, но мы с Алексеем не решились.
Смерть таинственна, даже тогда, когда называется естественной. Я много убитых видел на полях войны, Фадеев показался мне одним из них или таким же, как они.
Мы с Алексеем Сурковым сбили слезы со щек и поехали в Москву на моей старенькой «Победе». Вид у нас был совсем не городской - рубашки навыпуск, сандалии на босу ногу, но на заезд домой и переодевание не было времени: мы спешили собраться с товарищами в Союзе писателей, чтобы коллективно сочинить некролог и успеть отвезти его для опубликования в завтрашних газетах. Всю дорогу мы с Алексеем Александровичем подбирали самые глубинные душевные мысли для последнего слова. Но, приехав на улицу Воровского, узнали, что опоздали. Некролог - жесткий и краткий - кем-то уже был написан и передан в печать...
Я помчался сразу и застал Фадеева за письменным столом. Он легко поднялся и сказал: «Тургенев утверждает, что русский писатель пуще всего любит, когда его отрывают от работы».
Мне уже приходилось слышать от Фадеева эту шутку, которую принимал он всерьез. И настроение у него было, скажем прямо, сумеречное. Врачи твердят - цирроз печени усиливается. Что еще хуже - работа над романом «Черная металлургия», начатая тем же штурмовым порывом, что и «Молодая гвардия», зашла в тупик.
На тему «навел» писателя один из руководителей нашей тяжелой промышленности, старый друг, вместе учились в Горной академии когда-то, известный государственный деятель Иван Тевосян. По его совету Фадеев ездил в Челябинск, гостевал в Магнитогорске на квартире у одного знатного сталевара и уже восторженно смотрел на него, как на героя будущего романа.
Сталевар, кстати, поддерживаемый министром Тевосяном, спорил со своими товарищами и начальниками, настаивал на новом, им изобретенном способе варки стали. Конфликт старого и нового, заводской спор и должен был лечь в основу литературного конфликта. Когда уже были с большим трудом и скрипом, с огромной затратой душевных сил писателя сочинены главы, касающиеся самой острой металлургической проблемы, в действительности выяснилось, что старое - не старое, а новое - не новое, что и сталевар не прав, и Тевосян не то, что следует, поддерживает.
- Понимаешь, значит, - говорил Фадеев, - переменить позицию на производстве хоть и непросто, но можно, а как быть с концепцией романа? Ее не переменишь, на обратные рельсы не поставишь. Роман надо кончать.
- Заканчивать? - в недоумении, но с надеждой спросил я.
- Мне не до игры словами. Роман рухнул, его надо положить, как говорят киношники, на полку.
Я подумал о том, что если сюжетную линию с предательством Евгения Стаховича пришлось бы перестраивать и отдавать роль руководителя «Молодой гвардии» Виктору Третьякевичу, трудно пришлось бы автору. Но я знал (и не хотел рассказывать Фадееву), что в Краснодоне борьба за честь Третьякевича продолжается и нарастает, сколько ни твердил бы автор, что роман есть роман и нельзя требовать от него документальности. Фадеев не мог этого не чувствовать, его тончайшая нервная сеть, конечно, принимала импульсы из Донбасса. А разговор он повел о «Последнем из удэге», о том, что нельзя писать роман более четверти века, что теперь непонятно, как быть. Надо снова ехать на Дальний Восток, да как-то не получается.
Почувствовав, что утопает в огорчениях, Фадеев перевел разговор на другую тему, волновавшую нас обоих. Движение сторонников мира видело в Фадееве одного из своих «закоперщиков» (любимое фадеевское слово), и он очень дорожил своей причастностью к этой, набирающей силу организации.
Движение выступило как народное, когда сотни миллионов человек на земном шаре подписывали Стокгольмское воззвание - могучий призыв к миру, кстати, любимое детище Фадеева. При последней встрече он с нежностью вспоминал тот малый листок бумаги, всего несколько строк, написанных от руки, который он нянчил на ладони, вез в кармане пиджака, предложил с трибуны в Стокгольме весной 1950 года, и уже там оно, как клятва, прозвучало на многих, а вскоре, наверное, вообще на всех языках земли.
Я рассказал Александру Александровичу, как собирал подписи под Стокгольмским воззванием здесь, в Переделкине.
Впрочем, эту историю не грешно и сегодня рассказать.
Я поехал в Переделкино с подготовленным листом для сбора подписей, сверху листа был напечатан текст Стокгольмского воззвания. Я побывал у Ильи Сельвинского, Николая Вирты, Мариэтты Шагинян, Бориса Ромашова, Леонида Соболева, Валентина Катаева, Вениамина Каверина, Николая Тихонова (он уже ставил свою подпись в Стокгольме одним из первых, но еще раз вывел свой красивый автограф), Всеволода Иванова. Лист получился прямо-таки музейный - цвет литературы!
Остались «неохваченными» Борис Пастернак и Константин Федин.
Захожу к Пастернаку. Он пробежал глазами воззвание и подписи и сказал, немного растягивая слова:
- Я коллективных писем не подписываю.
Ошарашенный, я что-то бормотал, но не переубедил Бориса Леонидовича и, неловко пятясь, покинул дачу и поплелся к Федину.
- Что ты такой растерянный? - спросил меня Федин, расписываясь сбоку страницы.
- Пастернак отказался подписывать!
- Невелика беда, все образуется, - сказал Федин и склонился над пишущей машинкой. Он вставил чистый лист и перепечатал вверху Стокгольмское воззвание, заговорщицки сверкнул своими стальными глазами и позвал меня вместе пойти к Пастернаку.
Борис Леонидович удивился моему возвращению, да и я чувствовал себя неловко (что называется, тушевался).
Федин царственным жестом расстелил перед Пастернаком свой отстуканный только что на машинке лист с воззванием, и Борис Леонидович, улыбнувшись, его подписал.
- Прости, Боря, мы не останемся на чаепитие, - галантно заявил Константин Александрович, хотя нас никто не приглашал.
Федин вручил мне лист, я положил его в папку, где уже грозили поджигателям войны все знатные дачники Переделкина. Фадеев захохотал:
- Я всегда знал, что Федин - психолог, но он превзошел всех нас. Как он великолепно понял характер и настроение Пастернака! От упрямства Бори дело мира только выиграло...
Фадеев любил Пастернака и всегда старался защитить его от нападок.
Я испытываю некоторую неловкость, приводя прямую речь человека, с которым уже не согласуешь цитаты. Нахожусь я в таком возрасте, что и свидетелей наших встреч и бесед нету - они стали памятниками, улицами, теплоходами.
Прошу читателя поверить, что стараюсь быть точным в своих воспоминаниях, ничего не прибавлять и не придумывать.
Сейчас мне кажется, что моя последняя беседа с Фадеевым на переделкинской даче была подведением итогов, была горестно-значительной, хотя трагический исход его жизни невольно придает такую окраску и особую тяжесть каждому слову и даже молчанию.
Фадеев не раз оказывался как бы неловким «учеником чародея», духи, выпущенные из бутылки, становились неуправляемы. Он привел этот образ в связи с вспомненной тогда нами кампанией борьбы с космополитизмом. Фадеев корил себя за жестокость к друзьям и мягкость по отношению к недобросовестным людям, литературным самоснабженцам, спешащим примазаться и опошлить любое важное дело.
Нет, себе он тоже не давал поблажек...
Я покинул Переделкино со стиснутым сердцем, не зная, куда себя деть, отправился в расположенный неподалеку поселок Внуково - на дачу.
А тринадцатого мая - день был солнечный, совсем летний - в калитку постучал неизвестный молодой человек и сказал только:
- Я из Переделкина, там несчастье с Фадеевым.
Он ничего толком не мог объяснить. Я побежал к своему соседу - Алексею Суркову, выкатил машину, мы помчались в Переделкино.
...Фадеев лежал на широкой кровати, откинув руку, из которой только что - так казалось - выпал наган, вороненый и старый, наверное, сохранившийся от гражданской войны. Белизна обнаженных плеч, бледность лица и седина - все как бы превращалось в мрамор. На тумбочке лежал конверт - письмо было адресовано не нам, очень тянуло его прочитать, но мы с Алексеем не решились.
Смерть таинственна, даже тогда, когда называется естественной. Я много убитых видел на полях войны, Фадеев показался мне одним из них или таким же, как они.
Мы с Алексеем Сурковым сбили слезы со щек и поехали в Москву на моей старенькой «Победе». Вид у нас был совсем не городской - рубашки навыпуск, сандалии на босу ногу, но на заезд домой и переодевание не было времени: мы спешили собраться с товарищами в Союзе писателей, чтобы коллективно сочинить некролог и успеть отвезти его для опубликования в завтрашних газетах. Всю дорогу мы с Алексеем Александровичем подбирали самые глубинные душевные мысли для последнего слова. Но, приехав на улицу Воровского, узнали, что опоздали. Некролог - жесткий и краткий - кем-то уже был написан и передан в печать...
_______________________________________________________________________________
Луганская правда, 8 сентября 2007 г.
БЕССМЕРТИЕ ЮНЫХ КРАСНОДОНЦЕВ
(К 65-летию «Молодой гвардии»)
(К 65-летию «Молодой гвардии»)
Их подвиг жив! И не было разлуки.
Вовеки нас разъединить нельзя!
Мы дружно вам протягиваем руки,
Мы помним вас, бессмертные друзья.
(М. СВЕТЛОВ «Их подвиг жив»)
Советская Армия, одержавшая великую победу над немецко-фашистскими захватчиками на берегах Волги, в ноябре 1942 года перешла в контрнаступление. В феврале 1943 года был освобожден небольшой шахтерский городок Краснодон в Донбассе. А за несколько недель до прихода советских войск фашистские палачи изуверски казнили комсомольцев - членов подпольной антифашистской организации «Молодая гвардия». 13 сентября 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР посмертно были награждены орденами Советского Союза погибшие за Родину молодогвардейцы, а также оставшиеся в живых члены «Молодой гвардии». Руководителям штаба «Молодой гвардии»: Олегу Кошевому, Ивану Земнухову, Сергею Тюленину, Ульяне Громовой, Любови Шевцовой было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
«Пройдут годы, исчезнет с земли гитлеровская погань, будут залечены раны, утихнет боль и скорбь, но никогда не забудут советские люди бессмертный подвиг организаторов, руководителей и членов подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия». К их могиле никогда не зарастет народная тропа» - писала 15 сентября 1943 года «Правда». К моменту опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР писатель Александр Фадеев уже ознакомился с документами и деятельностью молодогвардейцев-краснодонцев. Эта история его очень взволновала, и он поехал в Краснодон. Краснодонцы оказали большую помощь писателю. Они рассказывали о погибших героях, писали воспоминания о них, разыскивали сохранившиеся фотографии, ученические тетради, дневники молодогвардейцев. Изучив все эти материалы, Фадеев приступил к созданию своего нового романа. «Я старался, - пишет он, - не пропустить ни одного из выдающихся дел «Молодой гвардии». Его материалы испещрены пометками: «к сюжету», «внешность», «очень важно», «в уста того или иного героя» и т. д. Читая воспоминания матери Вали Борц о Любе Шевцовой, о том, как никогда не унывающая в тюрьме Люба, получив передачу от матери «поставила у ног корзину, стала извлекать оттуда содержимое, покачивала головой, смеялась и пела: «Люба, Любушка, Любушка-голубушка, я тебя не в силах прокормить!», а полицейскому сказала: «Скажите матери, что Любка жива, здорова, просит, чтобы побольше передавала борща!» - писатель написал на полях: «Милая, прелесть моя!».
Тема «Молодой гвардии» была близка писателю по его собственной боевой юности. Работа молодогвардейцев в подполье, в тылу врага была хорошо знакома ему по незабываемым дням гражданской войны на Дальнем Востоке. Использовав в «Молодой гвардии» документальный материал, передав индивидуальные особенности биографии героев, сохранив некоторые имена, писатель вместе с тем создал яркие художественные образы. В то же время он заметил: «Хотя герои моего романа носят действительные имена и фамилии, я писал не действительную историю «Молодой гвардии», а художественное произведение, в котором много вымышленного и даже есть вымышленные лица. Роман имеет на это право».
Писатель работал над романом около двух лет. В 1945 году началась публикация романа в газете «Комсомольская правда» и в журнале «Знамя», а вскоре вышло в свет его отдельное издание «Молодая гвардия» и становится любимым произведением советских читателей. В 1946 году оно было отмечено Сталинской премией.
Вместе с тем в первой редакции «Молодой гвардии» имелись и серьезные недостатки. «Автор не сумел проникнуть в жизнь и работу партийных организаций, изучить ее и достойно показать в романе».
Фадеев признал критику своего романа справедливой. В 1947 году в одном из своих выступлений сказал: «...для меня это еще не совсем остывший кусок металла, до которого еще нельзя дотронуться рукой, много еще не вижу. Мне нужно еще некоторое время, чтобы я мог объективным глазом посмотреть на все, и тогда придется с годами некоторые вещи постепенно поправлять, дополнять, вычеркивать». Писатель вновь обратился к изучению материалов о ВОВ, партизанском движении на Украине и Краснодонском подполье и переработал роман.
Центральное место в романе занимают образы молодогвардейцев и он писал: «Самые, казалось бы, несоединимые черты - мечтательность и действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру и беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к родителям земным и самоограничение, - эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения».
Характеры людей старшего поколения также богаты и многообразны. Фадеев знакомит нас с опытным организатором и руководителем Проценко, с секретарем подпольного райкома партии коммунистом-воспитателем Лютиковым, с гордым и мужественным Валько, со многими другими коммунистами, вставшими на защиту родной страны.
В романе около двухсот персонажей: коммунисты и беспартийные, комсомольцы и пионеры, рабочие, крестьяне, интеллигенты, воины Советской Армии. Сатирически изображен лагерь врагов и их пособников, разоблачена человеконенавистническая сущность империализма и его порождения - фашизма. Роман волнует проникновенными лирическими отступлениями. Красочны и великолепны фадеевские пейзажи. «Молодая гвардия», наряду с романом «Как закалялась сталь» Н. Островского, стала настольной книгой молодежи, одним из самых любимых произведений советской литературы. Роман переведен более чем на тридцать языков. «Это, пожалуй, самый прекрасный роман, какой я прочел за всю мою жизнь», - писал Фадееву из Италии сельскохозяйственный рабочий Этторе Баральди.
Героические подвиги молодогвардейцев вдохновили не только Фадеева. Им посвящены и другие произведения прозы, поэзии и драматургии, созданы кинофильм (режиссер С. Герасимов) и опера (композитор Ю. Мейтус). О них рассказывают картины и скульптурные произведения художников.
Внесли свою лепту и артисты Луганского музыкально-драматического театра, поставивших в 40-х и 60-х годах спектакль «Молодая гвардия» по роману А. Фадеева. В 1972 году в Луганском областном русском драматическом театре режиссером А. Барсегяном был поставлен спектакль «Молодая гвардия».
Вовеки нас разъединить нельзя!
Мы дружно вам протягиваем руки,
Мы помним вас, бессмертные друзья.
(М. СВЕТЛОВ «Их подвиг жив»)
Советская Армия, одержавшая великую победу над немецко-фашистскими захватчиками на берегах Волги, в ноябре 1942 года перешла в контрнаступление. В феврале 1943 года был освобожден небольшой шахтерский городок Краснодон в Донбассе. А за несколько недель до прихода советских войск фашистские палачи изуверски казнили комсомольцев - членов подпольной антифашистской организации «Молодая гвардия». 13 сентября 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР посмертно были награждены орденами Советского Союза погибшие за Родину молодогвардейцы, а также оставшиеся в живых члены «Молодой гвардии». Руководителям штаба «Молодой гвардии»: Олегу Кошевому, Ивану Земнухову, Сергею Тюленину, Ульяне Громовой, Любови Шевцовой было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
«Пройдут годы, исчезнет с земли гитлеровская погань, будут залечены раны, утихнет боль и скорбь, но никогда не забудут советские люди бессмертный подвиг организаторов, руководителей и членов подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия». К их могиле никогда не зарастет народная тропа» - писала 15 сентября 1943 года «Правда». К моменту опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР писатель Александр Фадеев уже ознакомился с документами и деятельностью молодогвардейцев-краснодонцев. Эта история его очень взволновала, и он поехал в Краснодон. Краснодонцы оказали большую помощь писателю. Они рассказывали о погибших героях, писали воспоминания о них, разыскивали сохранившиеся фотографии, ученические тетради, дневники молодогвардейцев. Изучив все эти материалы, Фадеев приступил к созданию своего нового романа. «Я старался, - пишет он, - не пропустить ни одного из выдающихся дел «Молодой гвардии». Его материалы испещрены пометками: «к сюжету», «внешность», «очень важно», «в уста того или иного героя» и т. д. Читая воспоминания матери Вали Борц о Любе Шевцовой, о том, как никогда не унывающая в тюрьме Люба, получив передачу от матери «поставила у ног корзину, стала извлекать оттуда содержимое, покачивала головой, смеялась и пела: «Люба, Любушка, Любушка-голубушка, я тебя не в силах прокормить!», а полицейскому сказала: «Скажите матери, что Любка жива, здорова, просит, чтобы побольше передавала борща!» - писатель написал на полях: «Милая, прелесть моя!».
Тема «Молодой гвардии» была близка писателю по его собственной боевой юности. Работа молодогвардейцев в подполье, в тылу врага была хорошо знакома ему по незабываемым дням гражданской войны на Дальнем Востоке. Использовав в «Молодой гвардии» документальный материал, передав индивидуальные особенности биографии героев, сохранив некоторые имена, писатель вместе с тем создал яркие художественные образы. В то же время он заметил: «Хотя герои моего романа носят действительные имена и фамилии, я писал не действительную историю «Молодой гвардии», а художественное произведение, в котором много вымышленного и даже есть вымышленные лица. Роман имеет на это право».
Писатель работал над романом около двух лет. В 1945 году началась публикация романа в газете «Комсомольская правда» и в журнале «Знамя», а вскоре вышло в свет его отдельное издание «Молодая гвардия» и становится любимым произведением советских читателей. В 1946 году оно было отмечено Сталинской премией.
Вместе с тем в первой редакции «Молодой гвардии» имелись и серьезные недостатки. «Автор не сумел проникнуть в жизнь и работу партийных организаций, изучить ее и достойно показать в романе».
Фадеев признал критику своего романа справедливой. В 1947 году в одном из своих выступлений сказал: «...для меня это еще не совсем остывший кусок металла, до которого еще нельзя дотронуться рукой, много еще не вижу. Мне нужно еще некоторое время, чтобы я мог объективным глазом посмотреть на все, и тогда придется с годами некоторые вещи постепенно поправлять, дополнять, вычеркивать». Писатель вновь обратился к изучению материалов о ВОВ, партизанском движении на Украине и Краснодонском подполье и переработал роман.
Центральное место в романе занимают образы молодогвардейцев и он писал: «Самые, казалось бы, несоединимые черты - мечтательность и действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру и беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к родителям земным и самоограничение, - эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения».
Характеры людей старшего поколения также богаты и многообразны. Фадеев знакомит нас с опытным организатором и руководителем Проценко, с секретарем подпольного райкома партии коммунистом-воспитателем Лютиковым, с гордым и мужественным Валько, со многими другими коммунистами, вставшими на защиту родной страны.
В романе около двухсот персонажей: коммунисты и беспартийные, комсомольцы и пионеры, рабочие, крестьяне, интеллигенты, воины Советской Армии. Сатирически изображен лагерь врагов и их пособников, разоблачена человеконенавистническая сущность империализма и его порождения - фашизма. Роман волнует проникновенными лирическими отступлениями. Красочны и великолепны фадеевские пейзажи. «Молодая гвардия», наряду с романом «Как закалялась сталь» Н. Островского, стала настольной книгой молодежи, одним из самых любимых произведений советской литературы. Роман переведен более чем на тридцать языков. «Это, пожалуй, самый прекрасный роман, какой я прочел за всю мою жизнь», - писал Фадееву из Италии сельскохозяйственный рабочий Этторе Баральди.
Героические подвиги молодогвардейцев вдохновили не только Фадеева. Им посвящены и другие произведения прозы, поэзии и драматургии, созданы кинофильм (режиссер С. Герасимов) и опера (композитор Ю. Мейтус). О них рассказывают картины и скульптурные произведения художников.
Внесли свою лепту и артисты Луганского музыкально-драматического театра, поставивших в 40-х и 60-х годах спектакль «Молодая гвардия» по роману А. Фадеева. В 1972 году в Луганском областном русском драматическом театре режиссером А. Барсегяном был поставлен спектакль «Молодая гвардия».
Викторий КУЗЮБЕРДИН, врач, г. Луганск.
_______________________________________________________________________________
А.Фадеев "Молодая гвардия" - Изд. "Московский рабочий", 1973 г.
Боборыкин В.
Боборыкин В.
О РОМАНЕ А. ФАДЕЕВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
(С. 633 - 645.)
(С. 633 - 645.)
14 февраля 1943 года советские войска освободили небольшой донецкий город Краснодон. В тот же день бойцы и командиры вступивших в город частей узнали о разыгравшейся здесь трагедии.
Незадолго до своего бегства из Краснодона гитлеровцы раскрыли в городе крупное молодежное подполье, которое успешно действовало в течение нескольких месяцев. Юноши и девушки 16 -17 лет, создав целую сеть подпольных групп, объединенных в общую организацию, названную «Молодой гвардией», вели упорную борьбу против захватчиков. Они распространяли листовки, призывавшие население всеми мерами оказывать сопротивление фашистам, освобождали советских военнопленных, срывали мобилизацию молодежи на работу в Германию, уничтожали продовольствие, заготовленное оккупантами для своих войск.
Фашистские ищейки и полицаи в поисках таинственной «Молодой гвардии», именем которой совершались все эти операции, сбились с ног. А она, искусно законспирированная, действовала у них под носом и с каждым днем все шире и смелее разворачивала свою работу.
Уже были разгромлены немецкие войска под Сталинградом, уже фронт подошел к Ворошиловграду, когда фашистам удалось напасть на след подполья. Было арестовано свыше ста человек. Чуть ли не круглыми сутками в краснодонской тюрьме шли допросы, пытки, истязания заключенных.
Ничего не добившись от мужественных молодых патриотов, палачи по ночам партиями вывозили их за город, расстреливали или живыми сбрасывали в шурфы шахт.
Один из армейских корреспондентов, который оказался среди бойцов, освобождавших Краснодон, сообщил обо всем этом в Москву, в ЦК ВЛКСМ. В Краснодон была немедленно направлена специальная комиссия.
Около полугода комиссия собирала материалы о деятельности «Молодой гвардии». В ее руках оказались дневники молодогвардейцев, листовки, оружие, стенограммы бесед с родными и близкими участников подполья, отчеты оставшихся в живых. Рассмотрев эти материалы, ЦК ВЛКСМ обратился в правительство с письмом, которое содержало подробное описание боевых дел «Молодой гвардии» и заключалось следующим:
«1. Присвоить посмертно звание Героя Советского Союза создателям и руководителям «Молодой гвардии»:
Кошевому Олегу Васильевичу
Земнухову Ивану Александровичу
Тюленину Сергею Гавриловичу
Шевцовой Любови Григорьевне
Громовой Ульяне Матвеевне.
Земнухову Ивану Александровичу
Тюленину Сергею Гавриловичу
Шевцовой Любови Григорьевне
Громовой Ульяне Матвеевне.
2. Командира «Молодой гвардии» Туркенича Ивана Васильевича, находящегося в настоящее время в рядах действующей Красной Армии, наградить орденом Ленина.
3. Наиболее отличившихся 20 членов «Молодой гвардии» наградить посмертно орденом Отечественной войны I степени, остальных членов подпольной организации медалью «Партизан Отечественной войны» I степени...
...В свою очередь ЦК ВЛКСМ по этому вопросу намечает проделать следующее:
а) Выпустить книгу о боевых делах «Молодой гвардии».
б) Объявить конкурс на лучший сценарий кинофильма «Молодая гвардия».
в) Соорудить на средства молодежи в городе Краснодоне памятник «Молодой гвардии»...».
С просьбой написать книгу о подпольщиках Краснодона ЦК ВЛКСМ обратился к А. Фадееву. Писателю тут же был передан для ознакомления большой том документов, собранных комиссией. Фадеев, как вспоминают его родственники, встретил эту просьбу без особого воодушевления. Но, едва начав читать краснодонские материалы, он просидел над ними, не отрываясь, целую ночь. Картин развернувшейся перед ним героической трагедии потрясла писателя И удивительная отвага ребят, которые в городе, наводненном гитлеровцами и полицаями, действовали так смело и уверено, словно за плечами у каждого был немалый опыт разведывательной и диверсионной работы, и то, как умело законспирировали они свою организацию, и мужество, с каким держались во время допросов и в часы казни, все это даже в те дни, когда тысячи советских людей совершали героические подвиги, было необыкновенным, из ряда вон выходящим. А какое волнение испытывал писатель, читая воспоминания родителей молодогвардейцев о том, что было пережито ими во время оккупации и в дни расправы над подпольщиками!
Елизавета Алексеевна Осьмухина, мать одного из самых активных подпольщиков, Володи Осьмухина, рассказывала:
«Город занят фашистами, которые рыщут, как голодные дикие звери. На улице слышны выстрелы это немцы стреляют поросят и птицу.
Мой милый мальчик Володя лежит в постели после операции гнойного аппендицита, которую ему сделали в госпитале перед эвакуацией. Володя вне себя. Ему нельзя было уйти с нашими войсками ввиду болезни. Он слабый, но его вызывают немедленно явиться по месту работы, т. е. в механический цех. Оттуда Володя является расстроенный: «Ну, ничего, мы им наработаем!»
Начинаются самые тяжелые дни и переживания. В механический цех несут немцы паять банки с маслом и медом для отправки в Германию. На рабочих кричат: «Русский свинья», бьют рабочих по щекам. Возмущению Володи нет предела: «Ах вы, арийские свиньи, наше жрут и нас же бьют. Ну, гады, получите за все. Недолго вам придется пировать на русской земле».
К Володе начинают собираться его товарищи детства и юности. Все возмущаются, говорят, что все должны умереть, но эту дрянь стереть с лица земли. И начали действовать. Мой сын потерял покой; каждый вечер уходил часа на два, приходили к нему ребята. Что-то все шептались. Я стала замечать, что Володя состоит в какой-то организации. Однажды к Володе приходят Ваня Земнухов и Витя Третьякевич. Сначала играли в шахматы, а потом я слышу, что сговариваются о чем-то. Отрывки предложений слышу: «Сборный пункт на подвалах...», «Ты заготовь пропуска...», «А кто еще будет?». Больше я ничего не услышала. Для меня все было понятно. Я вызвала Володю и говорю: «Что вы затеваете? Ведь вас повешают!» А он обнял меня и говорит своей сестре: «Люся, мама глуховата и у нее температура». Накапал мне капель от кашля, которые совсем не были нужны. В общем, успокоил, как ему показалось. Но я поняла, что наши дети не хотят жить под немецким сапогом, и с этой поры я потеряла покой. Чуть опоздает с работы я беспокоюсь, руки ломаю: «Неужели забрали в полицию?»
Когда начались аресты, и части ребят удалось уйти, были арестованы их родители. Так в тюрьму попала Мария Андреевна Борц, мать подпольщицы Валерии Борц. На ее глазах пытали Ваню Земнухова. Она видела, как смеялась над бессильными сломить ее полицаями Люба Шевцова, как Шура Бондарева в последний раз пела для брата, сидевшего в соседней камере, его любимую песню.
«Сколько чувства было вложено в это пение! рассказывала Мария Андреевна. Кое-кто плакал. Сама Шура под конец не выдержала и залилась горючими слезами. Никто не сказал ни слова. Она быстро успокоилась и сказала: «Не люблю я хлюпиков и сама себя ненавижу, когда потечет эта соленая водичка». Глаза у нее заблестели, и она запела какую-то веселую песню, затем обратилась ко всем и сказала: «А все чего не поете? Давайте споем что-нибудь!» Запели любимую песню Ильича «Замучен тяжелой неволей». Пели хорошо, как говорят, с душой. Нас не останавливали полицейские. Позже мы узнали от заключенных, которые были в это время в коридоре, они говорили, что дежурный полицейский закрыл глаза, прислонился затылком к стене и слушал, на ресницах у него блестели слезы».
Среди материалов, переданных Фадееву, было немало таких воспоминаний. И с того дня, как они были прочитаны писателем, он уже постоянно думал о предстоящей ему работе. Но прежде, чем ее начинать, он решил съездить в Краснодон.
В Краснодоне Фадеев провел почти месяц. Он внимательно изучил историю города, близко познакомился с бытом краснодонцев, тщательно исследовал подробности боевой работы подполья. Он беседовал со множеством самых разных людей, которые в той или иной мере были причастны к работе подполья или к его организации. В Москву писатель возвратился, отчетливо представляя себе и весь ход краснодонских событий в целом, и каждого подпольщика в отдельности.
Как ни основательна, однако, была эта подготовка, вряд ли Фадеев смог бы написать о «Молодой гвардии» книгу, равноценную прежним его произведениям, если бы не его собственный опыт подпольной работы никакие документы не могли открыть ему ни чувств, ни мыслей молодогвардейцев, ни духовного и нравственного их состояния в те часы, когда они проводили свои операции, и в те, когда их зверски пытали. Но очень многое из пережитого ими он испытал сам.
Ведь в том же возрасте, что и молодогвардейцы, шестнадцатилетним юношей, Фадеев принимал участие в подпольной работе и вел вместе со своими товарищами смертельно опасную «игру» с вражеской контрразведкой, и с оружием в руках сражался против оккупантов... Только происходило все это двумя десятилетиями раньше, в годы гражданской войны. И не в Донбассе, а на Дальнем Востоке.
* * *
Александр Александрович Фадеев родился в 1901 году в городе Кимры Тверской губернии (ныне Калининская область). Но еще мальчиком вместе с родителями он переехал на Дальний Восток. Поселились Фадеевы в местах, где жили украинские переселенцы хлеборобы и горняки (неподалеку, в Сучане, находились угольные шахты). Детство и юность писателя проходили, таким образом, в среде людей, во многом очень похожих на будущих героев «Молодой гвардии».
Октябрьскую революцию Фадеев встретил во Владивостоке учащимся коммерческого училища. Встретил восторженно: революционные идеи прививались ему в семье с самого раннего возраста. А летом 1918 года во Владивостоке произошел контрреволюционный переворот. Советская власть пала. Большевики ушли в подполье. Немалую роль в работе подполья играла молодежь «соколята», как именовали своих юных помощников взрослые. В числе соколят был и Саша Фадеев. Ребята выполняли обязанности связных, собирали продовольствие для политзаключенных, расклеивали по ночам листовки... Одной из девушек, участвовавших в этой работе, Саша однажды признался: «Знаешь, какой азарт разыгрывается, хочется наклеить как можно больше и под самым носом белогвардейцев» (Т. Головкина) Друг моей прекрасной юности. В кн.: «А. Фадеев. Письма дальневосточникам. Фадеев в воспоминаниях». (Владивосток, 1960). И он действительно клеил «под самым носом» в центре города, даже на дверях белочешского штаба.
В шестнадцать лет Фадеев был принят в партию, в семнадцать он комиссар партизанского полка. Затем комиссар бригады. В 1921 году девятнадцатилетний военбриг Фадеев приехал в Москву в качестве делегата X съезда партии. Вместе с другими делегатами он штурмовал Кронштадт, где засели поднявшие мятеж контрреволюционеры. Был ранен на льду Финского залива... А уже с 1923 года одно за другим начали выходить в свет произведения Фадеева: повесть «Разлив», рассказ «Против течения», роман «Разгром», первая книга романа «Последний из удэге»... И во всех гражданская война, большевистское подполье, партизанские бои и походы.
В последующие годы Фадеев вел огромную партийную, общественную, организаторскую работу. Он был одним из руководителей Союза писателей, членом редколлегии ряда журналов, выступал теоретиком литературы... Но что бы ни делали с ним годы, как бы далеко ни уводили его дела, заботы от того, что некогда испытал он и пережил, воспоминания о боевой партизанской юности всегда оставались в нем живы. История краснодонского подполья, подвиги героев «Молодой гвардии» с особенной силой всколыхнули в нем эти воспоминания. С первых дней работы над книгой Фадеев воспринимал молодогвардейцев как людей чрезвычайно близких ему, едва ли не кровно связанных с ним самим, с героической порой его жизни. Он находил в них, однако, и много нового, отличавшего все их поколение от поколения друзей его детства и юности.
Писателя поразило, в частности, как жадно тянулись эти ребята к знаниям, как" многосторонни были их интересы, какие, казалось бы, взаимоисключающие друг друга качества были им присущи. Со слов Елены Николаевны Кошевой он знал, что ее сын Олег писал стихи, любил музыку и в то же время мечтал об инженерном поприще. Из воспоминаний близких Виктора Петрова ему было известно, что Виктор «...все свободное время затрачивал на изучение машин и постройку их... Молодежь любила слушать его музыку и пение, которыми он увлекался».
Отмечая практическую сметку большинства этих ребят, сильную волю, собранность, все, кто близко их знал, неизменно говорили и об иной стороне их натуры: о необычайной душевной чуткости, о глубокой впечатлительности. Наташа Петрова, сестра Виктора, вспоминает о брате: «Как-то странно и непонятно относился он к музыке: когда отец начинал играть, Виктор сразу затихал и начинал плакать». Есть такие же детали и в рассказах об Ульяне Громовой, Любе Шевцовой, Анатолии Попове, Володе Осьмухине.
«Помню, один раз летом, рассказывает Люся Осьмухина, Володя с товарищем Гришей Стасюк копаются под окном. Подхожу. Стоят оба с обнаженными головами, а перед ними маленький курганчик. Играет маленький будильник, а у ребят полные глаза слез. Я спрашиваю: «Что это такое?» Володя поднимает голову и сквозь слезы: «Котенок». Это они с музыкой хоронили котенка».
Фадеев с огромным интересом присматривался к этим ребятам первому поколению, которое родилось в советское время и которому все то лучшее, что принесла пролетарская революция, досталось в своем первозданном виде. В «Молодой гвардии» об этом поколении сказано так:
«Самые, казалось бы, несоединимые черты мечтательность, действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру, беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к радостям земным и самоограничение, эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения».
«Несоединимые черты» эти получили позже выражение во все делах и поступках героев романа. Ведя борьбу против захватчиков, молодогвардейцы обнаруживают и беспощадность, и способность к трезвому расчету, и действенность, и практицизм. Но как в то же время трудно дается им необходимость убивать, жечь, разрушать! Как все это чуждо всему их душевному строю!
Ребята казнят полицая Фомина, который выдал гитлеровцам коммуниста Шульгу и других советских патриотов, но, совершив это справедливое возмездие, они испытывают чувства тяжелые и горькие. Им удается отбить у врага огромное стадо скота и разогнать его по степи, сжечь скирды хлеба, подготовленного оккупантами к вывозу, освободить из плена, уничтожив охрану, несколько десятков советских военнопленных, поджечь биржу труда со списками людей, предназначенных для угона в Германию... И всякий раз то, чем, по словам Виктора Петрова, они «вынуждены заниматься», вызывает у них смятение, горечь и тревогу, подобную той, что владеет Ульяной Громовой после поджога биржи: «Это была тревога за то, чтобы во всей этой страшной вынужденной деятельности разрушения не потерять что-то самое большое, что жило в мире, и что она чувствовала в собственной душе».
Конечно, героев романа захватывает и романтика борьбы, и ощущение риска, и азарт удачи после всякой успешно выполненной операции. Но отнюдь не это побуждает их все смелее и шире разворачивать свою боевую работу. По воспитанию и по самой натуре своей они скорее романтики созидания, поисков, открытий. И если они ведут свою истребительную деятельность, то потому, что к этому их зовет патриотический долг, потому, что просто не мыслят себе, как можно уступить врагу, примириться с его властью, с тем, что он топчет родную землю.
Октябрьскую революцию Фадеев встретил во Владивостоке учащимся коммерческого училища. Встретил восторженно: революционные идеи прививались ему в семье с самого раннего возраста. А летом 1918 года во Владивостоке произошел контрреволюционный переворот. Советская власть пала. Большевики ушли в подполье. Немалую роль в работе подполья играла молодежь «соколята», как именовали своих юных помощников взрослые. В числе соколят был и Саша Фадеев. Ребята выполняли обязанности связных, собирали продовольствие для политзаключенных, расклеивали по ночам листовки... Одной из девушек, участвовавших в этой работе, Саша однажды признался: «Знаешь, какой азарт разыгрывается, хочется наклеить как можно больше и под самым носом белогвардейцев» (Т. Головкина) Друг моей прекрасной юности. В кн.: «А. Фадеев. Письма дальневосточникам. Фадеев в воспоминаниях». (Владивосток, 1960). И он действительно клеил «под самым носом» в центре города, даже на дверях белочешского штаба.
В шестнадцать лет Фадеев был принят в партию, в семнадцать он комиссар партизанского полка. Затем комиссар бригады. В 1921 году девятнадцатилетний военбриг Фадеев приехал в Москву в качестве делегата X съезда партии. Вместе с другими делегатами он штурмовал Кронштадт, где засели поднявшие мятеж контрреволюционеры. Был ранен на льду Финского залива... А уже с 1923 года одно за другим начали выходить в свет произведения Фадеева: повесть «Разлив», рассказ «Против течения», роман «Разгром», первая книга романа «Последний из удэге»... И во всех гражданская война, большевистское подполье, партизанские бои и походы.
В последующие годы Фадеев вел огромную партийную, общественную, организаторскую работу. Он был одним из руководителей Союза писателей, членом редколлегии ряда журналов, выступал теоретиком литературы... Но что бы ни делали с ним годы, как бы далеко ни уводили его дела, заботы от того, что некогда испытал он и пережил, воспоминания о боевой партизанской юности всегда оставались в нем живы. История краснодонского подполья, подвиги героев «Молодой гвардии» с особенной силой всколыхнули в нем эти воспоминания. С первых дней работы над книгой Фадеев воспринимал молодогвардейцев как людей чрезвычайно близких ему, едва ли не кровно связанных с ним самим, с героической порой его жизни. Он находил в них, однако, и много нового, отличавшего все их поколение от поколения друзей его детства и юности.
Писателя поразило, в частности, как жадно тянулись эти ребята к знаниям, как" многосторонни были их интересы, какие, казалось бы, взаимоисключающие друг друга качества были им присущи. Со слов Елены Николаевны Кошевой он знал, что ее сын Олег писал стихи, любил музыку и в то же время мечтал об инженерном поприще. Из воспоминаний близких Виктора Петрова ему было известно, что Виктор «...все свободное время затрачивал на изучение машин и постройку их... Молодежь любила слушать его музыку и пение, которыми он увлекался».
Отмечая практическую сметку большинства этих ребят, сильную волю, собранность, все, кто близко их знал, неизменно говорили и об иной стороне их натуры: о необычайной душевной чуткости, о глубокой впечатлительности. Наташа Петрова, сестра Виктора, вспоминает о брате: «Как-то странно и непонятно относился он к музыке: когда отец начинал играть, Виктор сразу затихал и начинал плакать». Есть такие же детали и в рассказах об Ульяне Громовой, Любе Шевцовой, Анатолии Попове, Володе Осьмухине.
«Помню, один раз летом, рассказывает Люся Осьмухина, Володя с товарищем Гришей Стасюк копаются под окном. Подхожу. Стоят оба с обнаженными головами, а перед ними маленький курганчик. Играет маленький будильник, а у ребят полные глаза слез. Я спрашиваю: «Что это такое?» Володя поднимает голову и сквозь слезы: «Котенок». Это они с музыкой хоронили котенка».
Фадеев с огромным интересом присматривался к этим ребятам первому поколению, которое родилось в советское время и которому все то лучшее, что принесла пролетарская революция, досталось в своем первозданном виде. В «Молодой гвардии» об этом поколении сказано так:
«Самые, казалось бы, несоединимые черты мечтательность, действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру, беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к радостям земным и самоограничение, эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения».
«Несоединимые черты» эти получили позже выражение во все делах и поступках героев романа. Ведя борьбу против захватчиков, молодогвардейцы обнаруживают и беспощадность, и способность к трезвому расчету, и действенность, и практицизм. Но как в то же время трудно дается им необходимость убивать, жечь, разрушать! Как все это чуждо всему их душевному строю!
Ребята казнят полицая Фомина, который выдал гитлеровцам коммуниста Шульгу и других советских патриотов, но, совершив это справедливое возмездие, они испытывают чувства тяжелые и горькие. Им удается отбить у врага огромное стадо скота и разогнать его по степи, сжечь скирды хлеба, подготовленного оккупантами к вывозу, освободить из плена, уничтожив охрану, несколько десятков советских военнопленных, поджечь биржу труда со списками людей, предназначенных для угона в Германию... И всякий раз то, чем, по словам Виктора Петрова, они «вынуждены заниматься», вызывает у них смятение, горечь и тревогу, подобную той, что владеет Ульяной Громовой после поджога биржи: «Это была тревога за то, чтобы во всей этой страшной вынужденной деятельности разрушения не потерять что-то самое большое, что жило в мире, и что она чувствовала в собственной душе».
Конечно, героев романа захватывает и романтика борьбы, и ощущение риска, и азарт удачи после всякой успешно выполненной операции. Но отнюдь не это побуждает их все смелее и шире разворачивать свою боевую работу. По воспитанию и по самой натуре своей они скорее романтики созидания, поисков, открытий. И если они ведут свою истребительную деятельность, то потому, что к этому их зовет патриотический долг, потому, что просто не мыслят себе, как можно уступить врагу, примириться с его властью, с тем, что он топчет родную землю.
* * *
Задача, которую ставил перед собой Фадеев, состояла не в том, чтобы познакомить читателя с историей краснодонского подполья, а в том, чтобы как можно полнее и глубже раскрыть черты всего поколения молодогвардейцев, показать их внутренний мир, их душевные и нравственные качества. Но для этого ему надо было сосредоточить внимание на нескольких главных героях, наиболее ярких представителях этого поколения. И хотя писателя очень угнетало то, что охватить всех молодогвардейцев и воздать должное каждому, решая такую задачу, невозможно, он все-таки вынужден был сузить круг ведущих персонажей до минимума. Свой выбор писатель, естественно, остановил на самых деятельных подпольщиках на членах штаба «Молодой гвардии» и тех, кто особенно активно участвовал в ее операциях, то есть на тех, кому по предложению ЦК ВЛКСМ было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза (Олег Кошевой, Иван Земнухов, Сергей Тюленин, Любовь Шевцова, Ульяна Громова).
Чем отличаются эти ребята от остальных участников подполья? В общем, немногим. Одни несколько большей, чем иные, политической зрелостью да определенными организаторскими задатками, другие чуть большей отвагой, сметкой, находчивостью. Но этого «чуть больше» оказалось достаточно, чтобы именно они под руководством коммунистов стали организаторами подполья и его ядром, вокруг которого концентрировалась вся остальная молодежь. Впрочем, каждый из них обладал и своими особыми чертами, которые в известной мере выделяли их среди товарищей и тоже объясняли их ведущую роль в организации. Олегу Кошевому, например, была присуща «исключительная жажда деятельности, желание проявить всего себя, желание вмешаться в жизнь людей, в их деятельность, внести в нее что-то свое, более совершенное, быстрее оборачивающееся и наполненное новым содержанием». У Вани Земнухова было много хладнокровия и рассудительности, которые при необычайной начитанности его обеспечили ему школьную кличку профессор. И в то же время Ваня это натура вдохновенная, романтическая. Такая же романтическая окрыленность свойственна и Олегу, и Ульяне Громовой, и другим ребятам. Но вот у Любы Шевцовой или Сергея Тюленина она получает иное выражение. Оба они, по словам самого Фадеева, в отличие от людей интеллектуальной складки, таких, как Ваня, Олег, Ульяна, люди «прямого действия». И Сергей, и Люба прирожденные разведчики. Им присущи и мгновенная реакция на всякую неожиданность, и чувство ориентировки, и умение сыграть любую роль...
Молодогвардейцы были такими, как показал их Фадеев, и в самой жизни. И хотя писатель, как и всякий художник, работая над их образами, стремился сделать эти образы типическими, то есть обобщающими в себе черты многих молодых людей Страны Советов, вместе с тем он бережно сохранял каждую, присущую кому-либо из них индивидуальную черточку, каждый портретный или биографический штрих. Это делало их образы исключительно яркими, правдивыми, волнующими. Сопоставляя некоторые страницы «Молодой гвардии» с рассказами родителей молодогвардейцев, соседей, учителей, убеждаешься, что часто писатель переносил эти рассказы в роман почти без изменений.
Впрочем, в этом «почти» как раз и таился секрет его писательского мастерства.
Беседуя в Краснодоне с родными Вани Земнухова, Фадеев скоро записывал:
«Маленький Ваня под копной в поле. В 6 лет знал много стихов, слушал, как брат их учит.
Ребятишки на печи поют песню.
Ваня встречает овец и едет на барашке... Учится в лаптях...
Стихи.
Книги в ущерб урокам.
Портрет Пушкина над книжной полкой в раме, сделанной отцом».
И вот в сорок первой главе романа, там, где Ваня встречает Сергея Тюленина после казни полицая Фомина и старается отвлечь друга от мыслей об этом тяжком деле, мы читаем:
«Я его очень чувствую, я сам из деревни, и мама моя, ты знаешь, тоже совсем неграмотная женщина из деревни, как и твоя... Я как сейчас помню нашу избушку; я лежу на печи, лет шести, а браг Саша пришел из школы, стихи учит... А то, помню, гонят овец из стада, а я барашка оседлал и давай его лаптями понукать...»
Здесь все нашло свое место: и ребятишки на печи, и то, как брат учит стихи, и лапти, и барашек, на котором Ваня едет верхом. Но все это вплетено в необычайно живую сцену, где очень тонко передано состояние героев, и оттого каждая деталь, взятая художником из воспоминаний родных Вани, оказывается крайне важной и воспринимается с особенной остротой.
Так же бережно и искусно переплавлялись Фадеевым воспоминания об Олеге Кошевом, Любе Шевцовой, Ульяне Громовой и других ребятах. Слушая, например, рассказы родных Сергея Тюленина, Фадеев отмечал в своем блокноте не только факты и подробности Сережкиной жизни, но и те выражения, в которых эти подробности ему сообщались: «Среднего роста. Пальто, из которого он вырос». «Босый, не знал обуваться». «Бою не боялся». «Кожа как на верблюде все зарастало».
Эти образные просторечные выражения, несколько перефразированные художником, читатель найдет в тринадцатой главе романа, где рассказано о детстве Сергея. И они не просто украшают этот рассказ. От них идет вся его эмоциональная окраска, тот любовно-насмешливый тон, с каким порою зрелые люди говорят об особенно дорогом им, и с каким сам Фадеев писал о самых любимых своих героях.
«...Рос, как трава в степи: НЕ ЗНАЛ СВОЕЙ ОДЕЖКИ И ОБУВКИ, все это переделывалось, перешивалось в десятый раз после старших, и был он закален на всех солнцах, ветрах, и дождях, и морозах, и кожа у него на ступнях залубенела, КАК У ВЕРБЛЮДА, и какие бы увечья и ранения ни наносила ему жизнь, ВСЕ НА НЕМ ЗАРОСТАЛО ВМИГ, как у сказочного богатыря.
И отец, который хрипел, свистел и дудел на него больше, чем на кого-либо из детей своих, любил его больше, чем кого-либо из остальных. Отчаянный какой, а?с удовольствием говорил он....НИКАКОГО БОЮ НЕ БОИТСЯ!»
Используя так документальные материалы, писатель настолько правдиво нарисовал образы юных подпольщиков Краснодона, что матери многих молодогвардейцев находили в этих образах абсолютное сходство со своими детьми. Но черты, присущие своим детям, находили в них и тысячи других матерей. И это было естественно, потому что писатель при всей верности фактам создавал не копии подлинных участников краснодонской трагедии, а обобщенные, типические образы молодых людей первого послереволюционного поколения.
Чем отличаются эти ребята от остальных участников подполья? В общем, немногим. Одни несколько большей, чем иные, политической зрелостью да определенными организаторскими задатками, другие чуть большей отвагой, сметкой, находчивостью. Но этого «чуть больше» оказалось достаточно, чтобы именно они под руководством коммунистов стали организаторами подполья и его ядром, вокруг которого концентрировалась вся остальная молодежь. Впрочем, каждый из них обладал и своими особыми чертами, которые в известной мере выделяли их среди товарищей и тоже объясняли их ведущую роль в организации. Олегу Кошевому, например, была присуща «исключительная жажда деятельности, желание проявить всего себя, желание вмешаться в жизнь людей, в их деятельность, внести в нее что-то свое, более совершенное, быстрее оборачивающееся и наполненное новым содержанием». У Вани Земнухова было много хладнокровия и рассудительности, которые при необычайной начитанности его обеспечили ему школьную кличку профессор. И в то же время Ваня это натура вдохновенная, романтическая. Такая же романтическая окрыленность свойственна и Олегу, и Ульяне Громовой, и другим ребятам. Но вот у Любы Шевцовой или Сергея Тюленина она получает иное выражение. Оба они, по словам самого Фадеева, в отличие от людей интеллектуальной складки, таких, как Ваня, Олег, Ульяна, люди «прямого действия». И Сергей, и Люба прирожденные разведчики. Им присущи и мгновенная реакция на всякую неожиданность, и чувство ориентировки, и умение сыграть любую роль...
Молодогвардейцы были такими, как показал их Фадеев, и в самой жизни. И хотя писатель, как и всякий художник, работая над их образами, стремился сделать эти образы типическими, то есть обобщающими в себе черты многих молодых людей Страны Советов, вместе с тем он бережно сохранял каждую, присущую кому-либо из них индивидуальную черточку, каждый портретный или биографический штрих. Это делало их образы исключительно яркими, правдивыми, волнующими. Сопоставляя некоторые страницы «Молодой гвардии» с рассказами родителей молодогвардейцев, соседей, учителей, убеждаешься, что часто писатель переносил эти рассказы в роман почти без изменений.
Впрочем, в этом «почти» как раз и таился секрет его писательского мастерства.
Беседуя в Краснодоне с родными Вани Земнухова, Фадеев скоро записывал:
«Маленький Ваня под копной в поле. В 6 лет знал много стихов, слушал, как брат их учит.
Ребятишки на печи поют песню.
Ваня встречает овец и едет на барашке... Учится в лаптях...
Стихи.
Книги в ущерб урокам.
Портрет Пушкина над книжной полкой в раме, сделанной отцом».
И вот в сорок первой главе романа, там, где Ваня встречает Сергея Тюленина после казни полицая Фомина и старается отвлечь друга от мыслей об этом тяжком деле, мы читаем:
«Я его очень чувствую, я сам из деревни, и мама моя, ты знаешь, тоже совсем неграмотная женщина из деревни, как и твоя... Я как сейчас помню нашу избушку; я лежу на печи, лет шести, а браг Саша пришел из школы, стихи учит... А то, помню, гонят овец из стада, а я барашка оседлал и давай его лаптями понукать...»
Здесь все нашло свое место: и ребятишки на печи, и то, как брат учит стихи, и лапти, и барашек, на котором Ваня едет верхом. Но все это вплетено в необычайно живую сцену, где очень тонко передано состояние героев, и оттого каждая деталь, взятая художником из воспоминаний родных Вани, оказывается крайне важной и воспринимается с особенной остротой.
Так же бережно и искусно переплавлялись Фадеевым воспоминания об Олеге Кошевом, Любе Шевцовой, Ульяне Громовой и других ребятах. Слушая, например, рассказы родных Сергея Тюленина, Фадеев отмечал в своем блокноте не только факты и подробности Сережкиной жизни, но и те выражения, в которых эти подробности ему сообщались: «Среднего роста. Пальто, из которого он вырос». «Босый, не знал обуваться». «Бою не боялся». «Кожа как на верблюде все зарастало».
Эти образные просторечные выражения, несколько перефразированные художником, читатель найдет в тринадцатой главе романа, где рассказано о детстве Сергея. И они не просто украшают этот рассказ. От них идет вся его эмоциональная окраска, тот любовно-насмешливый тон, с каким порою зрелые люди говорят об особенно дорогом им, и с каким сам Фадеев писал о самых любимых своих героях.
«...Рос, как трава в степи: НЕ ЗНАЛ СВОЕЙ ОДЕЖКИ И ОБУВКИ, все это переделывалось, перешивалось в десятый раз после старших, и был он закален на всех солнцах, ветрах, и дождях, и морозах, и кожа у него на ступнях залубенела, КАК У ВЕРБЛЮДА, и какие бы увечья и ранения ни наносила ему жизнь, ВСЕ НА НЕМ ЗАРОСТАЛО ВМИГ, как у сказочного богатыря.
И отец, который хрипел, свистел и дудел на него больше, чем на кого-либо из детей своих, любил его больше, чем кого-либо из остальных. Отчаянный какой, а?с удовольствием говорил он....НИКАКОГО БОЮ НЕ БОИТСЯ!»
Используя так документальные материалы, писатель настолько правдиво нарисовал образы юных подпольщиков Краснодона, что матери многих молодогвардейцев находили в этих образах абсолютное сходство со своими детьми. Но черты, присущие своим детям, находили в них и тысячи других матерей. И это было естественно, потому что писатель при всей верности фактам создавал не копии подлинных участников краснодонской трагедии, а обобщенные, типические образы молодых людей первого послереволюционного поколения.
* * *
Содержание «Молодой гвардии» далеко не исчерпывается изображением той борьбы, которую вели против захватчиков комсомольцы Краснодона. В книге Фадеев создает живое представление обо всем первом этапе войны, о времени отступления и военных неудач, о людях, которые отдали делу победы все, что могли отдать: свой разум, свою волю, свою жизнь. В нем показан и перелом в войне, когда, разгромив гитлеровцев под Сталинградом, советские войска гнали их все дальше на запад, когда дыхание победы становилось все ощутимее.
Среди действующих лиц романа кроме молодогвардейцев десятки людей самого разного возраста и по-разному проявивших себя в дни оккупации. К ним относятся и подпольщики-коммунисты, оставленные в немецком тылу для выполнения специального задания, но с возникновением молодежного подполья, внимательно следившие за его деятельностью и руководившие боевой работой комсомольцев. Филипп Петрович Лютиков, Николай Петрович Бараков, Полина Георгиевна Соколова это подлинные участники краснодонских событий. Именно их усилиями за все семь месяцев оккупации гитлеровцам так и не удалось вывезти из Краснодонского района ни одной тонны крайне необходимого им для военных нужд угля. И опять-таки не только этим подвигом коммунистов определяется их значение в романе. За деятельностью Лютикова, Баранова, Соколовой, секретаря подпольного обкома Проценко ощущаешь могучую организующую и руководящую роль партии.
Среди действующих лиц романа кроме молодогвардейцев десятки людей самого разного возраста и по-разному проявивших себя в дни оккупации. К ним относятся и подпольщики-коммунисты, оставленные в немецком тылу для выполнения специального задания, но с возникновением молодежного подполья, внимательно следившие за его деятельностью и руководившие боевой работой комсомольцев. Филипп Петрович Лютиков, Николай Петрович Бараков, Полина Георгиевна Соколова это подлинные участники краснодонских событий. Именно их усилиями за все семь месяцев оккупации гитлеровцам так и не удалось вывезти из Краснодонского района ни одной тонны крайне необходимого им для военных нужд угля. И опять-таки не только этим подвигом коммунистов определяется их значение в романе. За деятельностью Лютикова, Баранова, Соколовой, секретаря подпольного обкома Проценко ощущаешь могучую организующую и руководящую роль партии.
* * *
В творческой истории романа Фадеева «Молодая гвардия» ест несколько моментов, которые вызывали в свое время споры и которые для части читателей до сих пор остаются неясными. Один из них связан с переработкой «Молодой гвардии», предпринятой писателем вскоре после выхода романа в свет. Чем была вызвана эта переработка?
Первые главы «Молодой гвардии» появились на страницах газеты «Комсомольская правда» и журнала «Знамя» в феврале 1945 года, когда еще шла война и многие участники или очевидцы краснодонских событий были на фронте или по разным причинам жили в иных городах и селах. Но к концу того же года, когда Фадеев опубликовал и заключительные главы романа, часть этих людей уже вернулась в родной город. И Фадеев стал получать из Краснодона письма такого, например, содержания:
«Многоуважаемый Александр Александрович! Я дочь Лютикова Филиппа Петровича, который по вашему роману выведен мимоходом. Осталась я от него тринадцатилетним подростком, не совсем четко представляя действительность. Время идет. Я стала почти взрослым человеком, стала рассматривать события под другим углом зрения, и мне до боли обидно за себя, за моего отца.
Начну с того, что я имею на руках документ, что мой отец оставался по спецзаданию. Даже в эвакуацию он нас не провожал с мамой...
...Вы зарыли его с шахтерами живым, отведя ему случайное место. А мой отец был арестован, а затем брошен в шахту вместе с молодогвардейцами...»
Раиса Лютикова упрекала писателя в том, что в своем романе он не показал истинной роли Филиппа Петровича в краснодонском подполье, в то время как эта роль была чрезвычайно велика. О том же о Лютикове и других коммунистах, которые руководили подпольем и занимали в нем ведущее место, но оказались обойденными в романе Фадеева, писали и другие краснодонцы. А вскоре и в печати появились статьи, критиковавшие роман за допущенные в нем ошибки, и прежде всего за то, что «...из романа выпало самое главное, что характеризует жизнь, рост, работу комсомола, это руководящая, воспитательная роль партии, партийной организации».
Критика эта была совершенно справедливой. Дело в том, что в первой редакции «Молодой гвардии» партийное подполье Краснодона действительно не было показано. Фадеев просто ничего не знал о нем. Да он и не мог ничего узнать о нем в ту пору, когда собирал материал для книги. Позже, уже перерабатывая роман, Фадеев в одном из черновых набросков писал:
«...Насколько при размахе этой деятельности она была законспирирована, именно в силу необыкновенного внимания Филиппа Петровича к мельчайшим мелочам, можно судить по тому, что только несколько лет спустя после событий, описываемых в этом романе, по таким же мельчайшим подробностям распутывая нить за нитью, удалось до конца раскрыть и понять всю эту деятельность Филиппа Петровича с ее величайшим размахом...»
В 1951 году появилась новая редакция «Молодой гвардии», та самая, которая с того времени и является достоянием читателей. Ошибки, невольно допущенные писателем в первой редакции, были устранены. А главное, была восстановлена историческая справедливость. Руководитель партийного подполья Филипп Петрович Лютиков, который прежде и в самом деле выводился в романе «мимоходом», и его ближайшие помощники Николай Петрович Бараков и Полина Георгиевна Соколова. (*Соколова в романе А. Фадеева по ошибке именуется Полиной. Настоящее ее имя Налина. Она латышка по национальности, человек ческой биографии, боец чапаевской дивизии, чекист.) заняли теперь в изображенной писателем истории краснодонских событий то место, которое они действительно в этих событиях занимали. Значительно расширены были и эпизоды деятельности областного подполья, и сцены эвакуации города, что позволило писателю полнее, убедительней показать руководящую роль партии.
Второй момент, часто вызывающий недоуменные читательские вопросы, связан с историей провала «Молодой гвардии», который в романе Фадеева действительно показан несколько иначе, чем было на самом деле. А действительная история провала такова.
В декабре 1942 года по предложению некоторых молодогвардейцев в организацию был принят их одноклассник Геннадий Почепцов. Ребята знали, что отчим Почепцова, Громов, начальник одной из шахт, с приходом гитлеровцев стал тайным агентом полиции. Но они были убеждены, что, поскольку фронт уже приближается к Краснодону, Почепцов не посмеет их выдать и даже поможет им через своего отчима добывать сведения о планах и намерениях полиции. Получилось, однако, нечто обратное тому, на что рассчитывали ребята. Громов, бывший врангелевский офицер, матерый враг Советской власти, сам выведал у пасынка о существовании подполья и заставил его написать донос в полицию. Это и послужило главной причиной катастрофы.
Фадееву было известно о предательстве Громова и Почепцова. Но в числе невольных предателей ему было названо и имя Виктора Третьякевича, одного из организаторов «Молодой гвардии», на которого Громов, Почепцов и следователь полиции Кулешов, арестованные при освобождении города, дружно валили вину за аресты подпольщиков.
Поскольку Третьякевич был членом штаба «Молодой гвардии» и, естественно, знал о подполье гораздо больше, чем Почепцов, правильнее было именно на его счет отнести главную вину за провал большей части ребят. Но у Фадеева были основания сомневаться в предательстве Виктора. И он создал вымышленный образ предателя Евгения Стаховича, взяв для него у Третьякевича лишь некоторые биографические детали, а в основном придав ему те качества души и характера, которые были свойственны Геннадию Почепцову.
Таким образом, следует считать, что прототипом Стаховича является Почепцов.
Что касается Виктора Третьякевича, то через несколько лет после появления второй редакции романа Фадеева невиновность его была полностью доказана и Указом Президиума Верховного Совета СССР он был посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени.
Читателей обычно интересует, как сложились судьбы тех молодогвардейцев, которым удалось уйти из города и избежать участи остальных товарищей.
Почти все они после освобождения Краснодона ушли в армию и до конца войны сражались против гитлеровских захватчиков.
СТЕПАН САФОНОВ погиб в бою недалеко от Краснодона, под городом Каменском.
ИВАН ТУРКЕНИЧ пал при освобождении Польши и похоронен на кладбище советских воинов в городе Жешув. ВАЛЕРИЯ БОРЦ живет и работает в Москве.
ОЛЯ И НИНА ИВАНЦОВЫ партийные работники. Живут на Украине.
АНАТОЛИЙ ЛОПУХОВ и ГЕОРГИЙ АРУТЮНЯНЦ служат в Советской Армии, оба в звании полковника.
ВАСИЛИЙ ЛЕВАШЕВ капитан 1-го ранга, преподаватель Высшего военно-морского училища радиоэлектроники в Ленинграде. РАДИЙ ЮРКИН живет и работает в Краснодоне.
МИХАИЛ ШИЩЕНКО партийный работник в Ворошиловградской области.
Первые главы «Молодой гвардии» появились на страницах газеты «Комсомольская правда» и журнала «Знамя» в феврале 1945 года, когда еще шла война и многие участники или очевидцы краснодонских событий были на фронте или по разным причинам жили в иных городах и селах. Но к концу того же года, когда Фадеев опубликовал и заключительные главы романа, часть этих людей уже вернулась в родной город. И Фадеев стал получать из Краснодона письма такого, например, содержания:
«Многоуважаемый Александр Александрович! Я дочь Лютикова Филиппа Петровича, который по вашему роману выведен мимоходом. Осталась я от него тринадцатилетним подростком, не совсем четко представляя действительность. Время идет. Я стала почти взрослым человеком, стала рассматривать события под другим углом зрения, и мне до боли обидно за себя, за моего отца.
Начну с того, что я имею на руках документ, что мой отец оставался по спецзаданию. Даже в эвакуацию он нас не провожал с мамой...
...Вы зарыли его с шахтерами живым, отведя ему случайное место. А мой отец был арестован, а затем брошен в шахту вместе с молодогвардейцами...»
Раиса Лютикова упрекала писателя в том, что в своем романе он не показал истинной роли Филиппа Петровича в краснодонском подполье, в то время как эта роль была чрезвычайно велика. О том же о Лютикове и других коммунистах, которые руководили подпольем и занимали в нем ведущее место, но оказались обойденными в романе Фадеева, писали и другие краснодонцы. А вскоре и в печати появились статьи, критиковавшие роман за допущенные в нем ошибки, и прежде всего за то, что «...из романа выпало самое главное, что характеризует жизнь, рост, работу комсомола, это руководящая, воспитательная роль партии, партийной организации».
Критика эта была совершенно справедливой. Дело в том, что в первой редакции «Молодой гвардии» партийное подполье Краснодона действительно не было показано. Фадеев просто ничего не знал о нем. Да он и не мог ничего узнать о нем в ту пору, когда собирал материал для книги. Позже, уже перерабатывая роман, Фадеев в одном из черновых набросков писал:
«...Насколько при размахе этой деятельности она была законспирирована, именно в силу необыкновенного внимания Филиппа Петровича к мельчайшим мелочам, можно судить по тому, что только несколько лет спустя после событий, описываемых в этом романе, по таким же мельчайшим подробностям распутывая нить за нитью, удалось до конца раскрыть и понять всю эту деятельность Филиппа Петровича с ее величайшим размахом...»
В 1951 году появилась новая редакция «Молодой гвардии», та самая, которая с того времени и является достоянием читателей. Ошибки, невольно допущенные писателем в первой редакции, были устранены. А главное, была восстановлена историческая справедливость. Руководитель партийного подполья Филипп Петрович Лютиков, который прежде и в самом деле выводился в романе «мимоходом», и его ближайшие помощники Николай Петрович Бараков и Полина Георгиевна Соколова. (*Соколова в романе А. Фадеева по ошибке именуется Полиной. Настоящее ее имя Налина. Она латышка по национальности, человек ческой биографии, боец чапаевской дивизии, чекист.) заняли теперь в изображенной писателем истории краснодонских событий то место, которое они действительно в этих событиях занимали. Значительно расширены были и эпизоды деятельности областного подполья, и сцены эвакуации города, что позволило писателю полнее, убедительней показать руководящую роль партии.
Второй момент, часто вызывающий недоуменные читательские вопросы, связан с историей провала «Молодой гвардии», который в романе Фадеева действительно показан несколько иначе, чем было на самом деле. А действительная история провала такова.
В декабре 1942 года по предложению некоторых молодогвардейцев в организацию был принят их одноклассник Геннадий Почепцов. Ребята знали, что отчим Почепцова, Громов, начальник одной из шахт, с приходом гитлеровцев стал тайным агентом полиции. Но они были убеждены, что, поскольку фронт уже приближается к Краснодону, Почепцов не посмеет их выдать и даже поможет им через своего отчима добывать сведения о планах и намерениях полиции. Получилось, однако, нечто обратное тому, на что рассчитывали ребята. Громов, бывший врангелевский офицер, матерый враг Советской власти, сам выведал у пасынка о существовании подполья и заставил его написать донос в полицию. Это и послужило главной причиной катастрофы.
Фадееву было известно о предательстве Громова и Почепцова. Но в числе невольных предателей ему было названо и имя Виктора Третьякевича, одного из организаторов «Молодой гвардии», на которого Громов, Почепцов и следователь полиции Кулешов, арестованные при освобождении города, дружно валили вину за аресты подпольщиков.
Поскольку Третьякевич был членом штаба «Молодой гвардии» и, естественно, знал о подполье гораздо больше, чем Почепцов, правильнее было именно на его счет отнести главную вину за провал большей части ребят. Но у Фадеева были основания сомневаться в предательстве Виктора. И он создал вымышленный образ предателя Евгения Стаховича, взяв для него у Третьякевича лишь некоторые биографические детали, а в основном придав ему те качества души и характера, которые были свойственны Геннадию Почепцову.
Таким образом, следует считать, что прототипом Стаховича является Почепцов.
Что касается Виктора Третьякевича, то через несколько лет после появления второй редакции романа Фадеева невиновность его была полностью доказана и Указом Президиума Верховного Совета СССР он был посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени.
Читателей обычно интересует, как сложились судьбы тех молодогвардейцев, которым удалось уйти из города и избежать участи остальных товарищей.
Почти все они после освобождения Краснодона ушли в армию и до конца войны сражались против гитлеровских захватчиков.
СТЕПАН САФОНОВ погиб в бою недалеко от Краснодона, под городом Каменском.
ИВАН ТУРКЕНИЧ пал при освобождении Польши и похоронен на кладбище советских воинов в городе Жешув. ВАЛЕРИЯ БОРЦ живет и работает в Москве.
ОЛЯ И НИНА ИВАНЦОВЫ партийные работники. Живут на Украине.
АНАТОЛИЙ ЛОПУХОВ и ГЕОРГИЙ АРУТЮНЯНЦ служат в Советской Армии, оба в звании полковника.
ВАСИЛИЙ ЛЕВАШЕВ капитан 1-го ранга, преподаватель Высшего военно-морского училища радиоэлектроники в Ленинграде. РАДИЙ ЮРКИН живет и работает в Краснодоне.
МИХАИЛ ШИЩЕНКО партийный работник в Ворошиловградской области.
* * *
Среди произведений о Великой Отечественной войне, написанных за тридцать лет, минувших со дня ее начала, «Молодая гвардия» А. Фадеева занимает одно из самых видных и почетных мест. Хотя рассказ в ней идет о событиях, которые в общей громаде войны представляют сравнительно небольшой эпизод и действие ее ограничено довольно узкими временными и пространственными рамками, она позволяет читателю в самой полной мере ощутить атмосферу военных дней с их трагизмом и героикой, страшным напряжением всех сил народа и неистребимой его верой в победу. Она дает, как это и было задумано писателем, «разрез всего общества» от высоких партийных и военных руководителей, которые вели в бой полки и дивизии, организовывали эвакуацию, создавали подпольные группы и партизанские отряды, до рядовых участников событий: и героических бойцов, и мирного населения, которое в этой войне тоже было далеко не мирным.
Безусловно, главным героем романа остается молодежь. Но «в аспекте молодежном, через молодежь» писатель раскрывает нечто общее, никакими возрастными категориями не исчерпываемое, советский характер. И раскрывает его так, что без всяких разъяснений становится очевидным, к какому расцвету лучших человеческих качеств и возможностей привела победа в октябре 1917 года, и два десятилетия свободного, без бар и хозяев, труда, и культурная революция, и завоевания предвоенных пятилеток. Именно это и составляет главное достоинство романа Фадеева.
Безусловно, главным героем романа остается молодежь. Но «в аспекте молодежном, через молодежь» писатель раскрывает нечто общее, никакими возрастными категориями не исчерпываемое, советский характер. И раскрывает его так, что без всяких разъяснений становится очевидным, к какому расцвету лучших человеческих качеств и возможностей привела победа в октябре 1917 года, и два десятилетия свободного, без бар и хозяев, труда, и культурная революция, и завоевания предвоенных пятилеток. Именно это и составляет главное достоинство романа Фадеева.
_______________________________________________________________________________
Спасибо Алле Тамбовцевой!
Спасибо Алле Тамбовцевой!
"Русская советская литература. Пособие для средней школы."
Составители: А.Дементьев, Е.Наумов, Л.Плотнин.
Изд. 19-ое, "Просвещение", Москва 1970 год с.181-189.
Молодая гвардия
В 1943 году Фадеев намерен был приступить к работе над заключительными частями романа «Последний из удэге». Однако его увлекла и взволновала другая творческая тема.
В феврале 1943 года был освобожден частями Советской Армии шахтерский поселок Краснодон и всему миру стали известны героические подвиги подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия».
История «Молодой гвардии» послужила фактической основой для одноименного произведения Фадеева, первая редакция которого появилась в 1945 году, а вторая, дополненная, - в 1951. Но Книга Фадеева не исторический очерк, а роман, и в нем автор пользовался правом художественного вымысла и обобщения.
«Молодая гвардия» во многих отношениях связана с предшествующими произведениями писателя, и в частности с «Разгромом». Но если в «Разгроме» мы видим, как в огне гражданской войны рождается новый человек, как ему приходится преодолевать в себе тяжкий груз прошлого, освобождаться от порочных наклонностей и привычек, то в «Молодой гвардии» перед нами молодое поколение эпохи социализма, целиком взращенное и воспитанное нашим строем, свободное от тех отрицательных черт, которые отягощали Морозку и других персонажей «Разгрома». В «Разгроме» Фадеев мечтал о «новом, прекрасном, сильном и добром человеке». «Молодая гвардия» - осуществление волновавшей писателя мечты. В этом связь «Молодой гвардии» с «Разгромом» и различие между этими двумя романами
Роман «Молодая гвардия» построен на остром и драматическом конфликте, на резком контрасте между светлым миром советского человека и мрачными, зловещими силами фашизма. Советские люди представлены в романе всеми поколениями нашего общества - от старого коммуниста Лютикова до десятилетнего мальчика-партизана Сашки.
В 1943 году Фадеев намерен был приступить к работе над заключительными частями романа «Последний из удэге». Однако его увлекла и взволновала другая творческая тема.
В феврале 1943 года был освобожден частями Советской Армии шахтерский поселок Краснодон и всему миру стали известны героические подвиги подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия».
История «Молодой гвардии» послужила фактической основой для одноименного произведения Фадеева, первая редакция которого появилась в 1945 году, а вторая, дополненная, - в 1951. Но Книга Фадеева не исторический очерк, а роман, и в нем автор пользовался правом художественного вымысла и обобщения.
«Молодая гвардия» во многих отношениях связана с предшествующими произведениями писателя, и в частности с «Разгромом». Но если в «Разгроме» мы видим, как в огне гражданской войны рождается новый человек, как ему приходится преодолевать в себе тяжкий груз прошлого, освобождаться от порочных наклонностей и привычек, то в «Молодой гвардии» перед нами молодое поколение эпохи социализма, целиком взращенное и воспитанное нашим строем, свободное от тех отрицательных черт, которые отягощали Морозку и других персонажей «Разгрома». В «Разгроме» Фадеев мечтал о «новом, прекрасном, сильном и добром человеке». «Молодая гвардия» - осуществление волновавшей писателя мечты. В этом связь «Молодой гвардии» с «Разгромом» и различие между этими двумя романами
Роман «Молодая гвардия» построен на остром и драматическом конфликте, на резком контрасте между светлым миром советского человека и мрачными, зловещими силами фашизма. Советские люди представлены в романе всеми поколениями нашего общества - от старого коммуниста Лютикова до десятилетнего мальчика-партизана Сашки.
Большую роль в романе играют Коммунисты: секретарь подпольного обкома Коммунистической партии Иван Федорович Проценко и секретарь Краснодонского райкома Филипп Петрович Лютиков
Мы видим, с какой неутомимой энергией Проценко организует эвакуацию людей и огромных материальных ценностей из прифронтовых районов. Он один из руководителей партизанского движения в области. Взрывы вражеских эшелонов, захват населенных пунктов, нападения на фашистов - все делается им в согласии с планами командования наступающих советских войск. Писателю удалось запечатлеть обаятельный образ коммуниста - жизнерадостного, отважного, энергичного и умного. С волнением написаны писателем страницы, показывающие отношение Проценко к жене и детям.
Как ни любил Проценко свою Катю, он именно ей поручил опаснейшее боевое задание, так как этого требовали интересы Родины.
Непосредственным руководителем молодогвардейцев показан секретарь подпольного Краснодонского райкома Лютиков. Старый кадровый рабочий, пришедший в партию в дни ленинского призыва в 1924 году, Филипп Петрович Лютиков - настоящий организатор и воспитатель масс. Это натура цельная и ясная, слово и дело у него нераздельно слиты. «Его поучения, - отмечает писатель, - не оставляли равнодушными... они привлекали сердца, а особенно сердца людей молодых, потому что молодежь тем сильней воспламеняется мыслью, чем больше мысль подкреплена силой примера». Человек большой сердечной отзывчивости, Лютиков был неподкупен, строг и, если нужно, беспощаден.
Проценко и Лютиков - люди старшего поколения советского народа, поколения, прошедшего огромную школу жизни. И вполне закономерно, что Лютиков настойчиво и терпеливо учил молодогвардейцев великому опыту борьбы и через Олега Кошевого руководил ими. Учиться у партии, у поколения отцов бдительности, упорству, преданности делу - вот к чему призывал комсомольцев старый коммунист, вот что он внушал Олегу. «Воспитывайте в себе гордость за наш родной Донбасс. Помнишь, как боролись наши старые товарищи Артем, Клим Ворошилов, Пархоменко? - говорит старик, и кажется, что это не тусклый свет коптилки, а отсвет тех давно прошедших битв отражается в строгих глазах его... - И помните: бдительность - мать подполья... Почему погиб Василий Иванович Чапаев? Он погиб потому, что его дозоры уснули и близко подпустили неприятеля. Будьте начеку - и ночью и днем, будьте аккуратны...»
Особое место в романе занимают образы коммунистов Матвея Шульги и Андрея Валько. Оба они были оставлены на подпольной работе в Краснодоне, но с первых же шагов оказались в руках гестапо и погибли мученической смертью. Фадеев с глубоким сочувствием рисует Шульгу и Валько. Они идут на смерть, не дрогнув, и умирают героями. Но, повествуя об их трагической участи, автор, с одной стороны, подчеркивает неизбежность тяжелых жертв в борьбе с фашистами, а с другой - оттеняет и ту мысль, что война не на жизнь, а на смерть с чудовищными гитлеровскими ордами требовала не только отваги, но и умения, дальновидности, Валько и особенно Шульга падают жертвами своей слепоты,
Роман Фадеева назван «Молодая гвардия», и вполне естественно, что в центре его стоит молодежь - юноши и девушки Краснодона.
Писатель поставил перед собой задачу воспроизвести в романе собирательный, коллективный образ советской молодежи, и внимание его сосредоточено на действиях всей организации молодогвардейцев в целом. Однако среди участников группы он выделяет нескольких человек и в них с наибольшей яркостью воплощает новые черты советских людей. Это - Кошевой, Громова, Тюленин, Шевцова и Земнухов.
Что характеризует их? Их объединяет то, что все они воспитывались в благотворной атмосфере советской семьи и школы, советской действительности. Чувство дружбы и товарищества, широкие и разнообразные культурные интересы, высокое сознание человеческого достоинства, смелость, прямодушие и, самое главное, безграничная любовь к Советской Отчизне, к партии, к своей счастливой, радостной и свободной жизни, к Родине, которая распахнула перед ними необозримые просторы творческой деятельности, - вот черты, составляющие основу их характеров.
Фадеев так определяет молодое поколение социалистической эпохи: «Самые, казалось бы, несоединимые черты - мечтательность и действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру и беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к радостям земным и самоограничение, - эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения».
По-разному эти качества проявились в молодогвардейцах. Фадеев тщательно рисует и внешний и внутренний облик, своих героев. Вот перед нами Олег Кошевой. «Он был очень юн, совсем еще мальчик, но от его загорелого лица, высокой легкой фигуры, даже от одежды, хорошо проглаженной, с этим темно-красным галстуком и белым наконечником складной ручки, от всей его манеры двигаться, говорить с легким заиканием исходило такое ощущение свежести, силы, доброты, душевной ясности, что Уля сразу почувствовала доверие к нему».
Олег Кошевой - щедро одаренная, деятельная натура. Душевная чистота, ясность, богатство духовного мира и вместе с тем мальчишеское озорство (случай с расклейкой листовок под носом у полицаев) - отличительные свойства его. Когда немцы оккупируют Краснодон, главное чувство, охватившее безраздельно Кошевого, - это чувство абсолютной невозможности примириться с оккупантами, жажда активной борьбы с врагом, неугасимая жажда мести за зверства, за надругательства, за разрушенную счастливую жизнь.
И совершенно естественно рождается у него мысль о создании подпольной партизанской группы для беспощадной борьбы с фашистами. Кошевой знает, какой смертельной опасности он подвергает себя, но это не останавливает его. «Партизан никогда не дорожит своей личной жизнью, - говорит он. - Он никогда не ставит свою жизнь выше счастья Родины. И если надо выполнить долг перед Родиной, он никогда не пожалеет своей жизни. И он никогда не продаст и не выдаст товарища. Я хотел бы быть партизаном!»
Олег Кошевой осуществляет свое желание. Он становится смелым и умным руководителем комсомольской подпольной организации.
Так же естественно встает на путь борьбы с фашистами Ульяна Громова. Она воплощает в себе физическую и духовную красоту. Одна из ее подруг такими словами определяет Громову: «...в тебе есть что-то сильное, большое, ты все можешь, и правду говорит моя мама - бог дал тебе крылья...» И действительно, необыкновенны и душевная глубина, и стойкость Громовой, и ее большой ум, и доброе сердце. Когда перед ней встал вопрос, как быть дальше, ответ ее ясен: «...я поняла, что иного пути у меня нет. Да, я могу жить только так или не могу жить вовсе. Клянусь матерью своей, что до последнего дыхания я не сверну с этого пути!»
Ваню Земнухова товарищи прозвали «профессором». В нем, как и в Громовой и Кошевом, Фадеев подчеркивает широту и многообразие его интеллектуальных интересов, богатство его духовного мира. Земнухов - поэт. Его стихи еще несовершенны, но знаменательно, что пессимистическим настроениям он противопоставляет радостное приятие мира, ощущение счастливой юности и устремленность в светлое коммунистическое будущее:
Нас радости прельщают мира,
И без боязни мы вперед
Взор устремляем, где вершина
Коммуны будущей зовет.
В Сергее Тюленине и Любови Шевцовой Фадеев подчеркнул жажду романтического подвига и кипучую энергию.
Сергей Тюленин живет мечтой о подвиге, о героическом деле, Его вдохновляют славные деяния Фрунзе, Орджоникидзе, Кирова. Он хотел бы так же прославить свою Родину, как ее прославили стахановцы, челюскинцы, Громов, Никита Изотов, И совершенно закономерно, что эта кипучая натура, воспитанная в атмосфере высоких идей советского общества, всю свою ненависть и презрение к врагу сразу же претворяет в дело. Одним из первых, кто вступил в смертный бой с фашистами, был Тюленин.
О Любе Шевцовой Фадеев говорит: «...ее терзали жажда славы и страшная сила самопожертвования. Безумная отвага и чувство детского, озорного, пронзительного счастья - все звало и звало ее вперед, все выше, чтобы всегда было что-то новое и чтобы всегда нужно было к чему-то стремиться». Оставленная разведчицей-радисткой, она с большим искусством и мастерством выполняет свои трудные боевые задания.
Так Фадеев подчеркивает, что каждый из молодогвардейцев отличается своими индивидуальными качествами, но всех их объединяет чувство священной любви к Отчизне, готовность к самопожертвованию во имя ее свободы и независимости. Они не могут представить себя иначе, как советскими людьми, и на подвиг их ведет чувство безмерной любви к Родине.
Особо отмечает писатель моральную чистоту своих героев. Они верны и чисты и в дружбе, и в любви. Чтобы не бросать больного товарища, Анатолий Орлов остается в оккупированном городе. Узами тесной товарищеской дружбы связаны молодогвардейцы, и именно эта безграничная верность друг другу и своему делу позволила им в течение полугода совершать дерзкие диверсионные акты и не быть обнаруженными.
С нежностью и печалью рисует Фадеев трогательную любовь молодогвардейцев - Вани Земнухова и Клавы Ковалевой, Олега Кошевого и Нины Иванцовой, которым так и не удалось изведать в жизни полного счастья.
Общую характеристику молодого поколения революции дает майор - случайный спутник Жоры и Вани, внимательно слушавший их горячие споры о жизни, о будущем, о выборе пути.
«- Вы, ребята... вы даже не знаете, какие вы ребята... Не-ет! Такое государство стояло и будет стоять! - вдруг сказал он и с ожесточением погрозил кому-то в пространство коротким черным пальцем... - Ах, боже мой! Да это счастье - стоять на месте, не отступать, жизнь отдать, - поверьте совести, я сам бы почел за счастье жизнь отдать, отдать жизнь за таких ребят, как вы! - с волнением, сотрясавшим его легкое, сухое тело, говорил майор».
Рисуя молодое поколение советского народа, Фадеев подчеркивает важнейшую идею - идею единства поколений советских людей, связь и преемственность революционных коммунистических традиций. Давняя тема всей мировой литературы, тема отцов и детей, здесь решена совсем по-новому. Эта идея преемственности отражена уже в эпиграфе к роману, представляющем собой цитату из стихотворения Безыменского, которое в 20-х годах было популярнейшей песней отцов и матерей молодогвардейцев. Эпиграф должен оттенить ту мысль, что между старшим поколением революции, отцами, и молодежью, детьми, существует кровная и нерасторжимая связь. Отцы и матери молодогвардейцев сочувствуют своим сыновьям и дочерям и поддерживают их. Юные герои книги учатся у старших мужеству и стойкости. Все советские люди разных поколений - от бабушки Веры и дедов-чабанов, встретившихся Туркеничу и Олегу, когда они отбивали скот у гитлеровцев, и до «гриба-боровика» - маленькой дочки хозяйки, в доме которой остановилась Люба Шевцова, - горячо любят свою Родину и страстно ненавидят оккупантов. Эта великая и непреодолимая сила сопротивления всего советского народа поддерживала и вдохновляла молодогвардейцев.
Советским людям противостоят враги - фашисты. Изображение вражеского лагеря занимает значительное место в романе. Как мы уже указывали, «Молодая гвардия» основана на резком контрасте между светлым миром советского человека и мрачным, отвратительным фашистским «Оrdnung'ом»,
В изображении врагов советского народа Фадеев возвращается к той теме, которая волновала его и раньше, - теме капитализма, собственнического мира, где господствуют волчьи законы наживы, грабежа и взаимной ненависти. Для Фадеева фашизм - это не что иное, как самое гнусное выражение буржуазного общества. В фашизме родовые признаки буржуазного строя достигли лишь своего предельного воплощения. В этом смысле символическое значение приобретает спор Фенбонга с воображаемым джентльменом. Фенбонг одержим маниакальной мечтой о богатстве. Для того чтобы разбогатеть, он совершает страшные и грязные дела, убивает и грабит людей. Награбленные драгоценности, валюту, золотые зубы он носит на себе, он не моется месяцами и превратился уже в зловонное животное. Но он считает себя ничуть не хуже тех, что нажили богатство пусть не такими путями, но, в конце концов, тоже ценой чужой крови, страданий и мук. В споре с воображаемым приличным джентльменом Фенбонг убеждает его, что принципиальной разницы между ними нет, а если и есть различия в путях обогащения, то они не столь уж существенны.
Сталкивая советских людей с фашистским «Оrdnung'ом», Фадеев с особой силой подчеркивает историческую неизбежность краха того строя, того порядка, который порождает фенбонгов, и закономерность победы человечности и разума, воплощенных в советских людях, в коммунистическом обществе. Среди персонажей, противостоящих молодогвардейцам, находится и Стахович. В нем Фадеев передает черты, во многом напоминающие Мечика. Неправильно было бы видеть в Стаховиче конкретную историческую личность. Фадеев создал собирательный образ *.(В сентябре 1958 г. и в июле 1959 г. «Комсомольская правда» опубликовала статьи, в которых сообщаются новые данные о трагической гибели героев Краснодона. В частности, в них сообщается, что предал молодогвардейцев некто Почепцов)
Порочные качества Стаховича определились еще раньше - до того, как он стал предателем. Это - себялюбие, отсутствие прочного чувства товарищеской солидарности, эгоизм. В Стаховиче не было свойств, присущих человеку социалистического общества, он находился во власти буржуазных пережитков. И именно это привело Стаховича к позорному поступку. В час испытаний, когда проверяется подлинная ценность человека, Стахович оказался изменником. Он погубил и себя, и своих товарищей.
Социалистический реализм предполагает многообразие художественных форм и способов образного воплощения действительности. Для стиля романа «Молодая гвардия» характерно сочетание различных элементов. Здесь и черты эпического повествования, и лирический пафос, и сатирическое обличение, и широкие философско-исторические обобщения.
В соответствии с тем контрастным противопоставлением двух миров, о котором сказано выше, находятся и две главные стилевые линии романа. Советские люди представлены как носители возвышенного и прекрасного. Фашистские варвары обрисованы в романе в тонах гротеска, т. е. в соединении страшного и уродливого со смешным.
К раскрытию героических характеров молодогвардейцев Фадеев подошел несколько иначе, чем к изображению положительных героев в прежних своих произведениях. По сравнению с «Разгромом» усилилась романтическая устремленность, которая, как известно, свойственна социалистическому реализму. Она выразилась в характере изображения персонажей и в самом тоне повествования.
В молодогвардейцах писателя привлекает высокое, прекрасное и героическое, что составляет их отличительное свойство. Деяния молодогвардейцев овеяны романтикой революционного подвига.
Но романтичность молодогвардейцев вовсе не лишает их реалистической жизненности. В них отразилось прекрасное в нашей жизни, героическая романтика социалистической действительности. Стремление Фадеева раскрыть душевную красоту молодогвардейцев проявляется в самом характере их изображения. В начале романа Ульяна Громова сравнивается с прекрасной, чистой и совершенной в гармоническом сочетании своих красок лилией. И суть не только в том, что Уля внешне красива; ее красота связана с душевным богатством ее внутреннего мира, и писатель передает это характерной портретной деталью: «...девушка с черными волнистыми косами, в яркой белой кофточке и с такими прекрасными, раскрывшимися от внезапно хлынувшего из них сильного света, повлажневшими черными глазами, что сама она походила на эту лилию, отразившуюся в темной воде».
Еще в большей мере духовная красота выражена в образе Земнухова. Вот его портрет: «Юноша был длинный, нескладный, сутуловатый, в синей застиранной косоворотке с короткими для его длинных рук рукавами, подпоясанной узким ремешком, в серых, в коричневую полоску, коротковатых брюках и в тапочках на босу ногу». Но этот нескладный и сутуловатый юноша отличается таким богатством духовного мира, что он предстает перед читателем как олицетворение прекрасного. Земнухов взволнован своей встречей с любимой девушкой Клавой. «То вдохновение, которое, как угли под пеплом, теплилось в душе его, теперь, как пламя, освещало необыкновенное лицо его, но ни Клава, и никто из людей не видел его лица теперь, когда оно стало таким прекрасным».
Там, где речь идет о подвигах советских людей, роман написан в приподнятой, взволнованной манере. Местами он становится как бы поэмой в прозе. Фразы звучат мерно и торжественно, с нарастающим эмоциональным напряжением. «...Олег смотрел на луну и точно видел ее впервые. Он привык к жизни в маленьком степном городе, где все было открыто и все было известно, что происходит на земле и на небе. И вот все уже шло мимо него: и как народился месяц-молодик, и как развивался, и как взошла, наконец, та полная луна на синем кебе. И кто знает, вернется ли когда-нибудь в жизни эта счастливая пора беззаветного полного слияния со всем, что происходит в мире простого, доброго и чудесного?»
Писатель в лирических монологах размышляет о смысле происходящего, оценивает поступки своих персонажей и подчеркивает свое полное внутреннее родство с героями краснодонского подполья. Иногда такой монолог строится как прямое обращение художника к читателю. Глава XIII, посвященная Тюленину, начинается следующими словами: «Как бы ты повел себя в жизни, читатель, если у тебя орлиное сердце, преисполненное отваги, дерзости, жажды подвига, но сам ты еще мал, бегаешь босиком, на ногах у тебя цыпки, и во всем, решительно во всем, к чему рвется твоя душа, человечество еще не поняло тебя?»
«Молодой гвардии» чуждо холодное, бесстрастное, равнодушное описание. Автор активно вторгается в повествование. Каждый эпизод, каждый образ проникнут либо страстной, горячей и открытой любовью, либо такой же открытой и страстной ненавистью.
«Молодая гвардия» - роман, отличающийся своей глубокой жизненной правдой, он реалистичен в самом подлинном смысле слова. Вместе с тем Фадеев не просто описывает дела краснодонцев, а воспевает незабываемые подвиги советских людей.
Отсюда и некоторые особенности языка произведения. В языке открыто выражены и раздумья писателя, и чувства его гнева и скорби, любви и ненависти. Писатель выбирает краски резкие, яркие и сильные. Уля сравнивается с прекрасной лилией. Любу Шевцову Фадеев характеризует сравнением: «Легкая, как огонь». Шульгу и Валько, погибших в неравной борьбе с палачами, писатель называет рыцарями. Патетична часто и речь героев, и авторская речь. Фадеев говорит о Шульге: «...в страшных мучениях, в тоске невыносимой, душа его обращалась к Проценко, их общему руководителю и личному его другу, и вопрошала: «Где ж ты, Иван Федорович? Як ты? Чи жив ты? Бьешь ли ты проклятых ворогов, пересилил ли ты их, перехитрил ли ты их? А вдруг, так же как и меня, терзают душу твою? И вороны уже клюют серед степу твои веселые очи?»
Характерны эмоциональные эпитеты, посредством которых писатель передает переживания героев: страшные мучения, невыносимая тоска. Характерно и то, что глагол спрашивать заменен торжественно-эпическим вопрошать. Внутренний монолог Шульги изобилует синтаксическими параллелизмами, вопросительными и восклицательными формами. Заключает его народно-поэтический образ ворона, выклевывающего очи. Лирико-патетические элементы романа восходят к традициям Гоголя, к эпическому стилю «Тараса Бульбы».
В «Молодой гвардии» Фадеев сумел воплотить героический характер советского народа, стойкость и душевную красоту нового человека, рожденного и воспитанного социалистическим обществом. Кошевой, Тюленин, Громова и другие персонажи «Молодой гвардии» стали такими же любимыми героями советского читателя, как Павел Власов, Чапаев, Павел Корчагин.
Значение творчества Фадеева в истории советской литературы состоит в том, что он ярко и сильно изобразил такие важнейшие эпохи в жизни советского народа, как гражданская война и Великая Отечественная война против фашистских захватчиков; он одним из первых в нашей литературе сумел выразить сложный и богатый внутренний мир человека новой, социалистической эпохи; разрабатывая основную тему своего творчества - тему героической борьбы народа за новую, коммунистическую жизнь, он раскрыл организующую и вдохновляющую роль Коммунистической партии.
Сила Фадеева как художника заключается в том, что он с большой искренностью, воодушевлением и мастерством рассказал в своих книгах о том, как был завоеван социализм, о его победах и достижениях.
Как ни любил Проценко свою Катю, он именно ей поручил опаснейшее боевое задание, так как этого требовали интересы Родины.
Непосредственным руководителем молодогвардейцев показан секретарь подпольного Краснодонского райкома Лютиков. Старый кадровый рабочий, пришедший в партию в дни ленинского призыва в 1924 году, Филипп Петрович Лютиков - настоящий организатор и воспитатель масс. Это натура цельная и ясная, слово и дело у него нераздельно слиты. «Его поучения, - отмечает писатель, - не оставляли равнодушными... они привлекали сердца, а особенно сердца людей молодых, потому что молодежь тем сильней воспламеняется мыслью, чем больше мысль подкреплена силой примера». Человек большой сердечной отзывчивости, Лютиков был неподкупен, строг и, если нужно, беспощаден.
Проценко и Лютиков - люди старшего поколения советского народа, поколения, прошедшего огромную школу жизни. И вполне закономерно, что Лютиков настойчиво и терпеливо учил молодогвардейцев великому опыту борьбы и через Олега Кошевого руководил ими. Учиться у партии, у поколения отцов бдительности, упорству, преданности делу - вот к чему призывал комсомольцев старый коммунист, вот что он внушал Олегу. «Воспитывайте в себе гордость за наш родной Донбасс. Помнишь, как боролись наши старые товарищи Артем, Клим Ворошилов, Пархоменко? - говорит старик, и кажется, что это не тусклый свет коптилки, а отсвет тех давно прошедших битв отражается в строгих глазах его... - И помните: бдительность - мать подполья... Почему погиб Василий Иванович Чапаев? Он погиб потому, что его дозоры уснули и близко подпустили неприятеля. Будьте начеку - и ночью и днем, будьте аккуратны...»
Особое место в романе занимают образы коммунистов Матвея Шульги и Андрея Валько. Оба они были оставлены на подпольной работе в Краснодоне, но с первых же шагов оказались в руках гестапо и погибли мученической смертью. Фадеев с глубоким сочувствием рисует Шульгу и Валько. Они идут на смерть, не дрогнув, и умирают героями. Но, повествуя об их трагической участи, автор, с одной стороны, подчеркивает неизбежность тяжелых жертв в борьбе с фашистами, а с другой - оттеняет и ту мысль, что война не на жизнь, а на смерть с чудовищными гитлеровскими ордами требовала не только отваги, но и умения, дальновидности, Валько и особенно Шульга падают жертвами своей слепоты,
Роман Фадеева назван «Молодая гвардия», и вполне естественно, что в центре его стоит молодежь - юноши и девушки Краснодона.
Писатель поставил перед собой задачу воспроизвести в романе собирательный, коллективный образ советской молодежи, и внимание его сосредоточено на действиях всей организации молодогвардейцев в целом. Однако среди участников группы он выделяет нескольких человек и в них с наибольшей яркостью воплощает новые черты советских людей. Это - Кошевой, Громова, Тюленин, Шевцова и Земнухов.
Что характеризует их? Их объединяет то, что все они воспитывались в благотворной атмосфере советской семьи и школы, советской действительности. Чувство дружбы и товарищества, широкие и разнообразные культурные интересы, высокое сознание человеческого достоинства, смелость, прямодушие и, самое главное, безграничная любовь к Советской Отчизне, к партии, к своей счастливой, радостной и свободной жизни, к Родине, которая распахнула перед ними необозримые просторы творческой деятельности, - вот черты, составляющие основу их характеров.
Фадеев так определяет молодое поколение социалистической эпохи: «Самые, казалось бы, несоединимые черты - мечтательность и действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру и беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к радостям земным и самоограничение, - эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения».
По-разному эти качества проявились в молодогвардейцах. Фадеев тщательно рисует и внешний и внутренний облик, своих героев. Вот перед нами Олег Кошевой. «Он был очень юн, совсем еще мальчик, но от его загорелого лица, высокой легкой фигуры, даже от одежды, хорошо проглаженной, с этим темно-красным галстуком и белым наконечником складной ручки, от всей его манеры двигаться, говорить с легким заиканием исходило такое ощущение свежести, силы, доброты, душевной ясности, что Уля сразу почувствовала доверие к нему».
Олег Кошевой - щедро одаренная, деятельная натура. Душевная чистота, ясность, богатство духовного мира и вместе с тем мальчишеское озорство (случай с расклейкой листовок под носом у полицаев) - отличительные свойства его. Когда немцы оккупируют Краснодон, главное чувство, охватившее безраздельно Кошевого, - это чувство абсолютной невозможности примириться с оккупантами, жажда активной борьбы с врагом, неугасимая жажда мести за зверства, за надругательства, за разрушенную счастливую жизнь.
И совершенно естественно рождается у него мысль о создании подпольной партизанской группы для беспощадной борьбы с фашистами. Кошевой знает, какой смертельной опасности он подвергает себя, но это не останавливает его. «Партизан никогда не дорожит своей личной жизнью, - говорит он. - Он никогда не ставит свою жизнь выше счастья Родины. И если надо выполнить долг перед Родиной, он никогда не пожалеет своей жизни. И он никогда не продаст и не выдаст товарища. Я хотел бы быть партизаном!»
Олег Кошевой осуществляет свое желание. Он становится смелым и умным руководителем комсомольской подпольной организации.
Так же естественно встает на путь борьбы с фашистами Ульяна Громова. Она воплощает в себе физическую и духовную красоту. Одна из ее подруг такими словами определяет Громову: «...в тебе есть что-то сильное, большое, ты все можешь, и правду говорит моя мама - бог дал тебе крылья...» И действительно, необыкновенны и душевная глубина, и стойкость Громовой, и ее большой ум, и доброе сердце. Когда перед ней встал вопрос, как быть дальше, ответ ее ясен: «...я поняла, что иного пути у меня нет. Да, я могу жить только так или не могу жить вовсе. Клянусь матерью своей, что до последнего дыхания я не сверну с этого пути!»
Ваню Земнухова товарищи прозвали «профессором». В нем, как и в Громовой и Кошевом, Фадеев подчеркивает широту и многообразие его интеллектуальных интересов, богатство его духовного мира. Земнухов - поэт. Его стихи еще несовершенны, но знаменательно, что пессимистическим настроениям он противопоставляет радостное приятие мира, ощущение счастливой юности и устремленность в светлое коммунистическое будущее:
Нас радости прельщают мира,
И без боязни мы вперед
Взор устремляем, где вершина
Коммуны будущей зовет.
В Сергее Тюленине и Любови Шевцовой Фадеев подчеркнул жажду романтического подвига и кипучую энергию.
Сергей Тюленин живет мечтой о подвиге, о героическом деле, Его вдохновляют славные деяния Фрунзе, Орджоникидзе, Кирова. Он хотел бы так же прославить свою Родину, как ее прославили стахановцы, челюскинцы, Громов, Никита Изотов, И совершенно закономерно, что эта кипучая натура, воспитанная в атмосфере высоких идей советского общества, всю свою ненависть и презрение к врагу сразу же претворяет в дело. Одним из первых, кто вступил в смертный бой с фашистами, был Тюленин.
О Любе Шевцовой Фадеев говорит: «...ее терзали жажда славы и страшная сила самопожертвования. Безумная отвага и чувство детского, озорного, пронзительного счастья - все звало и звало ее вперед, все выше, чтобы всегда было что-то новое и чтобы всегда нужно было к чему-то стремиться». Оставленная разведчицей-радисткой, она с большим искусством и мастерством выполняет свои трудные боевые задания.
Так Фадеев подчеркивает, что каждый из молодогвардейцев отличается своими индивидуальными качествами, но всех их объединяет чувство священной любви к Отчизне, готовность к самопожертвованию во имя ее свободы и независимости. Они не могут представить себя иначе, как советскими людьми, и на подвиг их ведет чувство безмерной любви к Родине.
Особо отмечает писатель моральную чистоту своих героев. Они верны и чисты и в дружбе, и в любви. Чтобы не бросать больного товарища, Анатолий Орлов остается в оккупированном городе. Узами тесной товарищеской дружбы связаны молодогвардейцы, и именно эта безграничная верность друг другу и своему делу позволила им в течение полугода совершать дерзкие диверсионные акты и не быть обнаруженными.
С нежностью и печалью рисует Фадеев трогательную любовь молодогвардейцев - Вани Земнухова и Клавы Ковалевой, Олега Кошевого и Нины Иванцовой, которым так и не удалось изведать в жизни полного счастья.
Общую характеристику молодого поколения революции дает майор - случайный спутник Жоры и Вани, внимательно слушавший их горячие споры о жизни, о будущем, о выборе пути.
«- Вы, ребята... вы даже не знаете, какие вы ребята... Не-ет! Такое государство стояло и будет стоять! - вдруг сказал он и с ожесточением погрозил кому-то в пространство коротким черным пальцем... - Ах, боже мой! Да это счастье - стоять на месте, не отступать, жизнь отдать, - поверьте совести, я сам бы почел за счастье жизнь отдать, отдать жизнь за таких ребят, как вы! - с волнением, сотрясавшим его легкое, сухое тело, говорил майор».
Рисуя молодое поколение советского народа, Фадеев подчеркивает важнейшую идею - идею единства поколений советских людей, связь и преемственность революционных коммунистических традиций. Давняя тема всей мировой литературы, тема отцов и детей, здесь решена совсем по-новому. Эта идея преемственности отражена уже в эпиграфе к роману, представляющем собой цитату из стихотворения Безыменского, которое в 20-х годах было популярнейшей песней отцов и матерей молодогвардейцев. Эпиграф должен оттенить ту мысль, что между старшим поколением революции, отцами, и молодежью, детьми, существует кровная и нерасторжимая связь. Отцы и матери молодогвардейцев сочувствуют своим сыновьям и дочерям и поддерживают их. Юные герои книги учатся у старших мужеству и стойкости. Все советские люди разных поколений - от бабушки Веры и дедов-чабанов, встретившихся Туркеничу и Олегу, когда они отбивали скот у гитлеровцев, и до «гриба-боровика» - маленькой дочки хозяйки, в доме которой остановилась Люба Шевцова, - горячо любят свою Родину и страстно ненавидят оккупантов. Эта великая и непреодолимая сила сопротивления всего советского народа поддерживала и вдохновляла молодогвардейцев.
Советским людям противостоят враги - фашисты. Изображение вражеского лагеря занимает значительное место в романе. Как мы уже указывали, «Молодая гвардия» основана на резком контрасте между светлым миром советского человека и мрачным, отвратительным фашистским «Оrdnung'ом»,
В изображении врагов советского народа Фадеев возвращается к той теме, которая волновала его и раньше, - теме капитализма, собственнического мира, где господствуют волчьи законы наживы, грабежа и взаимной ненависти. Для Фадеева фашизм - это не что иное, как самое гнусное выражение буржуазного общества. В фашизме родовые признаки буржуазного строя достигли лишь своего предельного воплощения. В этом смысле символическое значение приобретает спор Фенбонга с воображаемым джентльменом. Фенбонг одержим маниакальной мечтой о богатстве. Для того чтобы разбогатеть, он совершает страшные и грязные дела, убивает и грабит людей. Награбленные драгоценности, валюту, золотые зубы он носит на себе, он не моется месяцами и превратился уже в зловонное животное. Но он считает себя ничуть не хуже тех, что нажили богатство пусть не такими путями, но, в конце концов, тоже ценой чужой крови, страданий и мук. В споре с воображаемым приличным джентльменом Фенбонг убеждает его, что принципиальной разницы между ними нет, а если и есть различия в путях обогащения, то они не столь уж существенны.
Сталкивая советских людей с фашистским «Оrdnung'ом», Фадеев с особой силой подчеркивает историческую неизбежность краха того строя, того порядка, который порождает фенбонгов, и закономерность победы человечности и разума, воплощенных в советских людях, в коммунистическом обществе. Среди персонажей, противостоящих молодогвардейцам, находится и Стахович. В нем Фадеев передает черты, во многом напоминающие Мечика. Неправильно было бы видеть в Стаховиче конкретную историческую личность. Фадеев создал собирательный образ *.(В сентябре 1958 г. и в июле 1959 г. «Комсомольская правда» опубликовала статьи, в которых сообщаются новые данные о трагической гибели героев Краснодона. В частности, в них сообщается, что предал молодогвардейцев некто Почепцов)
Порочные качества Стаховича определились еще раньше - до того, как он стал предателем. Это - себялюбие, отсутствие прочного чувства товарищеской солидарности, эгоизм. В Стаховиче не было свойств, присущих человеку социалистического общества, он находился во власти буржуазных пережитков. И именно это привело Стаховича к позорному поступку. В час испытаний, когда проверяется подлинная ценность человека, Стахович оказался изменником. Он погубил и себя, и своих товарищей.
Социалистический реализм предполагает многообразие художественных форм и способов образного воплощения действительности. Для стиля романа «Молодая гвардия» характерно сочетание различных элементов. Здесь и черты эпического повествования, и лирический пафос, и сатирическое обличение, и широкие философско-исторические обобщения.
В соответствии с тем контрастным противопоставлением двух миров, о котором сказано выше, находятся и две главные стилевые линии романа. Советские люди представлены как носители возвышенного и прекрасного. Фашистские варвары обрисованы в романе в тонах гротеска, т. е. в соединении страшного и уродливого со смешным.
К раскрытию героических характеров молодогвардейцев Фадеев подошел несколько иначе, чем к изображению положительных героев в прежних своих произведениях. По сравнению с «Разгромом» усилилась романтическая устремленность, которая, как известно, свойственна социалистическому реализму. Она выразилась в характере изображения персонажей и в самом тоне повествования.
В молодогвардейцах писателя привлекает высокое, прекрасное и героическое, что составляет их отличительное свойство. Деяния молодогвардейцев овеяны романтикой революционного подвига.
Но романтичность молодогвардейцев вовсе не лишает их реалистической жизненности. В них отразилось прекрасное в нашей жизни, героическая романтика социалистической действительности. Стремление Фадеева раскрыть душевную красоту молодогвардейцев проявляется в самом характере их изображения. В начале романа Ульяна Громова сравнивается с прекрасной, чистой и совершенной в гармоническом сочетании своих красок лилией. И суть не только в том, что Уля внешне красива; ее красота связана с душевным богатством ее внутреннего мира, и писатель передает это характерной портретной деталью: «...девушка с черными волнистыми косами, в яркой белой кофточке и с такими прекрасными, раскрывшимися от внезапно хлынувшего из них сильного света, повлажневшими черными глазами, что сама она походила на эту лилию, отразившуюся в темной воде».
Еще в большей мере духовная красота выражена в образе Земнухова. Вот его портрет: «Юноша был длинный, нескладный, сутуловатый, в синей застиранной косоворотке с короткими для его длинных рук рукавами, подпоясанной узким ремешком, в серых, в коричневую полоску, коротковатых брюках и в тапочках на босу ногу». Но этот нескладный и сутуловатый юноша отличается таким богатством духовного мира, что он предстает перед читателем как олицетворение прекрасного. Земнухов взволнован своей встречей с любимой девушкой Клавой. «То вдохновение, которое, как угли под пеплом, теплилось в душе его, теперь, как пламя, освещало необыкновенное лицо его, но ни Клава, и никто из людей не видел его лица теперь, когда оно стало таким прекрасным».
Там, где речь идет о подвигах советских людей, роман написан в приподнятой, взволнованной манере. Местами он становится как бы поэмой в прозе. Фразы звучат мерно и торжественно, с нарастающим эмоциональным напряжением. «...Олег смотрел на луну и точно видел ее впервые. Он привык к жизни в маленьком степном городе, где все было открыто и все было известно, что происходит на земле и на небе. И вот все уже шло мимо него: и как народился месяц-молодик, и как развивался, и как взошла, наконец, та полная луна на синем кебе. И кто знает, вернется ли когда-нибудь в жизни эта счастливая пора беззаветного полного слияния со всем, что происходит в мире простого, доброго и чудесного?»
Писатель в лирических монологах размышляет о смысле происходящего, оценивает поступки своих персонажей и подчеркивает свое полное внутреннее родство с героями краснодонского подполья. Иногда такой монолог строится как прямое обращение художника к читателю. Глава XIII, посвященная Тюленину, начинается следующими словами: «Как бы ты повел себя в жизни, читатель, если у тебя орлиное сердце, преисполненное отваги, дерзости, жажды подвига, но сам ты еще мал, бегаешь босиком, на ногах у тебя цыпки, и во всем, решительно во всем, к чему рвется твоя душа, человечество еще не поняло тебя?»
«Молодой гвардии» чуждо холодное, бесстрастное, равнодушное описание. Автор активно вторгается в повествование. Каждый эпизод, каждый образ проникнут либо страстной, горячей и открытой любовью, либо такой же открытой и страстной ненавистью.
«Молодая гвардия» - роман, отличающийся своей глубокой жизненной правдой, он реалистичен в самом подлинном смысле слова. Вместе с тем Фадеев не просто описывает дела краснодонцев, а воспевает незабываемые подвиги советских людей.
Отсюда и некоторые особенности языка произведения. В языке открыто выражены и раздумья писателя, и чувства его гнева и скорби, любви и ненависти. Писатель выбирает краски резкие, яркие и сильные. Уля сравнивается с прекрасной лилией. Любу Шевцову Фадеев характеризует сравнением: «Легкая, как огонь». Шульгу и Валько, погибших в неравной борьбе с палачами, писатель называет рыцарями. Патетична часто и речь героев, и авторская речь. Фадеев говорит о Шульге: «...в страшных мучениях, в тоске невыносимой, душа его обращалась к Проценко, их общему руководителю и личному его другу, и вопрошала: «Где ж ты, Иван Федорович? Як ты? Чи жив ты? Бьешь ли ты проклятых ворогов, пересилил ли ты их, перехитрил ли ты их? А вдруг, так же как и меня, терзают душу твою? И вороны уже клюют серед степу твои веселые очи?»
Характерны эмоциональные эпитеты, посредством которых писатель передает переживания героев: страшные мучения, невыносимая тоска. Характерно и то, что глагол спрашивать заменен торжественно-эпическим вопрошать. Внутренний монолог Шульги изобилует синтаксическими параллелизмами, вопросительными и восклицательными формами. Заключает его народно-поэтический образ ворона, выклевывающего очи. Лирико-патетические элементы романа восходят к традициям Гоголя, к эпическому стилю «Тараса Бульбы».
В «Молодой гвардии» Фадеев сумел воплотить героический характер советского народа, стойкость и душевную красоту нового человека, рожденного и воспитанного социалистическим обществом. Кошевой, Тюленин, Громова и другие персонажи «Молодой гвардии» стали такими же любимыми героями советского читателя, как Павел Власов, Чапаев, Павел Корчагин.
Значение творчества Фадеева в истории советской литературы состоит в том, что он ярко и сильно изобразил такие важнейшие эпохи в жизни советского народа, как гражданская война и Великая Отечественная война против фашистских захватчиков; он одним из первых в нашей литературе сумел выразить сложный и богатый внутренний мир человека новой, социалистической эпохи; разрабатывая основную тему своего творчества - тему героической борьбы народа за новую, коммунистическую жизнь, он раскрыл организующую и вдохновляющую роль Коммунистической партии.
Сила Фадеева как художника заключается в том, что он с большой искренностью, воодушевлением и мастерством рассказал в своих книгах о том, как был завоеван социализм, о его победах и достижениях.
_______________________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011