Я решилась передать в Интернет рукопись Жоры. Потому что в последнее время появляется много нападок на «Молодую гвардию». Как могут члены такой партии, которая ненавидит Советский Союз, всё, что было достигнуто при Советской власти, - называться «Молодой гвардией», члены которой любили свою страну, были настоящими патриотами - жизни свои отдали за Родину.
А недавно по телевидению показали фильм режиссера С. Лялина «Последняя исповедь» о деятельности «Молодой гвардии». Сколько же искажений, неправды, какие же нереальные образы ребят. И не «на реальных исторических фактах», как заявляют в рекламе, создана картина.
И А.А. Фадеев, и С.А. Герасимов по несколько раз бывали в Краснодоне, встречались с родителями, оставшимися в живых молодогвардейцами. Актеры, игравшие ребят, жили в семьях своих героев. Съемки шли в Краснодоне.
Я так пишу, потому что 25 лет прожила с Жорой (Георгием Минаевичем) Арутюнянцем. Мы каждый год ездили в Краснодон, знали всех родителей молодогвардейцев, участвовали в создании музея.
Многие родители (Вани Земнухова, Сережи Тюленина, Вити Третьякевича, Вани Туркенича и других) тепло принимали Жору и звали своим сыночком. Потому что это был порядочный, добрый, честный и очень скромный человек.
Он написал книгу «Иван Туркенич». Она была издана на украинском языке издательством «Молодь». Книга о создании и деятельности организации. Её хотели издать на русском языке, но не успели.
Вот рукопись:

 

ЭТО БЫЛО В ПОДПОЛЬЕ…
(повесть)

Глава 7

Лето стояло жаркое, в Краснодоне долгое время не выпадали дожди, и воздух был сухим и знойным.
Проедет ли подвода, прогонят ли скотину или просто подует ветер, - воздух наполняется облаками удушливой коричневой пыли. В конце июля установились особенно жаркие и ветряные дни. Трава поникла, съежилась, точно ее кто-то опалил огненным: дыханьем.
Пыль и нестерпимая жара... Как бедствие, нависли они над всем живым, стесняли грудь, создавая гнетущее настроение. Исчезли и воробьи, обычно наполнявшие гомоном и чириканьем весь двор. А любимый клен Вани Земнухова, всегда манящий под  сень своей обильной листвы, теперь стоял какой-то угрюмый и неприветливый. Здесь в тени клена Ваня любил сидеть весенними долгими вечерами, наблюдать, как угасал день, как появлялись на небе звездочки, как набегали порывы утихающего к вечеру ветра, словно не решавшегося нарушать общего покоя вечерней тишины, как клен, невнятно, точно засыпающий ребенок, шелестел листьями.
Ваня взглянул на улицу. Она была пустынна и молчалива.
Ветер затих, солнце село, но воздух был по - прежнему душным и сухим, несмотря на приметную прохладу наступающей ночи.
Тяжело было на душе у Вани в этот первый вечер после возвращения домой в Краснодон... Ничего не привлекали его теперь в своем родном дворе. Ваня угрюмо побрел домой. Но и там ему все казалось каким-то чуждым, странным...
Он осторожно прошел к себе в комнату, сбросил потрепанный, забитый дорожной пылью пиджак и машинально, привычным движением повернул выключатель, тот послушно щелкнул, но свет не вспыхнул, лампочка не загорелась.
-  И свету нет. Да ведь откуда ему и быть, - электростанция взорвана, - подумал Ваня.
-  Как хорошо, что она не досталась фашистам. Пусть теперь решают, что делать без электроэнергии. Разрушены депо, шахты, механический цех. Пусть попробуют восстановят!.. А может быть, они все-таки сумеют восстановить все это? Снова все оживет, зашумит, задымятся серным газом терриконы шахт, забегают маневрушки, подтаскивая порожняк и вывозя богатство Донбасса - уголь?..
Нет, не может быть! Ведь люди же здесь в городе наши! Неужели они позволят? - шептал в полутьме Ваня.
В комнату тихо вошел отец и ласково положил руку на плечо сыну, Ваня даже вздрогнул от неожиданности, словно кто-то мог подслушать его мысли и обернулся к отцу.
-  Ну что загрустил? В жизни, брат, всякое бывает. Пойдем-ка, перекусим, чай в дороге поесть-то негде было, - с усмешкой спросил отец.
Ваня, будто не слушал вопроса, помолчал, а затем спросил: - А что, немцы к нам еще не приходили?
-  Пока нет. Один было забежал во двор, что-то пролопотал, их ведь не поймешь, да видно кто-то позвал его с машины на улице, он и убежал обратно. Вот сидим и ждем, что оно дальше будет. И отец, отвернувшись в сторону, глухо покашлял: в кулак.
-  А из ребят никто не заходил?
-  Нет, никого не было. Да и кто сейчас ходит, теперь все сидят дома.
Отец немного помолчал и добавил.
- Знаешь, Ванюшка, кто-то в городе выдает коммунистов, комсомольцев и вообще активистов.
Немного выждав, словно желая узнать, какое впечатление произвело на сына его сообщение, он добавил:
-  Кое-кого уже забрали.
Оба молчали. Ваня стоял у окна и, сняв очки, вытирал их грязным, пыльным платком. Отец присел на край стула, опустил голову и начал медленно разглаживать ладонью лицо, как обычно делал он, когда хотел сосредоточиться и собраться с мыслями.
- А на днях разыскивали Бирюкова, помнишь на Садовой жил, недалеко от парка? - он старый партизан, еще с гражданской войны. Его тут все знают. Какая-то гадина донесла на него.
-  Ну и что ж? Нашли? - насторожился Ваня.
-  Нет, искали-искали, да видно он ушел. А забрали на базаре другого Бирюкова. Он в пятом магазине сторожем был, глуховатый старик. Взяли его и спрашивают:
-  «Бирюков?» - «Да», - отвечает он, а сам не поймет в чем дело. Его, не долго думая, завели во двор и поставили к стене расстреливать. А один из полицейских и говорит, что это не тот Бирюков, это однофамилец, того мол, я хорошо знаю в лицо. Перевели это паршивому фрицу, а он поморщился: «Ничего, пока расстреляем этого, а когда найдем того, - и того расстреляем».
-  Ну, и что же? Расстреляли? - со страхом в голосе спросил Ваня.
Отец еще ниже опустил голову, будто он себя чувствовал виноватым:
-  Расстреляли, мерзавцы!.. Хозяева теперь они, ничего не скажешь. Ты не спеши вылазить на улицу, посиди дома.
-  A что?
-  Как что? Ведь знают же все, что ты был комсомолец, да еще активист.
-  А почему был? Меня из комсомола, кажется, никто не исключал. Я и сейчас комсомолец. Правда, вот насчет активиста ты, пожалуй, прав, - был когда-то активистом. А прятаться мне не от кого, да и незачем: ведь я пока ничего не сделал.
-  Так они, поди, не спрашивают, что ты сделал или будешь делать, а если коммунист или комсомолец, то по их законам надобно забрать человека и расстрелять. Знаешь, если скот замутит воду в реке, то ее ведрами не вычерпаешь; а больше замутишь. Но повремени немного, она и сама пройдет.
-  Вода-то может мутная и сойдет, а немцы сами ведь не уйдуt, не затем они сюда шли, папаня, чтобы самим уходить. Гнать их надо!
-  Уж не ты ли собираешься их гнать? - спросил Александр Федорович.
Ваня задумался, не спеша с ответом на едкий вопрос отца.
В комнате водворилась тревожная тишина. За окном где-то вдали чуть слышно потрескивал мотоцикл, но постепенно шум затих. Кто-то прошел мимо двора, тарахтя пустыми ведрами.
И снова наступила тишина. Лишь маятник старых стенных часов мерно постукивал, будто в жизни обитателей этого дома ничего не изменилось.
Ваня стоял у окна и напряженным взглядом смотрел куда-то вдаль, где виднелись вершины терриконов шахт поселка Изварино. Раньше по вечерам они освещались множеством электрических лампочек, а теперь казались мертвыми, какими-то зловещими... Воспоминания появлялись одно за другим…
В памяти вдруг промелькнули годы учебы, школа имени Горького, учителя... где-то сейчас Антон Васильевич? Всего несколько месяцев тому назад он ушел на фронт... Воюет ли он, а может быть ранен или убит?.. Ваня не мог представить его себе иным, не таким, каким он был в школе. Как Антон Васильевич умел рассказывать о литературе, сколько он знал интересного. Не зря его называли в шутку «ходячей энциклопедией»? А какой он был остроумный, сколько в нем было жизни... Как хотелось бы сейчас поговорить с ним, посоветоваться - что делать? Ведь не случайно к нему обращались по любым вопросам.
Что стало с Григорием Ефимовичем, где остальные учителя? Где сейчас школьные друзья? Здесь ли, в Краснодоне, или далеко, за линией фронта?
А вот эвакуация, переправа, бомбежка…  И мысли Вани снова возвращаются к самому важному: оккупация, немцы, "новый порядок". Александр Федорович поднял голову и как бы украдкой взглянул на сына. Ваня по-прежнему стоял у окна. «Да он уже не мальчик, а совсем взрослый. Ведь прошел всего какой-нибудь месяц с тех пор, как мы с ним в последний раз виделись. Видимо, многое увидел и пережил за это время».
Ваня повернулся лицом к отцу и спокойно, но решительно и уверенно сказал:
-  Да, одному их не прогнать, ты прав, папаня. Но гнать нужно, и всем вместе. Так оно вернее будет.
В комнату вошла мать, задержавшаяся на кухне, и растерянно посмотрела вначале на сына, а затем на мужа, как бы желая понять, не помешала ли она своим неожиданным приходом их серьезному разговору.
-  Ну, вы все не наговорились? Пойдемте, покушаем.
Мать Вани, Анастасия Ивановна, тихая и застенчивая, беспрерывно суетилась то на кухне, то в комнате, ни на минуту не присела к столу, и как-то виновато поглядывала на сына, как бы извиняясь, что нечем было угостить… Ваня за столом сидел угрюмый, лицо его казалось усталым. Он ни о чем не расспрашивал и односложно отвечал на все вопросы матери. Она решила, что сын очень устал с дороги и примолкла, с тревогой и любовью поглядывая на свое любимое дитя. Для нее он был, как и прежде, Ванюшей, почти ребенком…
Ваня встал из-за стола, тихо поблагодарил мать, не поднимая головы, как бы боясь уловить обиженный материнский взгляд, и так же тихо спросил:
-  Мама, у нас нет ни лампы, ни свечи?
-  Лампу-то, пожалуй, днем с огнем в Краснодоне трудно теперь сыскать, - вставил отец и сокрушенно развел руками. - Кому они нужны были?..
-  Как же вы вечерами сидите, совсем без света?
-  Мы ложимся теперь рано, еще засветло, - ответила Анастасия Ивановна, роясь в сундучке:
-  Делать нечего вечерами, да оно и спокойнее. Зажги огонь - неровен час кто-нибудь и нагрянет, на свет.
-  А, вот она, - радостно закончила мать, найдя в стареньком сундучке небольшой огрызок свечи.
-  На, Ванюша, вот и все, что есть. Ты бы ложился спать, ведь, поди, устал с дороги,
- Хорошо, маманя, ты не беспокойся. Я немного почитаю и лягу.
Но в эту ночь Ваня долго не мог уснуть. Он взял с полки стихотворения Надсона, полистал книгу, но вскоре положил ее на прежнее место. - «Нет, брат, и без тебя на душе тоска и скучища». Взяв небольшой томик Пушкина, Ваня наугад раскрыл его. «Лирика!..» - прочитал он и на мгновение задумался.
Свеча совсем догорала. Она в последний раз осветила всю комнату, зачадила и медленно погасла. Наступила гнетущая тишина. Ване показалось, что с последней вспышкой пламени в комнате стало тяжелее дышать.
Ваня встал и распахнул форточку. Вдали послышался какой-то отдаленный гул, «Хотя бы прошел дождь», - подумал Ваня, может быть, освежится все кругом, станет легче дышать.
Он снова прилег на кровать. Перед ним рисовались дни работы в колхозе. Все ребята вместе с учителями поехали убирать хлеб: фронт был недалеко, всего в семидесяти километрах, а в колхозе, куда приехали ученики школы имени Горького, шла кипучая работа. Эх, если бы опять собраться всем вместе в трудную минуту! Как много можно было бы сделать. Вечером, после трудового дня, соберутся, бывало, ребята у стога сена, улягутся вот так, на спину, и глядят на небо. А оно усыпано миллионами мерцающих звезд.
Как много интересного в такие вечера рассказывал Антон Васильевич. А песни!.. Как Ваня любил молча лежать и слушать украинские народные песни, которые так чудесно исполняли ребята. Каким сильным чувствуешь себя в такие минуты в кругу друзей!
Отдельными разрозненными картинами всплывали школьные годы... Друзья... комсомол... Где-то сейчас Сережа и Вася Левашовы, Володя Загоруйко? Их весной 1942 года послали по рекомендации райкома комсомола в партизанскую спецшколу. Теперь они выполняют боевые задания, и кто знает, какие трудности им приходится испытывать. Быть может, кто-нибудь из них вот в эту минуту в грозу и проливной дождь пробирается по лесу вместе с партизанами. Вспомнил он и родного брата Александра, его товарищей по школе, многие из них были на фронте. Где-то Ваня Туркенич, частенько приходивший к ним с Сашей. Теперь он окончил военное училище и уже, конечно, командует подразделением. Где он сейчас, куда забросила его судьба?
Вдруг сильные раскаты грома потрясли дом. Приближалась гроза. Открытая Ваней форточка заскрипела на петлях. Ваня прислушался, по листьям клена и по крыше зазвенели первые капли дождя, словно кто-то бросил пригоршню дроби. На миг окна осветились ярким светом, и сразу будто все замерло. Раздался неимоверной силы, резкий и отрывистый удар грома. Дождь полил сильнее. Ровно и часто стучали крупные капли по крыше, по стеклам, по умолкшим листьям клена.
Да, нужно бороться, нужно искать друзей… они здесь, в городе.
В Краснодоне остались и коммунисты, и комсомольцы. Мысленно продолжая разговор с отцом, Ваня думал: «Ведь это наш, родной город… люди в нем - наши. Нет, я не один, папаня, нас много!..
Возвратясь в Краснодон после неудавшейся эвакуации, Земнухов несколько дней не выходил из дому. Чтение не шло на ум. Он пытался помогать матери, но все валилось из рук, и мать, видя, что у него ничего не получается, старалась не беспокоить сына. Однажды Ваня зашел в сарай к отцу, который что-то мастерил.
-  Ты чего маешься? - сел бы да почитал, то бывало от книги не оттянешь, обедать не дозовешься, а теперь что же не читаешь? - спросил отец.
-  Время было другое, папаня. Мне хочется посмотреть, что происходит кругом, что люди делают?
-  Что делают? Да вот так же сидят по домам, как и мы.
-  Ну, и долго же это будет.
-  Посмотрим. Торопиться некуда. Работы все равно ни у кого нет.
-  Надо пойти в город и посмотреть, что там делается. Я, пожалуй, под вечер схожу.
-  Все-таки пойдешь? Сидел бы лучше, а то, неровен час,  увидит кто-нибудь, да заявит.
-  Ничего, - перебил его Ваня, - обойдется.
Не страх за себя держал его все эти дни дома, не боязнь перед немцами, а боязнь увидеть на лицах знакомых жителей города нерешительность, а тем более чувство страха.
И, несмотря на то, что Ваня отгонял от себя эти мысли, слова отца не давали ему покоя. «Неужели и молодежь, ученики нашей школы, оставшиеся в городе, могут смириться со всем, что случилось, и сидеть, сложа руки?» - Нет, он не хотел верить этому.
И Земнухов еще и еще раз перебирал в памяти знакомых и близких ему ребят из школы имени Максима Горького.
Кое-кто эвакуировался из Краснодона, он это хорошо знал, а большинство все же остались в городе, и многие из них комсомольцы. «Вот сидят так же, как и я, - думал Ваня, - и, возможно, в душе переживают да мучаются… а что каждый в одиночку может сделать?» - «Надо обязательно встретишься с ребятами. А там видно будет…»
Высокую, несколько сутуловатую фигуру Земнухова в стареньком, но по-прежнему, как и в школе, аккуратном костюме, можно было увидеть в эти дни и на базарной площади, и в парке, и даже вечером в городском клубе.
Ваня разыскал многих знакомых ребят, узнал их настроения, планы, теперь он представлял себе и отношения жителей города к фашистам и обстановку в оккупированном Краснодоне.
Как-то вечером в парке он встретил Анатолия Лопухова, ученика 7-го класса школы имени Горького. Среднего роста, широкоплечий юноша со слегка вздернутым носом, со светлыми, зачесанными на бок непослушными волосами, с широкой улыбкой, от которой появлялись небольшие ямочки на щеках, подошел и, довольный, протянул руку:
-  Здравствуй, Ваня!
-  Здравствуй! Ты спешишь куда-нибудь?
-  Нет, просто решил прогуляться, больше ведь некуда пойти.
-  Вот мерзавцы, ведут себя, как хозяева в городе, - Лопухов кивнул в сторону от аллеи, по которой они шли, на темневшие в глубине парка силуэты грузовых машин, - умнее ничего не могли придумать, как рубить парк и деревьями укрывать машины и бочки с горючим.
-  Не свое, вот и не жалко, - сказал Земнухов и тут же добавил, - я смотрю, тебе власть-то новая не очень понравилась.
-  Можно подумать, что тебе она пришлась по душе? - вопросом на вопрос ответил Анатолий.
-  Да нет, не сказал бы этого. Кому она может прийтись по душе? Но мне и та власть не особенно нравилась, - спокойно заметил Ваня.
-  Какая та? - удивленно спросил Анатолий.
-  Советская, - также спокойно уточнил Земнухов.
Анатолий остановился и посмотрел ему в лицо, словно желая удостовериться, не сошел ли он с ума?
Спокойное, умное лицо Земнухова было, как и прежде, таким же строгим и серьезным. Лишь где-то в уголках губ затаилась невидимая для простого наблюдателя улыбка. Ее не заметил и Толя. Он так и остался стоять, не понимая, что же следует ответить.
-  А какая же тебе нравится? - собравшись с мыслями, спросил он, понимая, что Ваня что-то хитрит.
Анатолий ни на минуту не сомневался в честности Земнухова, потому что  достаточно хорошо знал его по школе.
-  Самостоятельную Украинскую республику создать бы. Вот тогда можно было бы зажить.
Теперь Лопухов все-таки уловил незаметную на первый взгляд улыбку Земнухова, но все же возразил ему:
-  С каких это пор ты стал сыном украинского народа?
Ваня улыбнулся, отбросил движением головы спадавшие вперед волосы и, переменив тему разговора, спросил:
-  Толя, от отца какие-нибудь известия есть?
-  Нет, ничего не слышно. Как ушел на фронт в конце прошлого года, так и ничего не известно. Ваня, а к чему ты этот разговор о власти затеял?
-  Нужно же на что-то решаться. Ты ведь комсомолец, Анатолий?
-  Вот это другое дело. С этого и. начинал бы.
-  Видишь ли, Толя, теперь, пожалуй, не всегда прямо можно довериться человеку. Ты знаешь, кто работает в полиции? Предателями-то оказались наши краснодонцы. А сейчас, когда я шел сюда, на Садовой улице встретил Жоржа Стаценко, ты его должен знать.
-  Ну как же! Он, кажется, с тобой в одном классе учился?
-  Да, - виновато, словно ему было стыдно за то, что они учились вместе, сказал Ваня.
-  Отец-то его теперь шишка города или как его там величают, голова что ли?
-  Вот именно, голова. Так знаешь, Жорж перешел на другую сторону улицы, чтобы со мной не поздороваться. Он побоялся, очевидно, что я подойду к нему.
-  Да, ладно, плюнь ты на них! Эти люди, что ужи под вилами извиваются, приспосабливаются к жизни. Лучше вот что скажи, Ваня, не знаешь ли ты, кто поджег трест? Наверно, не сам загорелся?
-  Конечно, я тоже об этом думал.
Ваня подошел к Анатолию совсем близко и  потом добавил:
-  А приказы коменданта в день по два, по три вывешивают, и один другого грознее. Видимо, это не случайно. Значит, в городе кто-то работает.
И, немного помолчав, он добавил:
-  Вот что я еще хотел у тебя спросить, Анатолий, ты знаешь Сергея и Василия Левашовых?
-  Знаю. А что?
-  Они вернулись в Краснодон.
-  И об этом знаю.
-  Откуда?
-  Видел Василия, разговаривал с ним.
-  Их ведь посылали в Ворошиловоградскую спецшколу по путевке райкома комсомола. Почему же они вернулись?
Анатолий ответил:
-  Они окончили школу, их должны были забросить самолетом в тыл для корректировки нашей авиации, но забросили неудачно: спустились они на парашютах около какого-то села, а рации и все остальное попало с другим парашютом прямо в село, где стояла немецкая часть. Ребятам удалось все же спастись. Побродили они несколько дней… Кругом немцы! Что оставалось делать? Они решили вернуться домой. Каковы дальнейшие их планы, я не знаю.
-  Чудесно, нужно их тоже привлечь, - словно для самого себя, вполголоса заметил Ваня.
-  Куда привлечь? - удивился Анатолий.
-  В нашу группу.
Ваня еще не решался назвать ее организацией или отрядом.
-  Какую нашу группу?
-  Я тебе потом объясню. А пока вот что: сходи к Василию Левашову и попроси, чтобы он завтра с Сергеем пришел.
-  Ладно, сделаю, - коротко ответил Толя.
Земнухов последний год перед оккупацией работал в школе имени Горького старшим пионервожатым.
Ваню можно было видеть и в окружении ребят младших классов, и на волейбольной площадке в команде старшеклассников.
Земнухов часто выступал на комсомольских собраниях, говорил всегда цельно и кратко.
Его слушали с интересом, а кончал он свое выступление обычно раньше установленного регламентом времени.
Ребята в шутку его называли профессором;
И эта кличка произносилась не с иронией, а с искренним уважением.
Своими знаниями, он выделялся в кругу друзей. Темные длинные волосы, зачесанные назад, подчеркивали высокий лоб, а умные выразительные глаза, привлекали к себе собеседника, располагая к откровению.
Ваня любил гуманитарные науки и, особенно, литературу, много читал и даже сам иногда пробовал писать стихи.
Вечером следующего дня в парке собралась группа ребят. Они уселись на скамейке в середине одной из самых глухих аллей так, чтобы было видно всю аллею от начала до конца. Густые высокие кусты сирени скрывали сидящих.
-  Кажется, собрались все, кто должен был прийти, - спокойно сказал Ваня, здороваясь с только что подошедшими братьями Левашовыми и Толей Лопуховым.
-  Садитесь, ребята! - указал он на скамейку.
Вася Левашов, среднего роста, худощавый, со слегка выдающимися скулами, обвел взглядом собравшихся. Его внимание привлек незнакомый ему смуглый, с быстрыми глазами юноша, одетый в спортивный костюм. Это был Борис Главан, приехавший из Бессарабии вместе со своими родителями почти накануне вступления в Краснодон немцев. Ваня Земнухов представил Бориса ребятам.
Сергей Левашов, двоюродный брат Васи, - высокий, красивый парень с маленьким пробивающимся пушком усов, очень походил на молодого запорожского казака. Он отличался поистине богатырской силой и ему завидовали многие, особенно те, кто любил верховодить ребятами. Но Сергей, будучи по натуре своей очень добрым и скромным парнем, стеснялся показывать свою силу, а тем более применять ее. Он защищал слабых, но делал это просто и спокойно: брал забияку за руку и чем больше драчун сопротивлялся, тем крепче сжимали его руку, как железные клещи, пальцы Сергея. Пыл «храбреца» спадал, и он понимал, что сопротивление бесполезно. Тогда Сергей также спокойно отпускал его, сказав напоследок:
-  Надеюсь, ты меня понял?
Когда он пожимал руку, каждый чувствовала его огромную силу.
Сергей скромно присел на край скамейки, хоть места было вполне достаточно.
Ваня познакомил ребят друг с другом.
-  Володя, ты стань за кустами, а то как бы кто случайно не подслушал, - он указал Загоруйко на густую поросль сирени и добавил: - в случае чего - кашляни.
-  Хорошо, - как-то удивленно ответил тот густым басом, боясь, что ему не придется услышать самого интересного из предстоящего разговора.
Ваня понял его огорчение и вдогонку добавил:
-  Ты далеко не заходи, тут за кустами постой.
-  Ладно, - уже бодро ответил Володя.
- Теперь, пожалуй, можно о деле? - нетерпеливо спросил один из сидевших на скамейке юношей.
Ваня взглянул на высокого, худенького парня с темными глазами - Володю Осьмухина, который учился в школе имени Ворошилова, но из девятого класса ушел работать в механический цех.
-  Тут все свои, начну прямо, - не торопясь произнес Земнухов, поправляя очки: - Обстановка всем ясна. Фронт от нас далеко, немцы засели в нашем городе неизвестно на сколько времени. В Краснодоне много молодежи осталось - кто не успел эвакуироваться, а кто уходил, да не смог уйти далеко. Как говорится, кадры есть до создания... - Он остановился, подбирая подходящие слова. Но, оглядев молчаливые, сосредоточенные лица друзей, увидев затаенные огоньки в их глазах, Земнухов продолжал:
-  Все равно, как мы назовемся: партизанский отряд или подпольная организация. Главное - нужно собирать молодежь и бороться!
Ваня подумал, что неуместно и даже неудобно спрашивать у ребят, согласны ли они или нет на то дело, которое он им предлагает. Мнение некоторых из них он уже знал раньше. А Левашовы... но, если они пришли, - значит согласны.
-  Нужно только решить еще важный вопрос: создавать ли здесь, в Краснодоне, организацию или… есть и другое мнение.
Ваня кивком головы указал на Бориса Главана.
-  Да, я думаю, что тут делать нечего: лесов нет, гор тоже. Нужно уходить через линию фронта в Красную Армию, - горячо ответил Борис, быстро обводя глазами присутствующих.
- А зачем уходить? - поднял голову Вася Левашов. - Леса лет, это верно, если не считать лесишко на Донце, но там нас как цыплят переловят. А ведь можно остаться в городе и создать подпольную организацию.
-  Нужно подумать и насчет семей, - вставил Володя Осьмухин, - если бы мы эвакуировались до прихода немцев - это одно дело, а теперь, когда нас здесь все видели, наш уход будет расценен как партизанство, пострадают семьи.
-  Верно, - поддержал его Вася Левашов и повернулся к брату, сидевшему рядом с ним:
-  А как ты думаешь, Сережа?
-  Я думаю, что предложение Бориса почти неосуществимо, - ответил тот.
-  Почему неосуществимо? - не сдавался Главан, привстав со скамейки и горячо размахивая руками, - я берусь перевести через линию фронта! Сам вначале перейду, а потом поведу и остальных.
Он говорил убедительно, с жаром, торопливо, словно боясь, как бы его не перебили. И сейчас никто не сомневался в том, что вот этот незнакомый юноша действительно перейдет линию фронта и вернется обратно ради новых друзей.
-  Ты не горячись и не шуми, а то тебя за сотню метров  слышно, - сдержал его Земнухов. Он словно бросил искру в кучу сухого хвороста и теперь сидел и смотрел, какое вспыхнет пламя.
И огонь разгорелся!
-  Мы верим, что ты это сделаешь, Боря, - хлопая Главана по плечу, сказал до сих пор молчавший Толя Лопухов: - но пойми, ведь то, что ты предлагаешь, очень трудно осуществить.
-  Скажем прямо, - даже  невозможно! - перебил его Вася Левашов, - вот мы с Сергеем недавно шли домой, пробирались несколько дней подряд и знаем, что значит сейчас попытаться перейти линию фронта. Даже небольшой группой в пять-шесть человек не пройдешь.
-  А мы пойдем по двое и по трое!
-  Допустим, - продолжал Вася, - а куда идти? Где линия фронта? Ведь ни ты, ни я не знаем, а пока мы ее найдем, нас двадцать раз заберут и расстреляют.
Борис молча смотрел на последнюю надежду - Ваню Земнухова, который один еще не высказал своего окончательного мнения. Ваня почувствовал, что разговор достиг высшей точки. Мнение большинство ясно.
Все ждали, что скажет теперь Земнухов. Но в это время послышался глухой раскатистый кашель. Загоруйко, стоя за кустами, с огромным вниманием слушал, о чем говорили ребята.
Ему хотелось вмешаться в их спор и высказать свое мнение. Вспомнив о том, что он охраняет тайное совещание товарищей, Володя гордо выпрямился. Вдруг он почувствовал, как у него пересохло в горле. Возможно, это произошло потому, что он вспомнил об условном сигнале, а может быть от напряжения и радости. Володя затаил дыхание. Он уже перестал слушать, о чем говорили ребята, сосредоточив все внимание на том, чтобы не закашлять. И чем больше он старался это сделать, тем сильнее и сильнее у него першило в горле. Володя почувствовал испарину на шее и лбу. Он хотел предупредить ребят, но не удержался и громко раскашлялся. Выбежав из-за кустов, он замахал руками, желая показать товарищам, чтобы они не тревожились. Но ребята насторожились. Анатолий бросился к Володе узнать, в чем дело. Вскоре раздался хохот Лопухова. Все переглянулись, оставаясь по-прежнему настороженными. Анатолий за руку вытащил из-за кустов покрасневшего от кашля Володю. Когда тот рассказал, что с ним произошло, все невольно рассмеялись.
-  Нужно сменить сигнал, - предложил Володя Осьмухин.
-  Я минуты три крепился! - оправдывался Загоруйко, а потом аж дышать перестал. Сами понимаете, когда воздуху хватил, то закашлялся вовсю.
Он не обиделся на смеявшихся ребят и сам рассмеялся таким раскатистым басом, что его остановил Ваня Земнухов:
-  Перестань! Не то соберешь толпу народу.
Но Загоруйко нагнулся и расхохотался еще сильнее, вспоминая свои попытки удержать кашель.
-  Ну ладно, - стараясь не рассмеяться, - сказал Анатолий, - ты тут посиди, а я постою за кустами.
Все успокоились. Лица юношей вновь приняли серьезное выражение.
-  Сбил ты меня своим кашлем да смехом, - начал Ваня. И, собравшись с мыслями, продолжал:
-  Уходить нам отсюда нельзя. Это правильно и бесспорно. Боря, допустим, что удастся перейти линию фронта шестерым-семерым, хотя это маловероятно, как уже говорили ребята. Допустим, что перешли, А потом что? Даже, если всех возьмут в армию, что это за сила - семь человек?
-  А здесь что мы, эти же семь человек, сделаем? - Уже не возражая по существу, тихо заметил Борис.
-  Здесь мы можем сделать многое, если нам удастся поднять молодежь! Нас будет уже не семь, а десятки, может быть сотни! Нам нельзя отрываться от своего города. Здесь мы знаем всё, и нам легче будет работать. Каждый из нас учился в разных школах, кто в Горьковской, кто в Ворошиловской, а Володя, - он указал на Осьмухина, - работал в механическом цехе. Боря живет в Первомайке. Смотрите, сколько сразу молодежи мы можем собрать...
Ваня сам загорался от своих же слов, представив себе организацию уже разросшейся, действующей, хотя внешне оставался спокойным и лишь иногда поднимал руку и отбрасывал назад спадавшие на лоб и глаза волосы.
-  В том, что мы будем жить дома, никуда не уходя, - продолжал он, - есть много положительного. Прежде всего, нам не нужно думать ни о пище, ни о ночлеге. Кроме того, ведь немцы привыкли видеть в партизанах бородатых, пожилых, во всяком случае, взрослых людей. А тут молодежь, да еще 16-18 лет!.. Ни в каких лесах не скрываются, живут по домам, под крылышком своих родителей. Меня на эту мысль натолкнул один случай. Вы, наверное, слышали, сколько шуму было после того, как кто-то подорвал немецкую машину на дороге в Изварино. А что было дальше?
Все удивленно смотрели, ожидая, что он скажет.
-  А дальше, - продолжал Ваня, немцы послали воинскую часть прочесывать леса по Донцу, считая, что это, конечно, дело партизан, которые скрываются в лесах где-то под Суходолом, Поповкой или Гундоровкой. Не знаю, нашли они там кого-нибудь или нет, но факт остается фактом, что немцы не допускают и мысли, что будто в таком небольшом городке, как наш Краснодон, могут прятаться партизаны, да такие, у которых и еще борода не растет! - закончил Ваня.
«Умно говорит, - подумал Сережа Левашов, - рассуждает, как специалист. А как он разузнал о проческе леса немцами?»
-  Ну что же решили? - сказал Вася Левашов. - Остаемся! Теперь надо осторожно, внимательно не спеша подбирать людей.
-  Не спеша, но поторапливаясь, - добавил Загоруйко.
-  В первую очередь будем подбирать комсомольцев. Но и тут нужно быть осторожным, вначале присмотреться за каждым человеком, понаблюдать со стороны, а потом уже издали вести разговор, да так, чтобы он сам предложил тебе бороться с немцами, тогда говорить о деле. И все это, конечно, не сразу, не в один день, - спокойно и рассудительно говорил Земнухов.
-  Кроме того, нужно привлекать и девочек, - сказал Сережа Левашов, - они нам во многом помогут.
-  Конечно, оно и веселее будет: иногда кое-кого и подзадорят, - усмехнувшись, добавил Володя Загоруйко. - Только их нужно сразу предупреждать о трудностях и о всяких возможных случайностях.
-  Теперь о самом главном, - сказал Вася, - нужно будет налаживать связь с этими партизанами, о которых Ваня говорил. Если достанем рацию, то попытаемся установить связь с нашим штабом, тогда будет яснее, что делать.
-  Я об этом сам думал, - но не знаю, удастся ли найти этих партизан. Есть другое важное дело. В Краснодоне остались коммунисты. Несомненно, кое-кто из них имеет задание для работы в подполье. С ними нам и нужно связаться. Но кто они, где их найдешь? Сложная задача. Но об этом мы еще подумаем, - закончил Земнухов.
Вскоре в Краснодоне появился еще один из комсомольских активистов города - Виктор Третьякевич, коренастый широкоплечий юноша со светлыми вьющимися волосами, большими проницательными, глубоко запавшими глазами. Он учился в школе имени Ворошилова, ребята избрали его секретарем комсомольской организации. К началу войны Виктор окончил девятый класс.
В конце 1941 года вместе с родными Виктор уехал к брату Михаилу, который работал секретарем Ворошиловградского горкома партии. Там он окончил десятый класс, а в сентябре 1942 года с отцом и матерью Третьякевич возвратился в оккупированный Краснодон. Ваня Земнухов хорошо знал его по комсомольской работе и не пропустил появления Виктора в городе.
Он, конечно, не знал, что Третьякевич был оставлен в Ворошиловграде в составе подпольного горкома комсомола, что он вместе с братом был в партизанском отряде Яковенко (И.М. Яковенко - секретарь Ворошиловградского подпольного обкома КП Украины), а теперь прибыл в Краснодон с заданием подпольного обкома комсомола.
Встречей были довольны оба. Виктор не пытался скрыть своей радости. Это было видно по тому, как он крепко, по дружески взял Ваню за плечи, потряс его, приговаривая: - Попался, дружище, теперь я тебя не выпущу!..
-  Да я не собираюсь от тебя бежать, - поправляя очки и закидывая движением головы волосы, - произнес Ваня.
-  Ты чем теперь занимаешься? Все также старший пионервожатый? - шутил Виктор.
-  К сожалению, нет, вот хожу без работы.
-  Стоит ли огорчаться? Работу я тебе найду, если захочешь. Согласен?
-  Почему бы и нет? Были бы денежки.
-  А уж это от тебя будет зависеть,
- Так все-таки, чем ты занимаешься? - не унимался Виктор, я ведь знаю, ты без дела не станешь сидеть.
-  Думаю сходить на биржу, может быть, какую-нибудь подберут мне работу, - начал Ваня.
-  А ты что, уже успел на бирже зарегистрироваться?
-  Как все, - уклончиво ответил Земнухов и сам перешел к расспросу Виктора.
- А ты чем занимаешься?
-  Решил немцев считать в Краснодоне.
-  Тогда, может быть, вместе? Ты на своем краю, а я на своем?
-  Ах ты, профессор, меня-то ты не проведешь, - и Виктор с размаху стукнул ладонью Ваню по плечу. - Я не сомневался, что листовки в городе - это дело твоих рук. Угадал? Только не отпирайся, а то сейчас сведу в полицию прямо к Соликовскому.
-  Пожалуй, он много тебе за меня не даст: вид у меня не внушительный.
-  Зато голова какая!
Они стояли рядом у забора небольшого сада на Клубной улице.
Ваня узнал, что Виктор вот уже несколько дней является членом подпольной группы, которую возглавлял один известный Земнухову человек. Кто этот знакомый Виктор не сказал, но намекнул, что все недавние дела, о которых слышал Ваня - поджог треста, взрыв машины за городом - все это дела той самой группы, в которой находился и Виктор.
-  И все-таки кто бы это мог быть? - не настаивая, но вопросительно произнес Ваня.
-  Не ломай головы. Хочешь, я тебя завтра с ними сведу? Скажи куда нам прийти?
-  Чудесно, тем более завтра в 10 утра мы встречаемся с первомайцами. Было бы очень хорошо, если бы ты с ним пришел ко мне домой.
-  Жди, придем.
Земнухову не давала покоя мысль о tom, что он берет на себя ответственность за жизнь совсем еще юных, доверчивых ребят. С каким желанием, совсем не задумываясь о последствиях, шли в организацию молодые неопытные юноши и девушки - ученики краснодонских школ.
Вот это и настораживало его.
«Может быть, сначала найти коммунистов-подпольщиков или партизанский отряд (в существовании их Ваня не сомневался), а потом разворачивать работу среди молодежи, - думал Земнухов, - это более правильный путь, но где гарантии, что мне удастся самому найти их. Вот если совершить какую-нибудь диверсию, против фашистов - это сразу бы привлекло их внимание».
И вновь вопрос упирался в организацию пусть даже небольшую, и состоящую из одной молодежи во главе с комсомольцами.
Противоречивые мысли сменяли одна другую.
«С одной стороны нужны решительные боевые действия, с другой стороны первые же безрассудные вылазки, опрометчивые шаги могут сразу же погубить все».
И все-таки нужно подбирать ребят в организацию, подбирать осторожно, внимательно подходя к каждой намеченной кандидатуре.
О себе Ваня не думал. Что может ожидать его в случае неудачи, а тем более провала, он ясно представлял и поэтому считал своим долгом честно предупреждать о грозящей опасности каждого, кто решался вступить в подпольную организацию.
Последнее время Земнухов частенько бывал в поселке Первомайка, встречался с комсомольскими активистами школы. Он еще и еще раз убеждался в том, как велика у ребят ненависть к фашистам.
Из разговора с Ульяной Громовой, Анатолием Поповым и бывшим секретарем комитета комсомола Первомайской школы Майей Пегливановой, Земнухов узнал, что и у них создана небольшая подпольная группа молодежи. Из кого она состоит, сколько в ней людей, Ваня еще не выяснил, но друзья договорились о главном, об объединении групп.
Утром Ваня встал рано. Ему не давала покоя мысль, кто же в городе еще работает? Почему ему не удается напасть на их след? Быть может, это подпольная партийная организация? Он пытался разгадать эту загадку до прихода Виктора и руководителя этой группы.
-  Ты бы, Ванюша, на работу устроился, что ли, - нерешительно сказала ему мать.
-  Хлеба-то у нас совсем нет, и ждать не откуда, а кто работает, тем, сказывают, дают немного, - продолжала мать. Она решилась заговорить с сыном об этом, потому, что видела его день ото дня все более озабоченным, чем-то занятым. Иногда он даже забывал приходить пообедать, и это очень беспокоило мать.
-  Не волнуйся, захочет есть, так вспомнит и придет. Значит, занят, наверное, работу ищет, - успокаивал ее муж.
Анастасия Ивановна по лицу сына поняла, что этот вопрос был для него самым больным. Он, конечно, знал, что семья нуждается в помощи, дома было четыре человека вместе с ним. Сестра Нина тоже нигде не работала, помогая матери по хозяйству.
-  Маманя, ты не горюй, скоро начнем работать. Только вот за работу нашу немцы, пожалуй, не будут платить, да, наверное, и хлебом не особенно побалуют.
-  Неужто лучше работы не мог найти?
-  Нет, лучше не было! - Твердо ответил Ваня.
Мать, - милая добрая мать... сколько бы он отдал сейчас за то, чтобы успокоить ее, объяснить ей все! Он не может ей сейчас все рассказать, но, несомненно, придет время, и он вот так посадит ее напротив себя и тихо, не спеша так, чтобы она могла понять все до мелочи, расскажет ей об этих днях. Ваня видел, что мать на поняла его ответа, но почувствовала сердцем, что иначе сын поступить не может. «Ведь он у нас образованный. Значит так нужно», - думала она.
-  Мама, ко мне придут ребята, нам нужно поговорить. Можно будет в зале? Мы часок другой посидим, в шахматы поиграем.
-  А почему же нет? Может, что прибрать, или приготовить?
-  Нет, не беспокойся, ничего не нужно, это мои школьные товарищи, - ответил Ваня.
Каково же было удивление Вани, когда он издали увидел Виктора Третьякевича и рядом с ним неторопливо, спокойно идущего паренька среднего роста. Это был Сергей Тюленин, отчаянный и смелый юноша, которого не только знали в школе Ворошилова, где он учился последние годы, но и в других школах города. За ним установилась слава «справедливого забияки», потому что дрался он только тогда, когда видел несправедливость, но дрался отчаянно. Редко бывали случаи, когда он оказывался побежденным. Сережа никогда не искал защиты у старших, а тем более у родителей. Когда случалось ему являться домой с синяками, он старался придти попозже и прямо лечь в постель.
Запустив руки в карман длинных стареньких брюк, Сергей немного отстал, уступая дорогу Виктору.
-  Вы, кажется, уже знакомы? - спросил Виктор. Земнухов протянул руку Тюленину, как будто не слышал слов Виктора, и даже не заметил его. Ваня уловил в глазах Сергея искорку радости.
-  Ты что, - удивленно спросил Виктор Третьякевич, - со мной не хочешь здороваться?
-  Не только здороваться, а если бы мог, то побил бы тебя как следует.
-  За что? - удивился тот.
-  Ты не мог мне вчера сказать, что это Сергей?
-  Мог, но просто хотел, чтобы ты голову поломал.
-  А ведь верно! Я часов до двух не мог уснуть, все думал, кто бы это мог быть.
Из разговора выяснилось, что Сергей Тюленин тоже создал небольшую группу из четырнадцати-шестнадцатилетних ребят и девушек.
-  Не слишком ли молодые? - спросил Земнухов.
-  Меньше подозрений будет. А ребята у нас в группе боевые, с ними хоть в огонь и воду! - сказал Сережа.
Вскоре пришли Ульяна Громова, Майя Пегливанова и Анатолий Попов, а за ними Борис Главан и Вася Левашов.
Началось первое собрание руководителей подпольных молодежных групп.
Земнухов пригласил всех в комнату и с волнением сказал:
-  Ребята, нам нужно сегодня решить организационный вопрос. Мы создаем комсомольскую организацию.
-  Только подпольную, - добавил Вася Левашов.
-  Вот именно, подпольную комсомольскую организацию. И нам нужно решить с чего мы начнем работу.
Ваня сделал паузу, обвел всех спокойным взглядом глаз, словно приглашая присутствующих высказать по этому поводу свое мнение, и тут же сказал:
-  Мы предварительно советовались и с первомайскими ребятами. Верно, Уля?
-  Да, конечно, мнения у нас совпадают. Говори, Ваня.
-  С Виктором Третьякевичем тоже как будто не расходимся во мнениях.
-  Да не тяни ты, Иван, не мучай народ, - сказал Виктор, - мы все согласны с твоим планом, давай обсудим.
-  План прост, - сразу перешел к делу Земнухов, - мы все остаемся в городе и ведем работу, прежде всего, среди молодежи, расширяя круг организации. Важнейшей задачей остается связь с партийным подпольем или партизанским отрядом. До установления такой связи работаем самостоятельно, достаем оружие и изучаем его, все без исключения.
-  И девчонки? - с иронией спросил Сергей Тюленин.
-  Да и девушки тоже.
-  Пока мы не будем иметь достаточно оружия, вы понимаете, что ни о каких серьезных боевых делах, диверсионных актах не может быть и речи. И, конечно же, каждый член нашей организации должен хорошо изучить оружие как наше советское, так и трофейное.
-  Особенно немецкое, - сказал Василий Левашов, - возможно, нам больше всего придется иметь дело с ним, потому что наше оружие негде будет достать, да и патроны к нему трудно будет раздобыть.
-  Оружие, конечно, главное, с чего нам придется начинать свою работу, - сказала Громова, отбросив за спину резким движением руки большую темную косу и взглянув на свою подругу Майю Пегливанову, словно желая удостовериться, поддержит ли она ее мысль, - и мы у себя в группе решили точно также, но нам кажется, не плохо было бы каким-то образом доставать и сообщать краснодонцам сводки советского информбюро о положении на фронтах.
-  Это очень важно, Ульяна, - поддержал ее Земнухов. Чем больше правды мы будем сообщать жителям нашего города, пусть сейчас она будет горькой и неутешительной, тем больше доверия и уважения будет к нам с их стороны. Мне кажется, что мы это сможем сделать. Кроме того, мы будем писать воззвания к молодежи и ко всем жителям города с призывом саботировать приказы и распоряжения немцев,
-  Весь вопрос в том, где мы будем доставать сводки? - спросил Анатолий Попов.
-  Будем их принимать сами, а для этого попробуем достать или смонтировать один-два приемника. Конечно, все сводки передать мы не сможем, будем писать главное и распространять их по городу и окрестным деревням и хуторам.
И еще об одном, на мой взгляд, очень важном деле хотелось бы посоветоваться. Я имею в виду конспирацию. Без этого мы с вами не сможем продержаться и недели.
-  Совершенно верно, против этого трудно возражать. Учитывая важность этого вопроса, я и предлагаю возложить его на Ваню. Он наиболее подходящий на всех нас, прирожденный конспиратор, - сказал Виктор Третьякевич.
-  Правильно, - поддержали все остальные.
-  А кто же будет у нас секретарем? - спросил Борис Главан.
-  Какой еще секретарь? - удивился Левашов.
-  Как какой? Комсомольский.
-  Я думаю, что Виктору Третьякевичу это уже знакомо, - сказал Земнухов, - он и в школе секретарствовал, и членом райкома был.
-  Э-э!.. Нет, так не пойдет, - вмешался Виктор. - Секретаря нужно избрать на общем комсомольском собрании, иначе это нарушение устава.
-  Тогда назовем его комиссаром, - сразу же нашелся Ваня Земнухов, - комиссар отряда.
На том и порешили.
-  А как назовем нашу организацию? - спросила Ульяна. - Нужно грозное имя дать, так чтобы страх на немцев наводить.
-  Тогда артелью инвалидов назовите, - сердито буркнул Сергей Тюленин.
Шутка никому не понравилась, и все недовольно покосились на него. Только Виктор понимал, чем недоволен Сергей.
-  Листовками вы много страху на фрицев не нагоните, да и пользы от них мало будет, А как девчонки оружие будут изучать, мы в школе видели. Тогда нужно рассчитывать, чтобы оккупация лет пять продержалась.
-  Да пойми же ты, что все это нужно - и листовки, и воззвания, и призывы, - пояснял Вася Левашов.
-  Нужно, нужно, а я считаю, что нужно немцам и полицаям головы откручивать, машины фашистские взрывать, ни днем, ни ночью им покоя не давать, - вот что нужно, а не бумажки по городу расклеивать! Девчонок заставить, они вам тысячами их будут распространять.
-  А вообще он прав, - вмешался Третьякевич, - мы забыли о том, что среди нас есть ребята, имеющие хоть небольшой, но опыт, и знающие хорошо оружие. Вот из них и создать вначале хотя бы одну диверсионную группу. И по мере накопления оружия и приобретения знаний, будем расширять число таких групп.
- Верно! Чем Вася Левашов не командир такой боевой группы, - согласился Земнухов, а в нее можно включить его брата Сергея, Загоруйко.
-  Бориса Главана, - вставил Вася Левашов.
-  Володю Осьмухина, - добавил Земнухов.
-  Да мало же это? - нетерпеливо вмешался Сергей.
-  Сергея Тюленина, - сказал Виктор Третьякевич, наблюдавший за ним. Он видел, как с затаенным вниманием следил Сергей за тем, чтобы не забыли и его.
-  Вот правильно, теперь и на подпольную организацию будет походить, - сказал Сережа, - а назовем ее Гвардией.
-  Не слишком ли это громкое имя? Ведь гвардией называют отборные, лучшие воинские части, - сказал Вася Левашов.
-  А мы ее Молодой Гвардией назовем, - не растерялся Сергей.
-  Вот это правильно! Здорово будет, - зашумели все, - «Молодая Гвардия»!

Уже последние звезды гасли на небосклоне.
Незаметно уходила ночь. Утренняя прохлада бодрила свежестью, разгоняла сон с усталых, серьезных лиц юношей, идущих по переулку. Кругом было спокойно. Только собаки то тут, то там, заслушав издали шаги ночных путников, нарушали тишину. Ни одна из них не выскочила из подворотни и не гналась за парнями, как это бывает днем, а все же нет-нет и раздастся протяжный лай и даже вой. Это собаки «провожали на слух» путников, как бы передавая их соседним сторожам-собакам, И вновь все затихло. Ребята шли молча и быстро, как будто боялись опоздать. На плече у каждого покачивалась удочка. Двое несли корзины, с которыми обычно их матери ходили на базар. Сквозь переплет одной, из корзин виднелась консервная банка с землей.
-  На рыбалку идут, - сказал бы любой прохожий. Но если бы он посмотрел внимательнее, то заметил, что только на конце лески у Степы Сафонова был настоящий крючок. У остальных ребят были самодельные крючки из проволоки. Все это была конспирация, еще несовершенная, но все же конспирация. Где теперь достанешь крючок? Магазинов нет, а рыболов не даст, крючки стали цениться навес золота.
Ребята уже подошли к поселку Первомайка. Вокруг было спокойно. Неподалеку тускло поблескивала речка. Как только ребята спустились в лощину, прохлада стала еще заметнее.
В садах проснулись птицы и словно по команде начали пересвист и пенье. Звонкие голоса грачей раздавались громче всех, словно эти черные хлопотуны старались перекричать друг друга в этот утренний час.
-  Как хорошо на зорьке, - вздохнул полной грудью Сергей Тюленин. - А ведь именно так начинается каждый день. Сколько, оказывается, интересного мы в жизни не видим! Так, пожалуй, и проспишь все!
-  Ты чего? - удивленно спросил его Виктор Лукьянченко.
-  Да так проспишь, говорю, все в жизни.
-  Что проспишь? - допытывался Виктор.
-  Самое интересное... а, в общем - ладно! Это я просто так, - ответил Сережа.
Ребята переглянулись между собой. Разговор снова оборвался. Показались последние дома Первомайки, окруженные вишневыми садами. Рыболовы вышли в поле. Вдали виднелись терриконы шахт Изварино.
-  Мы поселок, пожалуй, обойдем стороной, - сказал Сергей. По степи идти спокойнее. Да не забудьте уговор: если заберут в полицию, валить все на ракеты. Разряжаем патроны, собираем порох и делаем ракеты. Слез не жалеть!
Ребята выполняли первое серьезное поручение штаба подпольной организации "Молодая гвардия". Они шли собирать оружие, которое осталось на местах недавно прошедших боев в районе реки Донец.
Это был их третий выход. Первые прошли удачно, но когда стали подсчитывать все, что им удалось добыть, то оказалось, что к пистолетам и автоматам почти нет патронов.
Не трудно понять четырнадцати-шестнадцатилетних ребят. Каждый из них,  прежде всего, стремился найти автомат или пистолет, а о патронах особенно не задумывались.
-  Ребята, а для чего немцы собирают наше оружие? - спросил Степан Сафонов, - Наверное, опять повезут на фронт?
-  Что ты? Патроны-то откуда они будут брать? - деловито заметил Виктор. - Это они от партизан собирают.
Ребята прыснули, стараясь не смеяться громко. Даже Сергей не выдержал и усмехнулся.
-  Что смеетесь? Ведь правда же, Сергей? - как к самому авторитетному из всех присутствующих обратился к Тюленину Виктор Лукьянченко, желая угадать по выражению его лица - одобряет ли он его предположение.
-  Конечно, они опасаются, чтобы это оружие не попало партизанам. Судя по всему, они здорово боятся их.
-  Но я думаю, что нас они не особенно боятся и, пожалуй, не стали бы собирать по полям это оружие, - заметил вполголоса Дадышев, худой, смуглый юноша, среднего роста с большими карими глазами.
«Ладно, смейтесь... кто знает, может быть, и мы своей группой будем нагонять на немцев и полицейских страх», - подумал, не сдаваясь, Виктор, но высказать свои мысли не решился.
-  Ты не горюй, Виктор, - ободрил его Сергей, - как бы поняв состояние друга, - мы на них страху нагоним, да такого, что им, чертям, тошно станет, спать спокойно ни одной ночи не будут. Дай только собрать оружие! И ребят подобрать отчаянных.
Виктор оживился, глаза его загорелись. Он гордился тем, что его поддержал Сергей.
Начинало постепенно светать,
-  Эх, сейчас бы поспать, - проговорил, преодолевая зевоту, Степа Сафонов, худощавый, невысокий подросток лет пятнадцати.
-  Вот, пожалуй, точно так же сейчас, на зорьке, думает полицай, который стоит у собранного оружия около балки, - заметил Сергей.
-  Если уже не спит, - вставил Виктор Лукьянченко, и все рассмеялись.
Ребята вышли на гребень небольшого холма. На целый километр растянулись белые мазанные избы, утопающие в вишневых садах Нижне-Дуванного хутора. Пыльная дорога, огибая небольшую балочку, спускалась вниз и пропадала, словно растаяв в туманной дали. Ребята молча повернули направо и пошли без дороги по степной целине. Влажная от утренней росы трава освежала босые загорелые ноги.
-  Не колет ноги, братцы?- заботливо спросил Сергей, поглядывая то на босых спутников, то на свои изрядно поношенные ботинки.
-  Нет, ничего, - за всех ответил Степа Сафонов, - нам не привыкать.
Шли молча, напрягая слух и стараясь держаться овражков, чтобы не подниматься на холм.
-  Вот мы, кажется, и пришли. Теперь разобьемся снова на группы. Мы с Виктором пойдем со стороны балки, - сказал Сергей, - а вы по оврагу подберетесь к патронам, да побольше автоматных патронов забирайте. Их безопаснее собирать, часовой-то чаще стоит у куч с оружием; Старайтесь, ребята, чтоб никакого шуму. Старший - Степа. Ясно?
-  Куда уж яснее, - ответил Виктор Лукьянченко.
-  Встретимся через час-полтора в балке у того дерева, откуда первый раз расходились, когда шли на разведку. - И Сергей с Виктором бесшумно двинулись в обход оврага. Вскоре они скрылись за кустами терновника.
Степа Сафонов остановился, зорко всматриваясь. Он надеялся различить в тумане деревья Нижне-Дуванной балки, но как ни напрягал зрение, ничего не было видно.
-  До балки метров восемьсот-девятьсот, - сказал Леня Дадышев, - давай спустимся, подойдем оврагом, оттуда виднее будет, где они.
-  Ладно, так и сделаем, - решил Степа. Метров через 300-400 овраг постепенно расширялся и становился более глубоким. Теперь можно было идти не сгибаясь. Кое-где виднелись кусты и небольшие деревца ясеня. Под ногами хрустели высохшие кустики перекати-поле, застрявшие в густой траве и сильно коловшие и царапавшие ноги. Но боли ребята не чувствовали. Они шли осторожно, прислушиваясь к каждому шуму, стараясь ступать как можно тише. Вскоре друзья подошли к намеченному месту. Степа высунулся из оврага, совсем близко, у тропинки виднелась куча патронов и стреляных гильз.
Ребята внимательно искали глазами часового. Полицай сидел не то на пеньке, не то прямо на куче оружия. Трудно было заметить, спит часовой или нет, сидел он боком, опершись на винтовку. Ребята решили ползти к куче с патронами так, чтобы она закрывала их от часового.
-  Эх, был бы пистолет или винтовка, мы сейчас спокойно все бы сделали! И почему Сергей не разрешил взять с собой хоть один пистолет на двоих, - сокрушался Леня.
-  Сказано без шуму, значит без шуму. На твой выстрел, знаешь, сколько их сбежится? А из пистолета ты стрелять можешь? Нет ведь? Ну, вот и подстрелил бы, если не сам себя, то меня наверняка.
-  Можно научиться.
-  Брось ты об этом. Лучше полезем, чтоб зря времени не терять. Я - впереди, а ты за мной, да смотри не выглядывай, я сам буду следить за полицаем.
Осторожно выбравшись из оврага, они по-пластунски поползли по колючей траве. Лебеда, желтый молочай, горькая полынь щекотали лицо и руки. Сердце билось все сильней и сильней, словно зверек, пойманный в клетку...
Степа остановился, чтобы передохнуть.
-  Ну что там? - шепотом спросил Леонид.
-  Сейчас... передохнем маленько, - осторожно приподнял голову Степа и взглянул, чтобы убедиться - все ли спокойно.
Ему показалось, что полицейский смотрит в их сторону. У Степы замерло сердце и перехватило дыхание…  но вскоре он успокоился. Полицейский по-прежнему сидел, опершись на винтовку и дремал на утренней заре.
Ребята тихонько двинулись дальше. До заветной цели оставалось каких-нибудь семь-восемь метров, кузнечики, потревоженные незваными гостями, разлетались в разные стороны. Прямо над головой, в голубеющем небе звонко заливался жаворонок. Степа осторожно подтянулся, подполз вплотную к куче оружия и, не торопясь, протянул руку. Пальцы нащупали первый патрон…  что-то звякнуло о пустую гильзу…  диск от автомата...  затаив дыхание, Степа отложил его в сторону.
Через несколько минут оба парня возвращались тем же путем. Какой длинной казалась им та же дорога! В овраге они ссыпали патроны из сумки и карманов в корзину.
-  Уф-ф! вздохнул всей грудью Степа, - скорее к оврагу! Сергей с Виктором уже были на условленном месте.
-  Все в порядке? - спросил Сергей.
-  Полный порядок, - ответил Степа.
-  Теперь пойдем разными путями, вы снова вдоль оврага, а мы с Виктором через шахту № 5. Идемте поживее, чтоб меньше людям на глаза попадаться. Встретимся снова в бане, где сложено оружие.
Степа хорошо знал место встречи - городскую баню, сожженную в первые же дни оккупации.
-  Можешь не беспокоиться, все будет хорошо, - уверенно сказал Степа.
Ребята вновь разошлись, шагая по разным дорогам к одной цели.
Когда они шли по улицам Первомайки, из-за угла им навстречу вышел полицейский. Парни от неожиданности бросились в сторону, но сразу же опомнившись, остановились.
-  Вы куда в такую рань шагаете, бесенята? - удивился полицейский.
-  Да мы шли... мы идем... дяденька...
-  Что «дяденька»? Что несете? - и он потянулся было к корзинке, покрытой сверху травой.
Ребята обмерли. Степа выступил на шаг вперед, загораживая стоящую на дороге корзину.
-  Дяденька, мы домой идем... пустите, пустите, пожалуйста, нас!
-  Что несете? - не унимался полицейский и, оттолкнув Стелу, сбросил траву.
От неожиданности он выпрямился и остолбенел.
-  Ба-ба-ба!.. Это что? Что это? Я вас, чертенята, спрашиваю!
-Дя...дя...дяденька... Мы хотели делать раке... ракеты, - сквозь слезы еле выговаривая слова, протянул Леня.
-  А ну марш за мной, сорванцы! - не слушая их, закричал полицейский и, взяв винтовку на плечо, подтолкнул корзину ногой. - Несите с собой, сейчас во всем разберемся.
Ребята взяли корзину и с поникшими головами, не переставая всхлипывать, поплелись впереди.
-  Дяденька, отпустите, - попытался было попросить Степа.
-  Цыц, щенок! Иди да помалкивай! - заорал их конвоир. Он привел их в полицейский участок Первомайки. Ребята боязливо вошли в помещение и, поставив в угол корзину, стали около нее, словно могли еще чем-то спасти свою добычу.
За невысокой загородкой сидел дежурный. На его лице виднелись красные рубцы, он только что спал, положив голову на стол.
-  Что за мелюзга? - обратился дежурный к пришедшему с ребятами полицейскому.
-  Ты посмотри, что за чертенята, - грубо оттолкнув Степу, сказал тот, схватил корзину и поднес ее поближе к столу, за перегородку.
Ребята заревели в один голос, размазывая грязными руками слезы на лице.
-  Чего это? - удивленно произнес дежурный. Сон слетел с него окончательно. - Где ты их поймал?
-  Да вот здесь недалеко, по улице шагали, - пожимая плечами, словно сам удивляясь чему-то, ответил патрульный.
-  Вы кому несете? - дежурный кивнул на корзину.
-  Се... себе, - шмыгая носом, промямлил Степа.
-  В суп, что ли? - ехидно допытывался полицейский.
-  Н... нет. Мы хотели сделать из них ра... ракеты...
-  Что? Какие еще ракеты? На луну лететь собираетесь?
-  Н... нет, - продолжая всхлипывать, ответил Степа, - мы бы их разрядили, а порох - на ракеты. Мы раньше ракеты из спичек делали.
Чувствуя, что оба полицейские понемногу начинают верить его выдумке, Степа несколько успокоился: - А теперь ведь спичек нет, у всех кто курит, заведены кресала. У матери один коробок остался, так разве допросишься...
-  Как же вы их разряжаете? - спросил стоявший в стороне патрульный, закручивая козью ножку.
-  А вот как, дяденька! - Леня, перебив Степу, бросился к корзине, порылся в ней и, найдя винтовочный патрон, упер пулей патрон в перегородку. Нажимая его то с одной, то с другой стороны, ловко вынул пулю из дульца гильзы. Из перевернутой гильзы посыпались на шершавую ладонь подростка мелкие зерна пороха.
-  Вот и все, - сказал Леня, аккуратно положил гильзу и пулю в корзину, а порох высыпал в уголке на пол. Глядя на него, даже Степа удивился, как быстро все получилось.
Полицейские недоуменно переглянулись.
-  Ловко, - заметил задержавший их патрульный. Он казался ребятам более сговорчивым, чем дежурный. - А сколько вам лет?
-  Мне 13, а ему вон и этого нет, - ответил, Степа, сбросив по полтора года.
-  Вишь, какие шустрые, - покачал головой дежурный и обратился ко второму полицейскому: - Отпустим их, что ли? Ну, что с ними делать? Эдак и мы баловались, ракеты из спичек пускали.
-  Сажать - не сажать, а плетей надо дать, - вытаскивая из стола лист бумаги, сказал дежурный.
-  Как ваши фамилии?
Ребята переглянулись.
-  Степанов Борис, - без запинки ответил Степа Сафонов.
-  А твоя?
-  Моя... - замешкался Леня, - моя... Сулимов!.. - и он испуганно посмотрел на полицейского, покраснев до корней волос. Увидев, что дежурный пишет, с радостью подумал: «значит, поверил!..»
…Ребята пришли в условленное место часов в десять. Сергей был один. Он удивленно осмотрел испуганные, заплаканные лица своих друзей и, не понимая в чем дело, спросил:
-  Что случилось? Где патроны?
-  Все пропало, - виновато опустив голову, - сказал Степа.
-  Что пропало? Что случилось? Садитесь и толком расскажите, - Сергей придвинул перевернутый ящик.
-  Не можем...
-  Что не можете?
-  Садиться…
Когда Степа и Леня, перебивая друг друга, рассказывали о своем походе, Сергей давился от смеха, падая на ящик и утирая слезы на глазах. Ребята почувствовали, что и здесь они легко отделаются. Степа и Леня наперебой рассказывали, как их секли и как они ревели, не жалея сил и слез.
Когда рассказ был окончен, ребята умолкли, ожидая решения своего руководителя.
-  Что же, будем считать, задание наше выполнено, - сказал он, - тем более, ревели вы в полиции на славу. Патронов пока хватит, а там еще достанем.
И друзья, веселые и бодрые, несмотря на то, что двое из них шли, неуклюже переставляя ноги, спешили домой. Спать им хотелось нестерпимо.

Туркенич вторую неделю жил в Краснодоне.
Отец рассказал ему о том, что в городе неспокойно. Фашисты разыскивают и арестовывают партийных и советских активистов, и словно в отместку за это по городу кто-то расклеивает листовки, подожгли здание треста, выстроенную перед самой войной городскую баню, приспособленную немцами под какое-то учреждение.
-  Сосед сказывал, что за городом не одна немецкая машина полетела в воздух.
-  А что же немцы? - спросил Ваня, стараясь быть спокойным.
-  Они свое дело делают. Хотели заставить восстановить шахты, но не тут-то было. Никто не пошел, тогда они, мерзавцы, собрали самых почетных горняков и живыми, понимаешь живыми, закопали их в парке. Да что там говорить!.. Ни за что, ни про что губят народ и заступиться некому. Где Красная Армия, я тебя спрашиваю, все отступает. - И Василий Игнатьевич сокрушенно махнул рукой. - Кто за все это отвечать будет? Не знаешь?
Ваня молчал, только брови, как два тонких крыла, сошлись у переносицы. Он хорошо понимал сейчас, что обида, высказанная отцом по поводу Красной Армии, адресовалась ему. Конечно, неприятно отцу в такое тяжелое время, когда там где-то решалась судьба войны, судьба народа, а его сын, кадровый офицер, сидит здесь здоровый и беспомощный.
Ваня чувствовал, что на сей раз откровенного разговора не получится, и обиды своей на незаслуженные упреки отца решил не показывать.
«Что же, если по существу разобраться, отец прав, - подумал Ваня, - кто же несет ответственность за все неудачи в войне. Мы, военные». Он сейчас не обобщал событий в больших масштабах, а вспомнил фронт, тяжелые бои, окружение, неразбериху в управлении подразделениями и частями, которую видел своими глазами. Он видел войну, под очень узким углом зрения, а поэтому не хотел, да и не мог делать каких-либо выводов.
Для него было очень важно найти свое место в этой гигантской борьбе. И на этот счет у него не было ни малейших сомнений. Он уйдет к партизанам. Туркенич искал все эти дни хоть какую-нибудь связь с ними.
И сегодня Ваня ушел из дому рано утром и вернулся усталый, измученный. Мать целый день беспокоилась, как бы его не забрали, мало ли кто увидеть может, да еще выдаст... Заберут в гестапо и разговаривать не станут. Скольких людей уже в Краснодоне расстреляли... Она то и дело выглядывала на улицу, не покажется ли сын. «И зачем он ходит, сидел бы дома», - думала Феона Ивановна.
-  Ты бы поговорил с Иваном, - сказала она мужу, - нельзя ему на люди показываться, неровен час, кругом враги. Пусть посидит дома, не работать же ему сейчас.
- Не бубни, чего попало: «враги, враги», - передразнил Василий Игнатьевич, - работать он и сам не станет. Он уже не маленький, найдет себе дело.
На этом разговор оборвался. Феона Ивановна успокоилась только поздно вечером, когда вернулся Ваня.
Туркенич чувствовал, что так долго продолжаться не может. В глубине души теплилась какая-то надежда. «Нужно время и все изменится, - думал он, - все будет как прежде». Он верил в это сейчас так же твердо и убежденно, как когда-то в детстве был уверен, что никогда не умрет, будет жить гораздо дольше, чем самые старые, вековые дубы по берегам Северного Донца. «А быть может и это такая же детская условность, как и бессмертие? Но нет! Вот Акимыч - глубокий старик, а и тот не потерял веры в победу, а я-то что раскис».
Усталость давала себя чувствовать - он исходил десятка два километров. Ноги гудели, поясница ныла. Хотелось спать, но в памяти всплывали воспоминания прошедшего дня. Пустынна степь вокруг Краснодона, замерли, словно мертвые гигантские чудовища, терриконы шахт с развороченными от взрыва металлическими копрами.
Но только ли это мучило его? А фронт… что сейчас происходит там, где наши войска, где его боевые товарищи?.. Сколько острых мучительных горьких воспоминаний встало перед ним в эти минуты.
Он вспомнил так глубоко врезавшиеся ему в память слова командира батареи Кострова:
-  Эх, Ваня, мы смотрим с тобой на войну слишком с маленькой вышки. Война-то развернулась на фронте в несколько тысяч километров, а мы с тобой видим лишь маленький уголочек. Вообрази себе огромное кирпичное здание. Если из стены вынуть один или несколько кирпичей, - образуется небольшая дыра, хорошо заметная, когда стоишь рядом. А отойди в сторону на сотню шагов и дыры уже не видно, а дом по-прежнему такой же. Да, сейчас в стене нашего дома большой пролом, это видно даже издалека. Но все это поправимо, главное не дать возможности врагу ломать дальше.
И опять его мысли вернулись в родной городок. «Хоть бы кого-нибудь из знакомых ребят найти в городе! Но где их найдешь? Вот разве на Донец сходить, да побродить по лесу. Он почему-то был уверен в том, что именно на Донце в лесах скрываются партизаны и оттуда совершают вылазки в Краснодон. Говорил же отец о листовках и диверсиях. Но куда идти, весь лес не обойдешь, может быть, они под Суходолом, или Подгорным, а может быть, где-нибудь под Каменском.
Все равно, нужно искать. В городе партизаны, конечно, имеют с кем-нибудь связь. Но с кем? Разве так просто найдешь?
И он перебирал в памяти всех, кого знал из коммунистов, старых шахтеров, депутатов горсовета. Где они сейчас? Пожалуй, лучшего всего поговорить с отцом.
Уже совсем стемнело, а Ваня все еще сидел на крыльце, низко опустив голову, ничего не замечая. Неожиданно окликнула Феона Ивановна.
-  Сынок, что-то ты все сумуешь? Пойдем в хату, как бы ты не простыл, на улице холодно, а ты сидишь уже часа два.
-  Ничего со мной не станет, мама, ты не беспокойся, не то пришлось перенести - и не простудился.
Но он все-таки встал и еще больше почувствовал усталость. Все тело ломило, хотелось прилечь, хоть ненадолго забыться.
На столе был уже приготовлен скудный ужин: вареная картошка в мундире, несколько размоченных ржаных сухарей вместо хлеба да кастрюля каши из кабачков. Ваня привык к домашней обстановке за эти несколько дней, но сейчас он чувствовал почему-то себя виноватым перед ними за все: и за то, что лишним ртом вдруг явился в семью и за то, что ничем не может помочь родным.
В самом деле, не идти же работать на шахту и за это получать триста граммов ячменного хлеба. Кое-что с огорода собрали, немного на вещи сменяли: Валя и Оля ходили на Дон к Каменску. Ну, а дальше что? Не больше всего его мучила совесть перед отцом за то, что пришлось вернуться в Краснодон в самый разгар войны.
Отец ни разу за все эти дни не спросил о причине, которая привела сына в оккупированный немцами город. Только Оля без всякого раздумья в первый же день, оставшись с братом вдвоем, спросила:
-  Ваня, а как же ты в плен попал?
-  Так случилось, Оля...
И умолк, словно горло перехватило. Ваня не сказал ей о тех страшных днях, которые провел в лагере, о бегстве из плена. «Расскажу все подробно отцу, он должен меня понять».
За ужином все молчали. Ваня почти ничего не ел. Отец подвинул к нему аппетитно пахнущую картошку и кивнул головой, дескать, кушай. Ваня также молча показал головой.
-  Чего ты, - вмешалась старшая сестра Валя, - не у чужих же, кого стесняешься? Картошки у нас еще много. А остынет, невкусная будет.
-  Нет, я просто устал... есть совсем не хочется.
Из-за стола встали тоже молча. Феона Ивановна с Валей занялись мытьем посуды. Всегда веселая и говорливая Оля, взяла самодельный светильник и села в углу с книгой в руках.
Отец и сын, не говоря ни слова, вышли в другую комнату.
-  Подай, дочка, нам огарок! - крикнул из темноты Василий Игнатьевич.
Ольга отнесла коптилку в спальню, где сидели отец и брат, поставила ее на подоконник и ушла на кухню.
Ваня взял семейный альбом и молча начал рассматривать фотографии. Василий Игнатьевич, понуро опустив голову, свертывал «козью ножку».
-  Закуришь? - нарушил молчание Василий Игнатьевич, протягивая сыну старенький кисет с табаком-самосадом.
Он видел, что Ваня перелистывает альбом, а сам думает о чем-то другом.
-  Нет, батя, я не хочу, - ответил сын, но тут же добавил. - А впрочем, давай, с горя затянусь.
-Что за горе вдруг приключилось? - осторожно, нахмуря брови, спросил отец, подавая кисет и обрывок старой газеты.
-  Какое? В родном городе живешь как в тюрьме.
-  Так это горе общее, и оно, чай, не первый и не последний день. Мы уже три месяца вот так и живем. День прошёл и ладно, а будем ли живы завтра - лишь богу известно. Одной надеждой и живешь - узнать бы у кого-нибудь, что там делается, у наших.
Ваня при слове «наших» слегка вздрогнул.
-  Сказывают, немцы уже Сталинград взяли, да Кавказ весь прихватили. Что же остается? - отец пожал плечами, уже не обращаясь к Ване, а разговаривая сам с собой: - Сибирь да Дальний Восток.
Огонек цигарки вспыхнул, кверху потянулись струи сизого дыма. Снова стало тихо.
-  Москву-то хоть не сдали бы, - продолжал Василий Игнатьевич, сокрушенно покачав головой.
-  Нет, Москву им не взять! Хвастает немчура, - сказал Ваня.
- Хвастать-то им есть чем. Всю Европу да пол-России забрали и все прут, как скаженные, на восток. Чего им не хвастать. Такого сраму еще никогда не бывало, чтоб так-то России опозориться!
Ваня мельком взглянул на суровое лицо отца и понял, что настал момент объясниться, рассказать все, что наболело на душе. Он, может быть, и сделал бы это в первый же день после прихода, но тогда почувствовал, что так вот сразу не может, нужно с духом собраться. Да и отец в первые два-три дня после возвращения относился к нему как-то странно, совсем не как к взрослому.
За эти дни Василий Игнатьевич долго не мог привыкнуть к тому, что его сын уже не мальчик, каким он провожал его в 1938 году в Севастополь, а взрослый мужчина. И его еще больше стал мучить вопрос: «Почему же тогда сын вернулся в оккупированный город? Попал в окружение? Почему не перешел линию фронта?»
Хоть он и успокаивал себя тем, что Иван, конечно, здесь не по своей вине (в этом он не сомневался), но все-таки в глубине души вырастала обида за сына, за его неудачу.
Надо было все выяснить, может быть, тогда легче станет. Но как это сделать? Ваня упорно молчал, каждый день куда-то ходил и возвращался все более задумчивым, подчас даже мрачным.
-  Положение действительно, тяжелое... - начал было нерешительно Ваня, - но не все еще потеряно...
-  Да, конечно, не все, - передразнил его отец, - и я говорю, Сибирь с Дальним Востоком остались, если их японцы не оттяпают. А ты вот сиди и гадай по немецким сводкам, скоро или нет гитлеровцы все остальное захватят.
Брови Вани совсем сошлись у переносицы, на высокий лоб легло несколько морщин. Слова отца, как пощечина, горели на лице.
Василий Игнатьевич понял, что слишком грубо обошелся с сыном и сразу умолк, положив руки на колени. Он как-то весь сгорбился, словно на его старческие плечи взвалили непосильную ношу.
В комнате стало еще тише. Только слышно было, как тяжело дышал полуоткрытым ртом Василий Игнатьевич, напоминая собой выброшенную на берег рыбу.
-  Ты, батя, зря на меня обиду таишь, - сказал Ваня, четко выговаривая каждое слово, как будто боясь, что опять его не поймет отец.
-  Я не дезертировал с фронта, а выполнял приказ до последнего снаряда, до последней минуты боя. Если бы кто-нибудь видел, что пришлось пережить мне за те несколько дней... Я потерял всех близких боевых друзей. На моих глазах прямым попаданием снаряда был убит командир батареи... Я пережил смерть всех, с кем успел сдружиться в тяжелых боях...
Василий Игнатьевич, как вылитый из бронзы, неподвижно сидел, низко опустив голову.
-  Двое нас осталось, - продолжал Ваня, - несколько дней мы бродили, пытаясь пробраться через линию фронта. Голодные, почти без воды, пробирались по ночам, днем укрываясь в балках да кустах, вдали от больших дорог. И вот, однажды утром нас обоих схватили, когда мы спали после напрасных поисков выхода из окружения. Я очнулся и чуть было не потерял сознания от острой боли раненой руки...
-  Ты был ранен? - вдруг выпрямился отец: - Почему же ничего не говорил? А я то… - и он, виновато опустив голову, подошел к сыну.
-  Прости, сынок, если я что не так сказал. Душа горит...
-  Да что ты, что ты, батя, брось сокрушаться, Я сам виноват, что ничего не говорил, - оживился вдруг Ваня.
Василий Игнатьевич вспомнил о том, как вздрогнул Иван в первый вечер, когда он его похлопал по плечу. Отец понял, почему Ваня правую руку держал как-то странно, почти не сгибая.
-  А как же теперь?..
-  Да ты не волнуйся, батя, ничего страшного нет, уже почти все зажило. Матери не говори, чего ее зря тревожить из-за пустяков. Через неделю и следа не останется.
-  Дальше-то что будем делать, Ванюша? - впервые, как в детстве, ласково назвал сына Василий Игнатьевич.
-  Не знаю, батя. Не на шахту же идти работать. А, с другой стороны, дома ...
-  О другой стороне не должно быть и речи. Как-нибудь перебьемся. Все, что есть из вещей, будем менять на зерно. Бог даст, перезимуем.
-  А весной, что делать будем?
-  Да неужто наши до весны не придут? - И Василий Игнатьевич вопросительно посмотрел на сына, словно теперь он полностью полагался на его боевой опыт. Но Ваня промолчал. Отец не стал переспрашивать и, опустив голову, задумался. Он понимал, что Ваня все эти дни живет надеждой найти партизан. Но что он мог сказать сыну, чем помочь, когда и сам слышал в городе самые противоречивые мнения. Кто говорил, что это действуют коммунисты, оставшиеся в города, кто высказывал предположение о партизанах. Вот почему и разговор на эту тему не возникал.
Отец и сын еще долго, уже лежа в постели, говорили о жизни в Краснодоне, о положении на фронте. Пожалуй, первую ночь за эти две недели они оба спали спокойно.
Утром Ваня был необычайно весел. Он встал рано, быстро оделся и начал шутить с сестрами, а затем решил пойти с матерью на базар. Феона Ивановна стала его отговаривать, но Ваня стоял на своем.
-  Чего мне прятаться, я никого не ограбил и ничего не украл. А завидят люди, так что же? Я и раньше по городу ходил и от людей прятаться не собираюсь.
Туркенич убедился, что поиски вокруг города бесполезны, нужно идти либо в леса на Донец, либо искать партизанских связных в городе.
Ваня и не подозревал, что уже на третий день после того, как он вернулся в Краснодон, его заметили, и за каждым шагом следили оные подпольщики.
Он ходил по базару в коротеньком и узком отцовском осеннем пальто, всматриваясь в лица толпившихся вокруг людей и пытаясь найти хоть кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить. Но кругом были незнакомые люди. Он встретил и с радостью поздоровался со старым шахтером Александром Васильевичем Пошаговым, с которым когда-то работал его отец. Видел он и еще нескольких знакомых. Но это были все же не те, кого он хотел увидеть. Одногодков своих он и не рассчитывал найти. Ребята, конечно, все были на фронте, а девушки... Им он не хотел показываться на глаза.
Ваня так и вернулся с базара ни с чем, но надежды все же не терял. Вечером он пошел в городской парк и сел на скамейку на центральной аллее, ведущей к фонтану. В парке прогуливалась молодежь. «Многие из них, конечно, еще не успели и школы окончить, - подумал Ваня, - а все-таки не унывают, смеются, шутят».
Он сидел, глубоко задумавшись, и не заметил, как кто-то осторожно присел рядом с ним, и тяжелая рука вдруг легла на его плечо. Ваня вздрогнул от неожиданности и резко повернулся. Рядом с ним сидел коренастый, широкоплечий парень с легким загаром на лице и улыбался.
-  Это ты? - словно очнувшись, произнес Ваня и протянул обе руки: он узнал своего бывшего соседа - Ковалева.
-  Я, я!.. - радостно пожал ему руку Анатолий.
-  Смотри, как ты возмужал, ни дать ни взять - мужчиной настоящим стал!
-  А ты что думал? Мы тут тоже не зря сидели, а росли потихоньку, - отшутился Анатолий и добавил: - Ваня, а ты как сюда попал?
-  Да так вот случилось, - уклончиво ответил Туркенич, - пришлось, брат... Я и не думал, что в свой город вернусь.
Ковалев не стал расспрашивать, понимая, что Туркеничу, тяжело вспоминать, говорить о пережитом. И он переменил тему разговора.
-  Да, время невеселое настало... Я вот хотел эвакуироваться, да не удалось.
-  А что?
-  Как что? Видишь, сколько ребят в городе осталось. А многие думали уйти от оккупации. Не вышло: на переправах все застряли.
-  А что теперь здесь делаете?
Ваня обращался к нему, как к школьнику, как к младшему, подразумевая всех тех, кто сейчас гулял радом по парку.
Анатолий сразу понял о ком идет речь, - о его сверстниках, как никак, ведь Туркенич был старше лет на пять.
-  А вот так и живем... Кое-кто работает.
-  Где работают?
-  А кто где. Кто на немцев, а кто и против них.
-  Как против них? - придвинулся к нему Туркенич.
Глаза его радостно блеснули, хотя он и пытался скрыть свое волнение.
-  Да говори, чего ты скрываешь. Знаешь что-нибудь?
Ваня мало верил, что Анатолий может быть связан с партизанами. Но... кто его знает? Вон, ведь как возмужал, не скажешь, что подросток.
-  Откуда мне знать? Да ты сам, наверное, слыхал: на днях, в городе листовки появились, а за день до этого около Хамовки машину с фашистами взорвали.
-  Ну?
-  Вот те и ну.
-  Так кто же все это делает?
-  Кто его знает. Люди, конечно. Их, наверное, много.
Туркенич ждал.
-  Ну что молчишь? Ты о них знаешь что-нибудь? - И Ваня посмотрел в глаза Ковалева. Тот выдержал этот пристальный взгляд и спокойно продолжал: - А ты что, ищешь их, что ли?
Ваня остановился на секунду в нерешительности, а затем тихо сказал: - Интересно было бы хоть одного увидеть.
-  Ну-ну, посмотри, - так же уклончиво ответил Ковалев. Но Туркенич понял, что Анатолий, если и не связан с партизанами, то кое-что о них знает.
Однако в этот вечер ему не удалось больше ничего узнать. Они долго прогуливались по тёмным аллеям городского парка. Каждый старался больше послушать, чем рассказать, но, в конце концов, оба, насколько считали возможным, рассказали о том, как провели эти годы.
- Ваня, а ты у кого-нибудь был уже? - спросил Анатолий, когда они выходили из парка.
-  Нет! У меня сейчас нет никого знакомых в городе. Я тебя первого встретил.
-  Так хочешь, приходи, повеселимся! Завтра вечером собираемся у одной девушки.
-  Ну что ты, неудобно. Там, наверное, будут одни школьники.
-  А ты что, давно со школьной скамьи слез? Приходи, не стесняйся, да заодно и пластинок патефонных принеси, у тебя, кажется, их было немало?
-  Есть кое-что у сестренок. Ты можешь зайти, взять. А я, пожалуй, не пойду, неудобно. Я никого не знаю, да и меня никто там не знает.
-  Ничего, познакомишься. Договорились?
И Анатолий, почувствовав некоторую нерешительность Туркенича, продолжал: - Принеси пластинки завтра утром часов в десять к клубу, а я тебя с ребятами нашими познакомлю.
Ваня почувствовал, что он должен прийти.
-  Значит, договорились? Принесешь пластинки?
-  Ладно, принесу.
-  Вот и чудесно, жду тебя у фонтана. Ровно в десять! - весело закончил Анатолий.
В назначенный час Ваня с завернутыми в старую газету пластинками торопливо шел в парк. Хмурые осенние тучи заволокли ли все небо. Порывистый резкий ветер, будто сквозь решето, продувал старенькое пальто Туркенича. В парке было пусто. Лишь у клуба Ваня встретил нескольких прохожих. Он бегло взглянул на вылинявшую от дождей и ветров афишу - "Сегодня в городском клубе большой вечер танцев". Мудрый составитель афиши не указал на ней ни числа, ни месяца. Она висела постоянно, и вся молодежь знала, что в клубе ежедневно можно потанцевать. И лишь в те дни, когда бывало кино, на большую «дежурную» афишу наклеивали маленькую полоску бумаги с названием кинокартины.
Чем ближе подходил Туркенич к фонтану, тем тревожнее отучало сердце. «Неужели мне удастся встретиться с кем-нибудь из партизан? Надо взять себя в руки», - думал он, невольно ускоряя шаг, и пошел по аллее, ведущей к фонтану. Мокрые осенние листья тополей и кленов, толстым слоем усыпавшие землю, шуршали под ногами.
Туркенич еще издали между стволами деревьев рассмотрел несколько молодых парней. «Они», - подумал Ваня и шел, не прибавляя шага, стараясь не выдавать своего волнения и любопытства. Ваня заметил среди других коренастую фигуру Ковалева, который стоял у скамейки. «Кого же привел Анатолий?.. пожалуй, связного, - думал Туркенич. Но когда он подошел совсем близко, почувствовал на себе взгляд трех пар глаз и увидел приветливую улыбку Анатолия, - ему сразу стало не по себе.
-  Ну, вот говорил я вам, что придет ровно в десять, и пришел, прямо по-военному, - произнес Анатолий.
Ребята молчали. Двое из них, которые до прихода Вани сидели на скамейке, поспешно встали. Туркеничу не понравилось упоминание Анатолия о его военном прошлом. К чему он это подчеркивает перед ребятами?
«Конечно, на танцы пригласят», - подумал он и хотел было отдать пластинку Ковалеву, сослаться на какое-нибудь дело, извиниться и уйти. Вдруг Ваня встретился взглядом с пареньком в очках.
«Да это же младший брат Саши Земнухова!» - подумал Туркенич и немного успокоился. «О Сашке хоть узнаю, - решил Ваня, может быть он тоже здесь, вдвоем веселее будет, А вдруг... он послал брата для встречи со мной, а сам у партизан?..»
Анатолий, наконец, решил познакомить ребят с Туркеничем и, подойдя к нему, протянул руку.
-  Здравствуй, Ваня.
Повернувшись к ребятам, он добавил: - Знакомьтесь, Ваня Туркенич.
Первым подошел и протянул руку парень в очках.
-  Ты, наверное, меня не помнишь, тезка? Что же, это не удивительно, старшеклассники всегда смотрят на ребят из младших классов, как взрослые на детей. А я тебя хорошо помню по школе.
-  Нет, почему же, я тоже тебя помню, - перебил его Туркенич, - ты - брат Александра Земнухова, верно?
-  Верно. А это Виктор Третьякевич и Олег Кошевой. Их ты не знаешь.
Туркенич поздоровался с ребятами и забыл о своем желании уйти, обрадовавшись тому, что встретил еще, одного знакомого.
-  Да, - вдруг вспомнил он и протянул Земнухову, который стоял рядом с ним, сверток с пластинками: - нате, веселитесь.
-  Что это?
-  Пластинки.
Земнухов, не понимая, о чем идет речь, повернулся к Анатолию.
-  Да, это я попросил Ваню принести патефонные пластинки, - вмешался Ковалев и взял сверток.
- Теперь, пожалуй, они и не нужны будут, - добавил он.
-  Чего же мы стоим? Давайте сядем да поговорим, - улыбаясь, произнес Виктор Третьякевич.
Сели.
-  Вот что, Ваня, - сказал Земнухов, - мы давно, во всяком случае, сразу же после твоего возвращения в Краснодон... заинтересовались тобой.
-  Ты не обижайся, Ваня, если нам придется, кое-что у тебя опросить, - продолжал Земнухов.
-  Да ты не бойся, - неожиданно вмешался Ковалев, - тут ребята свои.
Туркенич не думал разыгрывать из себя обиженного. Он приготовился к ответу, догадываясь, какой последует вопрос. Но глубоко ошибся.
Земнухов спросил:
-  Ваня, ты коммунист?
-  Нет, - ответил Туркенич и сразу же добавил: - Еще не успел вступить.
-  Комсомолец?
-  Да.
-  Ваня, ты хочешь вступить в организацию?
Туркенич ждал всего чего угодно, но ни этих прямых вопросов. Он обвел взглядом всех ребят и, растягивая слова, тихо сказал:
-  В какую?
-  В подпольную, конечно.
Туркенич еще раз взглянул на ребят и решительно спросил:
-  А что для этого нужно?
Ему не верилось, что длительные и мучительные поиски партизан так неожиданно и легко окончились.
-  Твое желание, - ответил Третьякевич.
-  И даже вступительные взносы н-не возьмем, - пошутил Олег. Он слегка заикался, и это придавало его шутке еще большую теплоту и доверие.
-  Соглашайся, Ваня, не пожалеешь, - улыбаясь, подбадривал Ковалев.
Туркенич почувствовал огромное облегчение, несмотря на то, что еще с трудом верил удаче, которая так неожиданно выпала ему. «Если бы они знали, что я искал их с первого дня прихода в Краснодон и вот теперь так просто... нужно лишь желание…»
-  Ну, как? - и Земнухов протянул ему тонкую, но сильную руку.
Туркенич пожал ее, и Земнухов без слов понял, что Ваня с радостью принял их предложение. Также крепко и дружески, молча, не находя слов, пожал Туркенич руки всем остальным.
-  Слушайте, братцы, а почему же вы все-таки не спросили у меня, как я в Краснодон попал и что думаю делать? Разве вас это не интересует? - спросил Туркенич.
- А мы надеемся, что ты нам об этом как-нибудь сам расскажешь, - за всех ответил Виктор Третьякевич. - Хочешь знать предположения Земнухова о том, как ты очутился здесь? Так сказать, его научную гипотезу, - лукаво поглядывая на Земнухова, добавил он.
-  Интересно, как же?
-  Помолчал бы ты лучше, Виктор, чего пристал к человеку со своей гипотезой? - недовольно заметил Земнухов, поправляя очки.
-  Да ты не скромничай, Ваня.
-  Так вот, - продолжал Виктор, - попал ты в окружение, бежал, у кого-то скрывался, а когда фронт отодвинулся к востоку, пришел домой. Так ведь, угадал?
-  Почти что так, - ответил Туркенич.
-  Да тут и мудрствовать нечего, - сказал Земнухов, - этот рассказ Виктора...
-  Не Виктора, а Вани, - поправил Третьякевич.
-  Ну, пускай мой!.. так вот я и говорю, что это же самое можно сказать о каждом, кто возвратился бы из армии в оккупированный город.
-  Да, к сожалению, это действительно так, - и Туркенич рассказал ребятам о том, что с ним произошло после того, как он попал в окружение.
Новые друзья пробыли в парке долго. Но разговор об организации, в которую предложили вступить Ване, не возобновлялся. Туркенич считал неудобным вновь возвращаться к этой теме: «Значит, им нельзя всего раскрывать, наберусь терпения и подожду пока они сами заговорят».
А ребята упорно обходили этот вопрос. И только перед самым расставанием Земнухов спросил Туркенича:
-  Ваня, ты завтра днем свободен? Приходи к Виктору домой часов в десять, там обо всем поговорим.
-  Приду обязательно.
-  Вот и чудесно! Итак, увидимся завтра у Виктора, - сказал Олег, а Анатолий тебя проводит.
-  Что-то я еще хотел спросить… - произнес Туркенич, поворачиваясь к Земнухову. - Ваня, я хотел у тебя узнать про Сашу, где он? Если, конечно, не секрет...
-  Саша на фронте. До оккупации получали письма, а теперь, - Земнухов замолчал, заметив тень недовольства на лице Туркенича.
-  А что? Ты, наверное, думал, что он здесь, в Краснодоне, и поручил нам вовлечь тебя в организацию?
-  Нет, я просто поинтересовался, где он.
И Туркенич удивился трезвой логике этого умного и решительного юноши.
-  Честно говоря, я думал именно так, как ты только что сказал, - признался Ваня, и все громко засмеялись.
Когда выходили из парка, Земнухов взял под руку Туркенича и немного задержался с ним:
-  Ребята, идите, я вас догоню.
А когда остались вдвоем, сказал: - Вот что, Ваня, ты не думай, что раз молодежь, то и дела по-детски решают; Война многому научила всех, в том числе и молодых, теперь люди взрослеют, как говорится, не по дням, а по часам.
-  Да, что ты, - возразил Туркенич, - я просто не мог подумать, что вчерашние школьники сегодня могут стать бойцами. Ваня, а я ведь и Виктора Третьякевича знаю, не его самого, а брата Михаила. И о семье его многое слыхал, он, видать, боевой паренек. А вот молоденького Олега... как фамилия его?
-  Кошевой.
- Вот, вот, Кошевого я что-то не помню: кто его родные, где он учился?
-  А ты его не мог знать, он в Краснодон приехал перед войной в 1940 г. Учился в нашей школе, вступил в комсомол. Я ему рекомендацию давал. Смышленый такой парнишка, ты не смотри, что ему шестнадцать лет, он сразу же зарекомендовал себя хорошо. Да ты в этом сам убедишься.
На следующий день, в половине девятого Ваня зашел к Анатолию Ковалеву. Тот уже ждал его и, как только увидел в окно, быстро оделся и выбежал навстречу, на ходу застегивая пальто.
-  Не рано ли идем? - спросил Туркенич.
Он уже не скрывал своего нетерпения и радости, так сильно охватившей его после вчерашней встречи. Но вместе с тем расспрашивать о том, что его так интересовало, Ваня и теперь не решался.
-  В самый раз: дойдем до базара к сроку, а если и раньше придем, так не выгонят.
-  Анатолий, а вы все вместе учились?
-  Нет, Земнухов еще в прошлом году окончил школу, а нам, грешникам, не довелось доучиться. Так неучами и бродим, - пошутил Анатолий.
Они шли не торопясь, но Ваня с трудом сдерживал шаг, чтобы не забегать вперед. Когда вышли на площадь, Ковалёв тихо сказал:
-  Малость на базаре потолкаемся.
-  Зачем? - удивился Ваня, - уже около десяти, а ты собираешься еще по базару ходить?
-  Так надо, - деловито заметил Анатолий.
Туркенич впервые после встречи, посмотрел на Анатолия, как на взрослого: «Никогда бы не подумал, что такой парень сорвиголова, про осторожность рассуждает так толково. Конспирация... Видно, жизнь в оккупации научила».
Они прошли несколько раз по базару, Анатолий приценивался у старух-торговок к молоку, качал головой и почти с испугом приговаривал:
-  Что ты, бабушка, бога не боишься, что ли? Ведь за такую цену можно корову купить, а ты за литр молока ломишь!..
-  Ишь, шибко грамотный нашелся. Про Бога когда вспомнил! Проходи себе, проходи, - шипела на парня старуха.
А Ковалев уже трогал на прилавке тощую курицу:
-  Чего лапаешь, - накинулась на него бойкая хозяйка, - денег, поди, ни гроша нет?
-  То-то и оно. Да, коли бы и были, все равно не купил бы.
-  Ну и проваливай на здоровье, проваливай.
-  Скажите, тетенька, а она, курица ваша, от стыда померла или кручины какой? Нет, ты посмотри только, - показал он Ване на общипанную курицу, лежавшую на грязном прилавке, - до чего довели бедную птицу: крылья на себя наложила.
Ваня удивленно посмотрел на Анатолия, затем на курицу, не понимая, к чему весь этот разговор, зачем он дурачит хозяйку.
«Нет, брат, это больше на ребячество смахивает, чем на конспирацию». Туркенич понимал сейчас, что ребятам нужна хорошая товарищеская помощь. «Пусть это проделки и озорство только одного Анатолия, которого он знал с детства. Но и они недопустимы в подпольной организации», - решил про себя Ваня, машинально глядя на курицу, которую по-прежнему теребил Анатолий.
-  Идите, говорю, своей стежой, уркаганы! Как вы сами-то от стыда не удавились, бездельники! - бушевала, хозяйка, - болтаетесь тут по базару, баб дразните, вместо того, чтобы делом заниматься!..
- Ну и злая же вы, тетенька, никакой культуры у вас нет, - удивился Анатолий.
Хозяйка, уже не молодая, но сохранившая свежесть, женщина выглядела бодро и готова была продолжать словесный бой. Однако Анатолий стоял уже в нескольких шагах от нее и разглядывал небольших окуньков, привезенных, как видно, с Донца.
-  Дедушка, а дедушка, сам ловил, иль нашел где?
-  Черт тебе дедушка, - обиженно произнес старый казак, - чего мелешь-то? Где это я их мог найти?..
Ваня не вытерпел и потянул Анатолия за рукав. Тот послушно отошел и, не дожидаясь вопросов, сказал;
-  Пожалуй, теперь пойдем.
Поселок, где жил Виктор Третьякевич, назывался "Шанхай". Ребята остановились на бугре. Анатолий искал что-то глазами: - Ага, вот она.
-  Кто? - удивился Туркенич.
-  Крыша Витькиной мазанки.
-  Зачем тебе понадобилась крыша?
-  А как найти дорогу? Только по крыше. Видишь, ведро перевернутое без дна вмазано в трубу?
Анатолий не показывал рукой, а старался объяснить по видимым приметам: - Так вот замечай: на нее и пойдем. Я сам у Виктора один только раз был. Он мне отсюда показал крышу, а я потом искал часа два...
Ваня окинул взором весь поселок. Густо лепились вдоль большого оврага одна к другой мазанки самых разных видов и фасонов как ласточкины гнезда. Здесь были домишки и глиняные, и саманные. Лишь кое-где виднелись деревянные, построенные в последние перед войной годы. С трудом Ваня и Анатолий пробрались к домику Третьякевича.
Ребята уже собрались. Кроме тех, кто был вчера в парке, Ваня заметил еще двух пареньков. Один среднего роста, с непослушными вихром на голове, с быстрыми и умными глазами, гладил против шерсти большую серую кошку и громко по - детски смеялся. Кошка ложилась на спину и отбивалась, то распуская, то втягивая в бархатные лапки острые длинные когти.
-  Сергей, - отрекомендовался он Ване, и снова занялся кошкой.
-  Тюленин, - добавил Виктор Третьякевич.
-  Ага, - не поднимая головы, утвердительно кивнул Сергей.
Второй спокойно сидел и перелистывал какую-то книгу.
-  Вася Левашов, - сказал он, подавая руку.
Ребята рассказали Туркеничу о том, что в городе создана подпольная комсомольская организация, в которую входят юноши и девушки краснодонских школ.
Ваня обратил внимание на то, что никто из них не называл больше ни одного участника организации. И это не только не обижало, а даже радовало его.
Ваня с нескрываемым удивлением слушал рассказы то об одном, то о другом смелом деле молодогвардейцев. Да, это, пожалуй, посложнее, чем в партизанском отряде, - ведь все время приходиться жить и бороться среди врагов. Малейшая оплошность, малейший неосторожный шаг может стоит жизни каждому из них или даже всей организации.
-  Так листовки, которые появляются время от времени в городе, это тоже дело ваших рук? - спросил Туркенич.
-  Конечно, мы еще не то сделаем, - сказал, слегка заикаясь от волнения, Олег Кошевой, - мы будем теперь листовки распространять по городу не от случая к случаю, а еженедельно.
-  Ребята достали шрифт, так что будем их печатать, - вставил Земнухов.
-  И в неограниченном количестве, - пошутил Виктор.
-  Ребята, а вы что так одни и работаете? - удивленно спросил Туркенич.
-  Почему же одни, - ответил за всех Третьякевич, - посмотри кругом, Ваня, и ты увидишь, как весь Донбасс поднимается против фашистов.
Туркенич понимал, что ребята имеют связь с кем-то, но с кем, конечно, не могут сказать. «Важно, что мы не одни, - подумал он, - и в этом сила подпольной организации».
-  Теперь давайте решим главный вопрос, - предложил Ваня Земнухов, - какое поручение мы дадим Ване Туркеничу, учитывая то, что он командир Красной Армии.
-  Вот и нужно ему поручить руководство боевой работой организации, - предложил Виктор, - до сих пор у нас всей деятельностью руководил штаб, а боевую работу выполняли по заданию штаба командиры групп, вот двое из них, - и он указал на Сережу Тюленина и Васю Левашова. Есть еще группа Анатолия Попова в Первомайке и Сумского в поселке Краснодон.
А теперь, мне кажется, будет разумно Туркенича назначить командиром отряда, ответственным перед организацией за все боевые дела молодогвардейцев и ввести его в состав штабе. А штаб по-прежнему будет осуществлять общее руководство, в том числе и боевой деятельностью.
-  Это несколько отлично от Красной Армии, - добавил Вася Левашов, - там командир отвечает полностью за всю жизнь части, в том числе и за боевые дела.
-  Но в данных условиях, а тем более в условиях такой конспирации иначе невозможно, - закончил Виктор.
-  Ну, как, Ваня, - спросил Олег, - согласен? Туркенич ожидал всего, чего угодно, но только не того, что ему предложат сразу возглавить всю боевую деятельность подпольной организации.
«А что, если не справлюсь, ведь я ребят, по существу, еще не знаю. Но они же действуют, борются, - думал он, - какие же могут быть у меня иные взгляды? Вот, оправдаю ли их надежды?»
-  А теперь бы сегодня сходить вечерком на охоту за фрицами, - сказал Сергей Тюленин, - заодно Ваня посмотрит на наших ребят в действии.
Туркенич не знал, что сказать Сергею. Его выручил Виктор:
-  Сегодня уже поздно, а завтра можно и сходить. А потом дайте человеку освоиться.
-  Завтра, так завтра. Решено, идем к Изварино, - согласился Сергей.
-  А ты что, Сережа? Разговор идет о Ване, - заметил Олег, а не о тебе.
-  А кем же он будет руководить, не фашистами же? Вот мы с ним и пойдем на первый раз, а там дальше видно будет.
Туркенич сразу же проникся каким-то внутренним уважением к этому прямому, с открытой душой, пареньку.
-  А что ж, почему бы и не с Сергеем, Я с удовольствием сходил бы с ним на свое первое боевое задание.
Сергей состроил гримасу Олегу, словно хотел тем самым сказать: «Нy что, не вышло?» - Олег улыбнулся.
Совсем стемнело. Ребята начали расходиться, Виктор Третьякевич задержал Туркенича и сказал.
-  Ваня, ты спросил, нет ли у нас связи с кем-нибудь?
-  Яне стал спрашивать, считая, что может быть...
-  Почему же, - перебил его Виктор, - ты должен об этом знать. Мы работаем сейчас под руководством подпольной партийной организации. Правда, вначале, когда были еще отдельные группы Земнухова, Тюленина, Первомайская, поселка Краснодон, - они действовали сами, как говорится, на свой страх и риск.
А затем была установлена связь с коммунистами, вернее говоря, они сами разыскали нас и взяли под свое руководство. По важным вопросам, конечно, приходится обращаться к ним за советом, а иногда и за помощью. В нашей организации есть коммунист Женя Мошков, он тоже был командиром в Красной Армии, младший лейтенант, попал в окружение под Морозовской, бежал из плена и пришел в Краснодон. Ты, наверное, не знаешь его, - он до войны после окончания семилетки работал учеником слесаря, а потом врубмашинистом на шахте 1-бис. Он нам во многом помогает.
Земнухов еще раньше наладил связь через Соколову с коммунистами. Вместе с руководителем партийного подполья в мехцехе работает Володя Осьмухин. А возглавляет подпольную партийную организацию Филипп Петрович Лютиков, другие участники их организации нам неизвестны. Кстати говоря, о Лютикове знают у нас не все даже члены штаба.
Ваня, Лютиков поддержал наше сегодняшнее решение о твоем назначении.
Чувство гордости снова заполняло душу Туркенича. Как хотелось ему, чтобы скорее можно было на деле доказать своим новым боевым друзьям, Филиппу Петровичу готовность бороться с ненавистными врагами Родины.
«Вот если бы отец его, старый шахтер, мог узнать сейчас и вместе с ним разделить его радость», - думал Туркенич.

 

_____________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2012