Продолжение книги З.Т. Главан "Повесть о сыновьях"

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Стоял ясный августовский день. Мы только что пообедали. Я мыла на кухне посуду, а муж и его брат сидели на веранде, беседовали. Никто из нас не заметил, как во двор вошли двое молодых, очень исхудавших оборванных парня. Их легко можно было принять за нищих, а потому никто не обратил на них особого внимания. Подойдя ближе, один из них с улыбкой посмотрел на Григория Амвросиевича.
-  Не узнаешь, что ли, папа? Это ж я, Борис.
Муж даже вздрогнул от неожиданности. Они расцеловались, и Григорий Амвросиевич, обняв сына, привел его ко мне.
-  Вот, мать, принимай.
-  Боренька! -  вскрикнула я. - Откуда?
Он печально улыбнулся:
-  Из окружения, мама... Из-под Харькова... К своим пробираемся.
Гости отмылись, переоделись, побрились и с жадностью набросились на еду.
-  Два дня ничего не ели, - признался Борис.
На другой день спутник Бориса ушел в город Каменск, к своим знакомым.
-  Ну, Боря, пока набирайся сил, - сказал он на прощанье.- Встретимся там, - он показал в сторону востока.- Мы еще сведем счеты с немцами.
-  Я дня три, больше не задержусь, - ответил Боря, провожая товарища.- Теперь не время отлеживаться.
Появление Бориса было замечено. Стоявший на квартире в соседнем доме румынский офицер заинтересовался им. Пришлось выдумать, что это наш племянник, что он работал на заводе в Ворошиловграде, но завод теперь закрыли, и он приехал к нам. Офицер, кажется, поверил этой выдумке и больше о Борисе не спрашивал.
А Боря ходил хмурый, подавленный. Он стыдился того, что живет рядом с врагами, видит их злодеяния и бездействует. Он не находил покоя от сознания этой своей вины и жаждал скорее опять вступить в борьбу  с фашистами.
Мне было тяжело расставаться с ним.
-  Ну поживи хоть  неделю, - говорила  я Борису. - Ты совсем раздет, и у нас нет ничего - все забрали немцы. Я  хоть починю твою одежду.
Но он и слышать не хотел,
-  Нет, мама, мое место там, на фронте. Разве я  могу спокойно смотреть на то, как они хозяйничают на нашей земле? Или  ты хочешь, чтобы они схватили меня и отправили на каторгу в Германию?
Я и в самом деле боялась за него.
Общительный, прямой и открытый, Борис искал новых знакомств. К тому же он хорошо знал, как трудно переходить линию фронта одному, и искал попутчика. Вот он и зачастил к нашему соседу комсомольцу Анатолию Попову.
В юности люди быстрее сходятся, особенно если их объединяет единство взглядов на жизнь. После первой же встречи с Толей Поповым Боря понял, что тот смертельно ненавидит фашистов, и тут же, не колеблясь, предложил ему вместе перейти линию фронта. Но Толя не согласился, и это возмутило Бориса.
-  Мямля какой-то, а не комсомолец, - жаловался он на Попова.
-  Не горячись, - успокаивал его отец. - Толя, по-моему, юноша разумный...
-  Слюнтяй он, а не разумный, - злился Борис.
Он снова и снова уговаривал Толю Попова пойти с ним. Но Толя по-прежнему возражал и чего-то не договаривал.
Однажды Боря пришел от него вконец рассерженный, со злостью срывал с себя одежду и швырял ее на стул. Была поздняя ночь, но я не спала.
Он глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха, и, присев на кровать, быстро заговорил:
-  Ох, мама, знала бы ты, как мне тяжело. В такое время я сижу дома и ничего не делаю. Разве можно так жить? Разве это по-комсомольски?.. Я должен пробиться к своим, и я это сделаю. Но одному идти трудно. Я хотел найти товарища из краснодонских комсомольцев, чтобы вместе перейти линию фронта. А они не доверяют мне, что-то скрывают...
-  Почему ты так думаешь?
-  Я понял это из сегодняшнего разговора с Толей Поповым. Он окончательно отказался идти со мной  и сказал, что будет ждать Красную Армию здесь.  Я  его упрекнул, что это не по-комсомольськи. А он говорит: «Ну, знаешь ли, и здесь тоже можно бить врага». Мы крепко поссорились. Я  чувствую, что он что-то не договаривает. Может, они хотят организовать партизанский отряд? Но почему же скрывают от меня?
Я видела, что Борис болезненно переживает сдержанное к нему отношение Толи Попова, и старалась успокоить сына.
-  Ты очень горяч и самолюбив, - говорила я Боре.- Ты хочешь, чтобы через три дня после знакомства Толя во всем был откровенен с тобой? Так не бывает. Наберись терпения, будь спокойнее, и все уладится.
Утром я попросила Борю принести воды из колодца.
Боря долго не возвращался, а вернувшись и поставив ведро на кухне, спросил:
-  Мама, что это за девушка живет по соседству с нами? У нее такие чудесные косы, а глаза большие, умные.
-  Что, влюбился? - пошутила  я.
Я много слышала о семье Громовых, что жила рядом с нами. Громов работал на шахте, а жена его была очень больна, и все дела дома вела их дочь Ульяна, или, как ее все ласково называли, Уля, красивая девушка, с большими карими глазами.
-  Это Ульяна Громова, - сказала  я  Боре. - Очень милая девушка.
-  Когда я набирал воду, она подошла к колодцу, посмотрела на меня как-то странно и ушла. Я долго стоял у колодца, думал, она придет еще. А она не пришла...
Неожиданно в комнату вошла Лида, племянница. Подойдя к Борису, она что-то шепнула ему на ухо.
-  Хорошо, сейчас приду, - кивнул  он и, повернувшись ко мне, сказал: - Я иду к Поповым.
У Анатолия Боря застал Ульяну Громову. Она что-то писала и, увидев Бориса, поспешно перевернула листок.
-  Знакомьтесь, - сказал  Анатолий.
-  Мы,  кажется, сегодня виделись у колодца, - смущенно сказал Борис, пожимая руку девушки.
-  Да, виделись, Анатолий мне рассказал, что вы были на фронте. А как же вы попали к нам, в Краснодон?
-  Ну,  это длинная  история...  Война  загнала, - ответил Борис.
-  Выйдем-ка в сад, - предложил Толя.
В саду они сели на скамейку под яблоней, и Боря рассказал все, что с ним случилось с самого начала войны.
Боря не догадывался тогда о целях «допроса», который учинили ему Уля Громова и Толя Попов. Интерес, проявленный к его биографии, он принял за обычное при знакомстве с новыми людьми любопытство.

РЕШАЮЩИЙ РАЗГОВОР. КЛЯТВА

После памятней встречи в саду Толя Попов стал частым гостем в нашем доме. В его разговорах с Борисом не чувствовалось прежней настороженности, серые глаза Анатолия как будто потеплели, в их взгляде уже не было прежнего недоверия.
Я догадывалась, что между ними произошло серьезное объяснение, сблизившее их, и радовалась этому. Действительно, у Бориса с Анатолием завязалась прочная дружба, основанная на большом доверии, на общности интересов и ясности цели, к которой они стремились. Вот как это было.
Для откровенного разговора Толя избрал укромное место: он завел Бориса в старое разрушенное здание бани в каком-то тихом безлюдном переулке и, усаживаясь в высоком бурьяне, серьезно сказал:
-  Вот здесь нам никто не помешает. Боря окинул заросшие развалины опытным взглядом разведчика.

-  Да, место надежное. Ничего не скажешь, - ответил он.

Дружеский обмен репликами, видимо, располагал к откровенности, и Толя без лишних слов признался:
-  Я позвал тебя сюда, Боря, чтобы сказать всю правду, почему я не могу пойти с тобой...
-  Почему же? - нетерпеливо спросил Борис.
-  А то ты, кажется, сердишься на меня? - В ясных глазах Анатолия блеснул озорной огонек.
-  Рассказывай, Толя, не томи.
Толя приподнялся, еще раз осмотрелся и, сев на свое место, спокойно начал:
-  Теперь я узнал тебя лучше и могу быть откровенным... Мы тоже рвались из Краснодона, когда к нему подходили немцы. Но проскочить через переправу на Донце не успели. Немцы на танках вышли к нам в тыл. Пришлось  вернуться.  Конечно, первое время мы приуныли. Всех нас, комсомольцев, мучил вопрос: как жить дальше? Примириться с врагом?  Это немыслимо,  это равносильно измене. Уйти в лес, создать партизанский отряд и оттуда ударить по фашистам? Но нам некуда уходить.  Здесь кругом голая степь. Что же делать? - Анатолий замолчал и стал пристально наблюдать за божьей коровкой, взбирающейся по высокому стеблю репейника.
-  И  вот,  подумав и посоветовавшись со старшими товарищами, решили: будем здесь, на месте, вести беспощадную борьбу с фашистами, будем, не щадя сил своих и самой жизни, уничтожать гитлеровскую нечисть, пока не изгоним последнего гада с нашей земли. Ты понял меня, Борис?
-  Понял... Только как же вы собираетесь действовать?
- Мы создали свою подпольную организацию и назвали ее «Молодая гвардия». Помогать Красной Армии в тылу немцев - вот  наша задача. Теперь тебе ясно, почему я отказался  от твоего предложения? Вот так, Боря. - И, словно боясь упустить главную нить разговора, Толя  спросил: - Ты  слышал о героическом подвиге комсомолки Зои Космодемьянской? Перед смертью  она  сказала, что за нее отомстят. Да, мы отомстим за нее, отомстим за мученическую смерть наших тридцати шахтеров, за все злодеяния фашистов на нашей земле. Мы будем делать все: собирать оружие, чтобы в нужный момент перейти к открытой борьбе, печатать и распространять листовки, чтобы народ знал правду и верил в победу Красной Армии, рвать связь.- Толя опять замолчал и от волнения стал приглаживать свои непослушные вихры.- Скажи, Борис, ты с нами?
Боря, не колеблясь, порывисто протянул руку:
-  Ты  извини меня, Толя.  Я  нехорошо о тебе думал... Я ведь не знал и злился.
-  Бывает, - улыбнулся   Толя.- Завтра я познакомлю тебя с нашими.
Боря вернулся оживленный, весь вечер шутил, и я удивлялась резкой перемене в его настроении. Утром он встал раньше обычного, умылся и, не дождавшись завтрака, ушел.
-  Я скоро вернусь,   мама, - с улыбкой сказал он мне с порога.
Толя Попов привел Бориса на квартиру Олега Кошевого. Когда они вошли туда, члены штаба были в сборе. Была здесь и Ульяна Громова. Олег Кошевой - широкоплечий, плотный юноша с умным, энергичным лицом  и большими карими глазами, поздоровавшись с Борисом, сказал:
-  Расскажи все о себе, открыто и честно.
И Боря, волнуясь, поведал о своей жизни. Когда он закончил, Кошевой встал, взял листок бумаги.
-  Теперь ты должен дать клятву.
Борис,  застыв  в  стойке  «смирно»,  повторял следом за Кошевым торжественные слова клятвы:
«Я, Борис Главам, вступая в ряды «Молодой гвардии», перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом своей родной многострадальной земли, перед лицом всего народа торжественно клянусь:беспрекословно выполнять любое задание, данное мне старшим товарищем. Хранить в глубочайшей тайне все, что касается моей работы в «Молодой гвардии».
Я клянусь мстить беспощадно за сожженные, разоренные города и села, за кровь наших людей, за мученическую смерть тридцати шахтеров-героев. И если для этой мести потребуется моя жизнь, я отдам ее без минуты колебания.
Если же я нарушу эту священную клятву под пытками или из-за трусости, то пусть мое имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.
Кровь за кровь! Смерть за смерть!».
- Мы верим тебе, Борис, - убежденно сказал Олег.- Поздравляю тебя со вступлением в «Молодую гвардию», - и он крепко пожал Боре руку.
К нему подходили другие члены штаба, поздравляли его.
С этого дня у Бори началась тревожная жизнь. Он не приходил домой по нескольку дней. А если забегал, то ненадолго, - веселый, возбужденный, весь проникнутый неудержимой решимостью. На мои расспросы о том, где он пропадает, беззаботно отвечал:
- Напрасно ты беспокоишься, мама. Я был в клубе, задержался  немного...  ночевал у товарища.
Мне показалось странным, что племянница Лида возвращается одна из клуба, и я как-то спросила ее:
-  Почему ты не ходишь вместе с  Борисом?
-  Так его же  клубе не  бывает - простодушно ответила Лида.
-  Как? - изумилась я. - А где же он бывает?
-   Не знаю, тетя.
Я встревожилась. Значит, Борис обманывает меня. Что же он делает по ночам? Я не ложилась спать, чутко прислушивалась к каждому шороху за окном.
Борис пришел поздно и, осторожно прикрыв дверь, стал тихо пробираться к своей постели. Увидев меня, он остановился.
-  Ты не спишь, мама?
-  Я не могу спать, Боря. Я очень встревожена твоим  поведением. Где ты пропадаешь дни и ночи? В клубе ты не бываешь... Ты обманываешь меня?
Боря сел рядом со мной на кровати, обнял меня за шею и заговорил горячим шепотом:
-  Мамочка, дорогая, не сердись на меня. Это большая тайна, но тебе ее открыть, конечно, можно.                      Волнуясь, он рассказал мне о своем вступлении в «Молодую гвардию».
-  Теперь моя жизнь принадлежит этой организации. Это большое доверие, мама, и я должен оправдать его. Об одному прошу тебя: никому ни слова.
Я молча поцеловала его. А он, как в детстве, прижался головой к моей груди. Он понял, что я благословила его на великую и опасную борьбу.

Боре удалось устроиться на работу. Место работы было далеко, по ту сторону небольшой речки, за хутором Гавриловка. Слесарное и токарное дело, которое он освоил в ремесленном училище, теперь ему пригодилось. Его назначили помощником механика. Немцы хотели отремонтировать тракторы и сельскохозяйственные машины, чтобы использовать их в хозяйстве.
Механик - всегда пьяный, с красным носом и осоловевшими глазами покрикивал на своего помощника:
-  Где твоя  работа?!  Зачем ты  разбираешь все машины? Смотри, выгоню.
Борис улыбается.
-  Ну, чего ты кричишь? - спокойно говорит он грязному, насквозь проспиртованному человеку. Спрашиваешь работу, а где инструмент? Грозишься выгнать?.. Да я и сам скоро уйду.
Механик сопит и, махнув рукой, уходит проспаться
-  Начальник у меня хоть куда, - насмешливо отзывается о нем Боря.- Всегда под мухой... Придет, пошумит и опять идет к бутылке прикладывается.
Пользуясь бесконтрольностью, Борис приспособился изготовлять зажигалки, которые мы обменивали на продукты. По моей просьбе он сделал для дома ведро и три жестяные кружки
Каждый день я относила Борису обед и всякий раз заставала у него Толю Попова. Они о чем-то оживленно разговаривали. Но как только я появлялась, смолкали, и Толя спешил уйти.
-  Значит, вечером встретимся в клубе. Сегодня  будут показывать  интересные  номера, - говорил он и украдкой подмигивал.
Боря молча съедал обед и, когда я, уложив в кошелку посуду, собиралась уходить, ласково просил:
-  Мамочка, может быть, я задержусь сегодня. Ты не волнуйся, не жди меня, ложись спать. Хорошо?
Однажды я сказала ему, что напрасно он вступает в пререкания с механиком.
Боря, горько усмехнувшись, согласился:
-  Ты, конечно, права. Нельзя так дерзко вести  себя.  Но у  нас с  ним  совсем  разные цели.  Ему нужно, чтобы  машины были пригодны. А мне, наоборот, чтобы они никуда не годились. Понимаешь, мама?
Я понимала трудность положения Бориса и искренне сочувствовала ему. Впервые я задумалась над тем, какие нужны выдержка, находчивость и изворотливость, чтобы обмануть врага, не вызвать подозрений.
...Однажды утром я пошла на базар купить табака. У большого немецкого плаката увидела толпу людей.
«Опять фрицы что-нибудь придумали», - решила я и хотела было пройти мимо.
Но, к моему удивлению, люди отходили от плаката довольные. Тогда я тоже пробилась поближе и заметила небольшой листок, наклеенный рядом с плакатом:
«Земляки! Краснодонцы! Шахтеры!
Все брешут гитлеровцы. Они принесли горе и слезы в наш город. Они хотят запугать нас, поставить нас на колени. Помните: мы для Гитлера - рабы, мясо, скот! Мы все лучше предпочитаем смерть, нежели немецкую неволю. Правда победит. Красная Армия еще вернется в Донбасс. Сталин и правительство в Москве, Гитлер врет о конце войны. Война только разгорается.
Гитлер хочет угнать вас в Германию, чтобы вы на его заводах стали убийцами своих сыновей, мужей, отцов, дочерей. Не ездите в Германию, если вы хотите в скором времени поцеловать у себя дома своего мужа, сына, брата. Мы будем рассказывать в своих листовках всю правду, какой бы она горькой ни была для России. Читайте, прячьте наши листовки, передавайте их содержание из дома в дом, из поселка в поселок.

Смерть немецким оккупантам!»

Грубо расталкивая людей, к плакату пробивался полицейский. Он сорвал листовку, сунул ее в карман и озлобленно закричал:
- А ну, расходись! Стрелять буду!
Кто-то в сутолоке приклеил на спину полицейскому записку: «Ты продаешь наших людей за кусок колбасы, за пачку махорки, а заплатишь за это своей жизнью. Берегись, предатель!»
Люди то шарахались от полицейского, то посмеивались,   читая приговор, вынесенный ему неизвестными смельчаками. А он, ничего не подозревая, важно прошел по всему базару, став посмешищем непокоренных краснодонцев.
Я купила табак у одной знакомой женщины и торопилась домой, чтобы поделиться важными новостями. Но женщина задержала меня:
-  Вам далековато нести, еще рассыплете. У меня есть клочок бумаги, дайте-ка я вам заверну.
Уже далеко от базарной площади я остановилась отдохнуть и, поправляя уложенные в сумку покупки, ахнула. Кулек с табаком развернулся, и на его внутренней стороне виднелись слова: «Товарищи! Земляки! Краснодонцы!..»
«Листовка!» - подумала я и, осторожно оглядевшись, быстро зашагала домой.
На улице встретились мне Боря и Толя Попов. Я торопливо рассказала им о листовках и полицейском. Выслушав, они многозначительно переглянулись, и я поняла, чьих рук это дело.
-  А вы куда так рано? - спросила я.
-  Тоже на базар, - ответил   Боря. - Там сегодня немцы парад устраивают. И изменники участвуют, в форме донских  казаков. Охота посмотреть. Пригодится.
Вернулся он с парада мрачным.
-  Сволочи! Видела бы ты, как они выслуживаются перед фашистами, - возмущался он сборищем  предателей.- Отвратительно   было смотреть на эту гнусную шайку... Эх, забросать бы их гранатами! Но ничего, мы их сфотографировали. Сбережем снимки для наших.
Массовое появление листовок всполошило немцев. Короткие, четкие воззвания «Молодой гвардии» появлялись на заборах, телеграфных столбах, подбрасывались под двери биржи труда. Они проникали и в близлежащие поселки и хутора.
В распространении листовок принимали участие все члены «Молодой гвардии». Но особенно много смекалки и старания вложили в создание своей маленькой типографии Жора Арутюнянц, Ваня Земнухов и Володя Осьмухин.
Маленькие листочки, писавшиеся сначала от руки на школьных тетрадях, а потом печатавшиеся на самодельном станке, были для людей вестниками победы над врагом. Они призывали к борьбе, к стойкости.

Организатором и руководителем партийно-комсомольского подполья в Краснодоне был коммунист Филипп Петрович Лютиков. С шахтерским краем связала его пролетарская судьба - с 14 лет, гонимый нуждой, начал трудиться он на шахтах сначала смазчиком подъемных машин, затем электриком.
Суровую школу прошел Лютиков в окопах первой мировой войны. Там он впервые услышал о В.И. Ленине, о партии большевиков. Это и определило его дальнейшую судьбу. В годы гражданской войны Филипп Петрович защищал молодую Советскую республику от германских империалистов и внутренней контрреволюции.
Одним из самых главных событий в жизни Ф. П. Лютикова стало его вступление в партию большевиков. Январь двадцать четвертого года. Страна провожала в последний путь Владимира Ильича Ленина. Острой болью отозвалась в сердце Лютикова смерть великого вождя. В эти дни он ясно понял, что его место среди большевиков, и подал заявление в партию.
Коммунист ленинского призыва Ф. П. Лютиков самоотверженно трудится на важнейших народнохозяйственных стройках страны. За ударную работу по восстановлению шахт Донбасса он был удостоен ордена Трудового Красного Знамени. Участвует в сооружении первенца ленинского плана ГОЭЛРО - Штеровской электростанции, рудоремонтного завода в городе Красный Луч. За отличную организацию строительных работ Ф. П. Лютиков был премирован именными золотыми часами.
В октябре 1937 года Филипп Петрович возглавил Центральные электромеханические мастерские треста «Краснодонуголь». В течение ряда лет он избирался депутатом Краснодонского городского Совета, возглавлял родительский комитет школы № 4, где учились многие будущие молодогвардейцы. Он часто выступал перед молодежью, делился своим богатым жизненным опытом.
В трудные дни, когда фронт подошел уже совсем близко к Краснодону, Лютиков был назначен райкомом партии руководителем подполья. Во время беседы Лютикову был задан вопрос, не помешают ли ему годы и состояние здоровья взяться за опасную работу - организовать борьбу во вражеском тылу. Филипп Петрович ответил: «Я солдат партии, воля Родины для меня закон. Любое задание партии я готов выполнить. Для коммуниста нет ничего выше, чем доверие партии. Я оправдаю это доверие».
Подпольные комсомольские группы были созданы не только в городе Краснодоне, но и в прилегающих к нему поселках и селах - Первомайке, Краснодоне, Изварине, Новоалександровке, Семейкине, Гундеровке, Таловом.
Ф. П. Лютиков сплотил антифашистские силы в единую подпольную организацию и систематически, изо дня в день направлял ее боевую и агитационную деятельность, руководил всеми группами и звеньями.
Центром партийно-комсомольского подполья стали электромеханические мастерские, которые возглавил коммунист Николай Петрович Бараков. Перейдя на легальное положение, сюда устроился техническим руководителем Ф. П. Лютиков. По его рекомендации были приняты в мастерские коммунисты Д. С. Выставкин, П. Н. Румянцев, Н. Г. Телуев, Г. М. Соловьев, комсомольцы Володя Осьмухин и Анатолий Орлов. Электромеханические мастерские полностью оказались в руках патриотов, отсюда тянулись все нити антифашистской борьбы на территории Краснодонского района.
Подпольщики систематически выводили из строя станки, затягивали ремонт шахтного оборудования, то и дело останавливались водокачка и электростанция. По заданию Н. П. Баракова Юрий Виценовский пробрался на шахту № 1 «Сорокино» и подпилил канат подъемника. Оборвавшаяся клеть полностью разрушила шахтный ствол. Оккупантам так и не удалось пустить эту шахту.
Под руководством подпольной партийной организации расширялась деятельность «Молодой гвардии». Ф. П. Лютиков поддерживал связь с ее штабом через Ивана Туркенича и Олега Кошевого, а также через связных Галину Георгиевну Соколову и Евгения Яковлевича Мошкова.
По совету Ф. П. Лютикова Евгений Мошков устраивается директором клуба имени А. М. Горького. Он организует кружки художественной самодеятельности, участниками которых стали многие подпольщики. Директор смог достать для них специальные справки о том, что они находятся на службе и отправке в Германию не подлежат. В клубе проходили заседания штаба, обсуждались и разрабатывались планы предстоящих операций, отсюда многие молодогвардейцы уходили на выполнение боевых заданий.
Филипп Петрович придавал важное значение агитационно-массовой работе среди населения, диверсионным действиям на предприятиях, учил молодежь бдительности и осторожности, требовал неукоснительного соблюдения правил конспирации.
По указанию партийного подполья был организован прием в комсомол молодогвардейцев. Вступая в комсомол, юноши и девушки в своих заявлениях писали: «Прошу принять меня в члены ВЛКСМ. Буду честно выполнять любые задания организации. Если потребуется, то отдам  и жизнь за дело народа».
Заявления эти рассматривались комсомольской организацией, и после приема комиссар Олег Кошевой за подписью «Кашук» (подпольная кличка Олега) выдавал временные комсомольские удостоверения, действительные на период войны. Эти билеты печатались в подпольной типографии, собранной молодогвардейцами.
Командиру «Молодой гвардии» Ивану Туркеничу было поручено организовать сбор оружия. Активно этим занимались Володя Осьмухин, Анатолий Орлов и Сергей Тюленин. Добывали они его с риском для жизни, хранили в разрушенном здании бани. На тайном складе лежали автоматы, винтовки, револьверы, гранаты, патроны, взрывчатка.
Уля Громова, Саша Бондарева, Майя Пегливанова, Нина Минаева подготовили необходимый запас медикаментов. В шкафчике на квартире Ули Громовой собралось много бинтов, ваты, йода, индивидуальных пакетов. На случай, если бы немцы все это обнаружили, было приготовлено объяснение: «У меня часто болеет мать, и ей нужны медикаменты».
Накапливались силы для решительной схватки с врагом. На заседаниях неоднократно обсуждался вопрос о подготовке к восстанию, которое должно было начаться в тот момент, когда Красная Армия подойдет к Краснодону.

Приближалась 25-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Краснодонские подпольщики   распространили текст листовки, сброшенной с самолета:
«Дорогие товарищи, родные люди наши!
Настал день славного праздника 7 Ноября 1942 года, двадцать пятой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. 25 лет боролись и трудились мы, чтобы цвела наша родная Советская земля на счастье нам и на счастье нашим детям.
Как лес, поднимались на украинской земле трубы новых фабрик и заводов. Богатыми урожаями колосились украинские нивы. Радостно звучала украинская песня, вольное слово Шевченко, и звенел смех счастливых украинских детей. Красовалась Украина, любимая и уважаемая сестра в семье братских советских народов
А теперь пламя пожаров стоит над городами и селами родной Украины. Смертоносным громом грохочут наши степи. Стонет под немецкими сапогами Украина-мать, окровавленная, опустошенная, истерзанная проклятыми гитлеровскими палачами.
В огне и громе гигантской битвы встречают советские народы свой большой праздник  двадцать пятую годовщину Октября.
В огне и громе этой битвы куется наша победа.
Красная  Армия   стойко  и  героически  борется за освобождение советской земли от фашистской нечисти. Она борется за твое освобождение, родной украинский народ!
Много фашистских трупов гниет под Киевом и Одессой, под Керчью и Севастополем, но намного больше падает их сейчас под Сталинградом и у Кавказских гор, где немцы не могут сделать ни шагу, где они захлебываются в своей собственной черной крови. Еще более уничтожающи удары Красной Армии по врагу. Скоро с запада начнут наступать против Германии могучие армии наших союзников.
В партизанских отрядах бей гитлеровцев с тыла! Помогай своим освободителям, своим красным воинам! Пусть увеличивается войско храбрых рыцарей-партизан!
Идет борьба на жизнь и на смерть, жизнь  нам, смерть  немцам. Смерть немцам от оружия Красной Армии! Смерть немцам от оружия героев-партизан!
Смерть немцам от оружия всех советских народов, беспощадных в ненависти к захватчикам и непоколебимых в достижении своей победы.
Двадцать пять лет тому назад партия большевиков повела наш народ к победе над врагом  помещиками и капиталистами. Народ победил. Теперь партия большевиков ведет народ к победе над немецко-фашистскими захватчиками, народ победит!
Сквозь дым пожаров, сквозь тьму немецких тюрем, сквозь кровь и слезы, сквозь море горя, что залило Украину, нам светит солнце победы, солнце Октябрьской революции. Как не погасить солнце на небе, так не погасить и сияния Октября.
Праздник Октября - праздник борьбы за волю и счастье народа. Становитесь на борьбу! Праздник Октября - праздник дружбы народов. Будь верным этой дружбе. Праздник Октября - праздник победы народа над палачами и угнетателями. Борись за победу!
Да здравствует 25-я годовщина Октября!
Да здравствует Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков!
Выше знамя священной борьбы за освобождение родной Украины из-под немецкого ига!
Смерть немецким оккупантам!».
Боря обратился ко мне с просьбой:
-  Мама, ты можешь дать мне старую простыню? Только ее надо покрасить в красный цвет...
-  Зачем она тебе?
-  Понимаешь, мамочка, скоро будем отмечать годовщину Октября. Штаб решил вывесить в этот день флаги.
-  Простыню я найду. А вот краску...
-  Постарайся,  мамочка.
И я постаралась. Неподалеку от нас жила женщина, которая еще до прихода немцев красила одежду. Вот я и направилась к ней.
-  Что вам нужно покрасить? - Мне показалось, что женщина насторожилась.- Лучше бы принесли мне материю, платье, юбку или что у вас там... Я бы покрасила. Дорого не возьму... Принесите кувшин молока да пышку впридачу.
Пришлось выкручиваться.
-  Да краска не мне нужна, знакомой одной, - говорю   я. - Сама она болеет, далеко идти не может, вот и попросила меня.
-  Туго теперь  с  красками, - жаловалась красильщица.- Ладно, я небольшой запасец сделала. Так и быть, продам тебе один порошок. Красный,   говоришь? - спрашивает  она таким тоном, будто догадывается о наших с Борей намерениях.
Я благодарю и, рассчитавшись, поспешно ухожу.
Ночью, когда из комнаты квартирантов доносился могучий храп, я вскипятила воду и покрасила простыню. А утром Боря унес ее.
В канун праздника, уходя с товарищами, Боря сказал мне:
- Мама, ты меня не жди. У нас будет маленькая вечеринка.
Я всматриваюсь в его большие голубые глаза, в открытое лицо и стараюсь понять: правду говорит или успокаивает меня? Боря старается избежать моего пристального взгляда, чмокает в щеку и стремительно выходит из дому. Хлопнула калитка. Кругом, стало тихо.
Ночь надвигается быстро. Холодная, ветреная ноябрьская ночь. Я зажигаю коптилку. Окна усеяны мелкими дождевыми каплями. На улице слякоть и беспросветная темень. В комнате за стеной еще гогочут немцы. Но вот и они утихомирились. Кто-то храпит - даже стены вздрагивают. Потрескивает фитиль коптилки, и легкие ажурные тени, разбегаясь, пугливо жмутся по углам.
Я сижу на кровати, дожидаясь сына, и прислушиваюсь к каждому шороху. За окном по-прежнему шумит ветер, мелкий дождь стучит в стекла. Догорев, гаснет фитиль, и плотная тяжелая темнота обступает меня. Я прикасаюсь головой к подушке, и тревожный сон заставляет забыть все...
Просыпаюсь от легкого стука. В темноте белеет пустая постель Бориса.
-  Мама, открой скорее, - слышится горячий шепот за дверью.
Входит Борис. Радостно обнимаю его. Он весь мокрый, в грязи, но, прижавшись ко мне, восхищенно говорит:
-  Ох и поработали мы сегодня! Ты утром пораньше пойди в город и посмотри. Завтра ведь большой праздник.
Я почистила пиджак Бориса, простирала брюки и повесила их у горячей печки, чтобы к утру высохли.
За окном медленно занимается поздний осенний рассвет. Я уже не ложусь. Наскоро поев, спешу в город.
Дождь уже перестал. На улицах необычное для такого раннего часа оживление.  Из поселков, хуторов люди по непролазной грязи пробираются к центру города. Поднявшись на гору, я увидела здание бывшего райпотребсоюза, где недавно работала, и остановилась, пораженная. На крыше развевался по ветру красный флаг.
Люди, удивленные и обрадованные, шли дальше, к школе имени Ворошилова, над которой развевалось самое большое красное полотнище. Здесь, внизу у лестницы, собралась целая толпа. На стене размашисто, с восклицательным знаком выведено: «Заминировано!».
Полицейские с  белыми  повязками на рукавах   мечутся   вокруг   здания,   но  никто   из них не осмеливается подняться на чердак. А  красный флаг, словно подразнивая их, горит и весело реет на ветру.
-  Голубчики,  родненькие, да кто же это порадовал нас ради такого дня? - сквозь слезы радости приговаривает стоящая позади меня женщина.
Словно перекликаясь, приветственно машут друг другу флаги над шахтой № 1-бис, над самым высоким деревом в парке. Заборы, телеграфные столбы и стены домов белеют листовками. Они повсюду, как цветы, и оттого пасмурный день кажется солнечным.
Полицейские и немцы злобно срывали флаги, разгоняли народ. Люди нехотя расходились, не переставая оглядываться.
Весь день над школой гордо реял флаг, радуя взоры советских людей. Только к вечеру немцы привезли откуда-то минеров, и те осмелились подняться на чердак.
-  А мы вчера Москву слушали, - сообщил нам Боря за ужином. - Немцы скоро получат крепко по зубам. Вот увидите.
И действительно, вскоре листовки сообщили краснодонцам о поражении оккупантов на Волге.
Боря пришел домой под утро, усталый, грязный, но счастливый. Закрыв на крючок дверь, он протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги.
-  Почитай, только потом сожги, - и, раздевшись, повалился на постель.
Это была листовка:
«Товарищи краснодонцы!
Долгожданный час нашего освобождения ют ярма гитлеровских бандитов приближается.
Войсками Юго-Западного фронта линия обороны прорвана.
Наши части 25 ноября, взяв станицу Морозовскую, продвинулись вперед на 45 километров. Движение наших войск на запад стремительно продолжается.
Немцы в панике бегут, бросая оружие. Враг, отступая, грабит население, забирая продовольствие и одежду.
Товарищи! Прячьте все, что можно, дабы не досталось оно гитлеровским грабителям.
Саботируйте приказы немецкого командования, не поддаваясь лживой немецкой агитации.
Смерть немецким оккупантам!
Да здравствует наша освободительница  Красная Армия!
Да здравствует свободная Советская Родина!».
Воодушевленные победой наших войск под Сталинградом, молодогвардейцы стали деятельно готовиться к приходу Красной Армии.

Борис все чаще отлучался из дому по ночам. Зная, что он с головой ушел в боевые комсомольские дела, я успокаивала себя мыслью: Боря выполняет очередное задание штаба. Однако вот уже третий день он совсем не появляется дома, и я начала волноваться.
Наконец не выдержала, пошла к Поповым.
Толя, насупившись, сидел за столом. Увидев меня, он смущенно отвел глаза. Я заметила его растерянность, и недоброе предчувствие сжало сердце.
-  Третий день Боря не приходит домой. Я очень беспокоюсь... Ты знаешь, где он?
Не глядя на меня, Толя мрачно проговорил:
-  Борис арестован. Его задержали с приемником.
От неожиданности я присела на скамейку. Арестован? Борис арестован?
-  Как? Почему же ты не сказал мне? - закричала я в отчаянии.
Толя стал успокаивать меня:
-  Не волнуйтесь, его скоро выпустят... Он держится   молодцом. Мы сегодня пойдем в полицию.
-  Он в полиции? - и, не простившись,  я выбежала на улицу.
Наскоро собрав кое-что из продуктов, захватив табака и теплую фуфайку, мы с племянницей отправились в полицию. Оказалось, что торопилась я напрасно. Время еще было раннее, а передачи принимали только с двенадцати часов. Чтобы не томиться четыре часа в ожидании, мы решили зайти к одной девушке... Боря очень хорошо отзывался о ней.
-  Я так просила его в тот вечер не брать приемник,  будто  чуяла  беду, - говорила она сквозь   слезы - Но   он   все стоял на своем. «На Первомайке нужен приемник, - говорит, - и я его должен установить там. Пусть люди знают правду». Я не стала спорить и завернула приемник в одеяло.
Когда Боря переходил темную улицу, его окликнули:
-  Стой! Кто идет?
Боря не отозвался и прибавил шагу.
- Стой!  Стрелять буду, - повторился окрик, и двое вооруженных вплотную подошли к нему. Боря остановился. Нащупав в одеяле что-то громоздкое, патруль предложил Борису следовать за ним.
В полиции у него отобрали приемник и после краткого допроса заключили в одиночную камеру. Два-три раза в день начальник полиции Соликовский вызывал Бориса на допрос. Он допытывался, где Борис достал приемник, почему не сдал его в комендатуру и что собирался с ним делать. Боря односложно отвечал, что приемник испорчен и его нечего сдавать, что он взял его для изготовления зажигалок.
Все эти подробности узнала знакомая Бориса. Она старалась успокоить меня:
-  Я уверена, что он выкрутится.
В двенадцать часов мы отнесли передачу в полицию. Узнать что-либо о Боре не удалось, и я с тяжелым сердцем вернулась домой. Прошла еще одна бессонная ночь. Меня то терзало горькое раздумье, то я утешала себя слабой надеждой.
Поднималась рано с больной, точно свинцом налитой головой. Мучительно медленно ползет время. Приготовила продукты, уложила, а на часах только десять. Не могу больше ждать, выхожу из дому, и вдруг... С горы, весело размахивая руками, бежит Борис. Он кидается ко мне и, подняв, легко кружит вокруг себя.
Обнявшись, входим в дом.
-  Ну, рассказывай скорее. Я столько пережила за эти дни.
Но он уже куда-то спешит.
- Некогда, мама. Расскажу потом, - говорит   Боря,   роясь   в   своих   инструментах.- Я должен сейчас же вернуться в полицию и показать  им  свои  зажигалки.  Меня  отпустили с условием, что я принесу туда все мое добро... А ловко я провел их! Дурачье, они надеялись что-то у меня выпытать. Не на того напали!
Взяв одну готовую и две недоделанные зажигалки, Боря спешит к двери.
-  Не беспокойся, все в порядке. Я у Жени  Шепелева  был. Собираю раздаренные зажигалки. Чем больше покажу их немцам, тем крепче поверят, что я мастер зажигалочных дел и политикой не занимаюсь. До свидания, мама. Не волнуйся. - Он широко распахивает дверь,  но вдруг, захлопнув ее, убежденно обещает:
-  А радиоприемник на Первомайке я все-таки установлю.
Увидев зажигалки ручной работы, немцы поверили Борису и отпустили его. Но, отпустив, они установили за ним слежку. В мастерской, где снова стал работать Боря, ежедневно появлялся подозрительный человек. Он вертелся возле Бориса, приглядывался к каждому, кто к нему приходил, прислушивался к тому, о чем и с кем он говорил. Такая опека, конечно, была весьма неприятной.

 

ТРУДНЫЕ ДЕЛА
Константин Амвросиевич по обыкновению рано утром ходил на базар. Он приносил скудные покупки  и с наигранной веселостью говорил:
-  Ну вот, считай, еще день прожили. Сегодня он вернулся озабоченный, возбужденный.
-  В   городе переполох. Горит  какое-то здание. Дымище - солнца не видать! А что горит, допытаться не смог.
Услышав слова дяди, Боря откидывает одеяло и обрадованно переспрашивает:
-  Горит,  говорите?   Вот  хорошо! - и  украдкой подмигивает мне.
Встает он оживленный, одевается и не перестает кого-то нахваливать:
-  Вот молодцы! Спасли тысячи людей от каторги. Все списки в огонь. Замечательно.
-  Чем ты восторгаешься, не понимаю? - пожимает плечами Григорий Амвросиевич.
-  Как чем? Да тем, что горит биржа труда, - поясняет  Боря. - Через  нее наших людей отправляли в Германию. А теперь ее нет. Сгорела - и все!
Еще не успели мы забыть о большом пожаре на бирже труда, как в городе заговорили о новых диверсиях. Об этом я хочу рассказать подробнее.
...Боря и его новый друг Женя Шепелев осторожно пробираются небольшим леском к шоссейной дороге на разведку. Идти трудно: кругом глубокие воронки от бомб и снарядов, наполненные водой. Земля топкая, расползается под ногами, вывернуты с корнями: деревья.
Выбрав сухое место, они ложатся под старым раскидистым деревом. Здесь надо переждать до наступления темноты.
Лесная настороженная тишина, запах  опавшей листвы, знакомый лесной уют навеяли на Бориса воспоминания о чем-то родном я близком. Глубоко вздохнув, он чуть слышно запел:
                                                                        Кодруле, кодруцуле,
                                                                        Че май фачь, дрэгуцуле?
Женя слушал, затаив дыхание, удивленно глядя на друга.
-  Красивая песня,  -  задумчиво сказал он, когда  Боря  умолк. -  Жалко только, слов не понимаю.
-  Про  лес  тут  говорится. - И   Боря  тихонько,  по-русски,  повторил:
                                                                        Ой ты лес, лесочек мой,
                                                                        Как живешь, дружочек мой?
-  А знаешь, на кого мы с тобой сейчас похожи? -  вдруг спросил Борис.
-  На кого?
-  На    гайдуков.    Когда-то   давно-давно, когда в Молдавии господствовали турки, да еще изменники-бояре, лучшие люди из народа уходили в леса. Там они собирались в отряды  и  вели  борьбу  против  угнетателей.   И народ любил  их,  песни  про  них складывал, Оказания. Вот послушай:
                                                                         Крикнул он придворной своре:
                                                                         «Прочь, не то вам будет горе!
                                                                         Знайте: есть в лесах дремучих
                                                                         Много витязей могучих.
                                                                         И любой из них  Кодрян!
                                                                         Грозен тысячный их стан!»
-  Кодрян, -  это  один   из  гайдуцких  атаманов. Еще был и Тобулток, Бужор...
                                                                         Не один Кодрян, а тыща! 
                                                                         Всех бояр тогда разыщем!
                                                                         Почему, их спросит суд,
                                                                         Кровь народную сосут?
                                                                         Пусть попробуют при этом
                                                                         Отвертеться от ответа!..
-  Не удастся! - убежденно сказал Борис. С минуту оба молчали. Оба думали о том, что пройдут годы и народ сложит новые песни о новых гайдуках - обо всех тех, кто, не жалея жизни, боролся с врагами родной земли за счастье народа.
-  Вот  кончится  война,  разобьем  фашистов, и приеду я к тебе в гости, в Молдавию, - мечтательно заговорил Женя.
-  Обязательно приезжай. Понравится тебе моя Молдова, ох, как понравится  - уезжать не захочешь!
Ребята разведали обстановку в хуторе Волченске, где находилась большая партия военнопленных красноармейцев.
Несколько дней спустя Виктору Петрову, Анатолию Попову, Володе Рогозину, Жене Шепелеву, Жене Мошкову и Борису была поручена трудная и рискованная операция - освободить из лагеря наших бойцов.
Вечером ребята собрались в лесу у хутора. У каждого оружие. А Боря, кроме того, рассовал по карманам отвертки, кусачки, отмычки.
Военнопленные жили в бараке, обнесенном колючей проволокой. Вдоль нее, поеживаясь от пронизывающего осеннего ветра, прохаживался немецкий часовой.
Ребята залегли неподалеку от барака. Надо   было  дождаться   смены   караула.   Тихо.
Только шумит в лесу ветер да чавкает по грязи часовой. На руке Бориса тихонько тикают часы, желтым фосфорическим блеском светятся цифры. Короткая стрелка будто остановилась. А сырость от земли подбирается к ногам сквозь намокшие ботинки, холодок заползает за спину. Встать бы, размяться, согреться. Но нельзя даже шевельнуться, чтобы не привлечь внимания часового.
Ровно двенадцать. Слышится шум шагов: смена караула. Заступивший на пост часовой быстрыми шагами ходит взад и вперед вдоль проволочного заграждения. Видимо, ему со сна холодно, может, и страшно. До когда же он остановится, наконец? Неужели так прошагает всю ночь? Нет, остановился и, привалившись к столбу, застыл на месте, будто задремал.
Виктор Петров, подкравшись сзади, бросается и ловко снимает часового.
Тем временем Борис кусачками успел разрезать проволоку и сделать проход в заграждении. Анатолий и Боря бегут к бараку. На дверях висит замок. Боря ловко взламывает его и входит в низкое длинное помещение. Разбуженные возней у двери, пленные настороженно всматриваются в незнакомых пришельцев и не могут понять, что произошло.
-  Выходите, товарищи, - негромко обращается к ним Анатолий. - Быстрее выходите, пока немцы не всполошились.
Минута колебания, и вдруг раздается чье-то приглушенное восклицание:
-  Братцы, это партизаны!
-  Да,  партизаны, - гордо   подтверждает Боря. - Выходите скорее.
Группа молодогвардейцев под руководством Мошкова освободила 70 военнопленных.
Немцы и полицаи облазили заброшенные шахты, прочесали приречный лесок, рыскали по чердакам домов. Но нигде никого не нашли.
А по городу, по хуторам и поселкам шла молва о подвигах неизвестных смельчаков. Кто-то сжег скирды с хлебом, которые немцы собирались обмолотить, а зерно отправить в Германию; кто-то напал на охрану, гнавшую скот на бойню, и отбил стадо; кто-то взорвал машины с горючим.
Над городом стали проноситься советские самолеты. А на востоке все явственнее слышался отдаленный гул дальнобойной артиллерии.

...На улице, которая сейчас носит имя Петра Котова, остановилась  машина,  нагруженная какими-то тюками и пакетами, подарками для немецких солдат. Выждав, когда шофер отлучился погреться, ребята сняли и припрятали несколько мешков! Они решили сбыть   подарки на рынке, а вырученные деньги раздать многодетным женщинам, мужья которых  сражались в Красной Армии.
Немцы сразу заметили пропажу и, вызвав полицию, произвели обыск в ближайших домах, но ничего не нашли. На другой день полицейский задержал на базаре мальчика, продававшего немецкие сигареты. На допросе мальчик сначала сказал, что выменял сигареты на кусок хлеба. Ему не поверили, избили и бросили в холодную. Не дав опомниться от побоев, его снова вызвали на допрос, на этот раз в камеру пыток. Мальчик испугался и сказал, что сигареты ему дал Мошков, а других он не помнит.
Мальчика выпустили. Но спустя час в клубе были арестованы Женя Мошков, затем Виктор Третьякевич. Сережа Тюленин, находившийся в это время за кулисами, немедленно сообщил об аресте Туркеничу, Кошевому и другим молодогвардейцам.
Узнав об аресте своих боевых друзей, Ваня Земнухов пошел в полицию выручать товарищей. Домой Земнухов не вернулся, он тоже был арестован.
Первого января 1943 года Боря с самого утра слесарничал дома. Я попросила его сделать ручную крупорушку, чтобы смолоть зерно и напечь по случаю праздника пшеничных лепешек.
Он усердно взялся за дело, предвкушая сытный новогодний завтрак. Закончив возиться с крупорушкой, он встал с табуретки и шутливо сказал:
- Ну вот, мама, мельница готова. Можно засыпать зерно.
Пока я возилась со стряпней, Боря куда-то уходил. Вернулся он взволнованный, побледневший, бесцельно шагал по кухне, не находя  себе  места,  и,  улучив  момент,  шепнул мне:
- Мама,  надо поговорить.  Выйди в сад.
Я вышла следом за Борисом. Мы сели на скамейку, и Боря с трудом, словно ему сдавило горло, выговорил:
- Знаешь, мама, случилась большая беда: арестовали Женю Мошкова... Помнишь, я рассказывал, как мы вместе с ним освобождали военнопленных... и еще арестовали Ваню Земнухова  и Третьякевича, который пришел к нам из Ворошиловградского  партизанского отряда. Мы еще не знаем, выдал нас кто-то или случайное подозрение.
-  Что  же делать, Боря? - спросила  я  в отчаянии.
-  Ты  не волнуйся.  Может, мы  напрасно тревожимся.  Могут  продержать  несколько дней и, ничего не добившись, выпустить, как выпустили меня. Но нам надо быть готовыми ко всему.
Немного помолчав, Боря со вздохом признался:
-  Возможно,   нам   придется   уйти   из  города. Это мы решим сегодня. Вот, мама, какие дела. Я пойду, ты не горюй.
Домой он пришел поздно вечером. Дожидаясь Бориса, у нас сидел Толя Попов.
-  Знаешь, Боря, приходил квартальный и назначил нас с тобой дежурить.
-  Новое дело! -  сердито  отозвался Боря. -  Никуда я не пойду.
-  Не выдумывай. Лишнее подозрение вызовешь. Лучше подежурить, - со спокойной настойчивостью сказал Толя.
Боря согласился, и они ушли. Под впечатлением разговора с сыном я не могла уснуть. Предчувствие чего-то страшного, неотвратимого не покидало меня.

Боря несколько раз заходил погреться. Он сидел, подперев голову руками, и жадно курил. Или вдруг сердито бросал папиросу и опять уходил на свой пост. Нетрудно было заметить, что он глубоко переживал арест своих товарищей.

Под утро он еще раз зашел в комнату.
-  Боря, на дворе холодно. Может, согреть тебе чаю? - предложила я.
-  Да нет, не стоит. Нас уже скоро сменят. Завалюсь спать.
Но спать в тот день ему не пришлось.
Наутро стало известно о новых арестах молодогвардейцев. Узнав фамилии арестованных, Борис даже за голову схватился. Это уже не были члены кружка самодеятельности при клубе. Значит, кто-то выдал тайну.
-  Неужто   среди   нас   затесался    предатель? - все  твердил   Борис - Вот  что   самое страшное. Один малодушный может загубить всю организацию.- Он  перечислял  фамилии арестованных и прилагал отчаянные усилия отыскать предателя. - Кто-то не выдержал пыток, смалодушничал?.. Не хочется верить. Но ясно одно: нас кто-то предал. Иначе откуда немцы узнали фамилии комсомольцев, не принимавших участия в кружке самодеятельности.
В этот день было заседание штаба «Молодой  гвардии».  Решался  вопрос: что делать?
- Главное -  не терять присутствие духа, - говорил Олег Кошевой. - Надо уничтожить или спрятать понадежнее все, что может вызвать подозрение у полицейских. Следует ожидать обысков. Дальше. Я думаю, надо связаться с Ворошиловградом и посоветоваться, как нам быть. Возможно, нам на время придется оставить город.
Боря решил, что непременно придется уходить из города, и стал готовиться к этому. Нам обещали дать адрес в селе, в пятнадцати километрах от Краснодона.
А мне он сказал:
-  Мама, ты приготовь большую простыню. Если я уйду, то буду пробиваться на соединение с Красной Армией. Теперь зима, придется маскироваться в белое.
Прошла еще одна трудная ночь. Рано утром Боря ушел куда-то из дому. Я боялась за него и мучительно переживала его отсутствие. Он пришел мрачный. Вынужденное безделье и неизвестность угнетали его. Он сильно похудел, осунулся, глаза покраснели. Обрушившееся вдруг несчастье разбило все его лучшие надежды.
-  Как обидно бросать дело в самом разгаре, -с болью жаловался он мне.- Ведь у нас все было подготовлено к встрече Красной Армии, разработан подробный план. Каждый знал, где его место, когда к городу будут подходить  наши  войска... И вот все  рушится... Кто, кто мог предать?
А в городе продолжались аресты. Говорили, что на помощь местной полиции прибыло подкрепление из Ровеньков.               
Я была так угнетена нависшим над нашей семьей горем, что ничего не могла посоветовать Боре и еле сдерживала душившие меня слезы. Я знала: Боря глубоко переживает за нас, опасаясь, что в случае, если он уйдет или его арестуют, немцы жестоко отомстят нам, родителям, за него. Ему хотелось и утешить нас, и скрыть от нас мучившие его раздумья о своей и нашей судьбе. Так прошел еще один день.
Разве думали мы тогда, что видим своего старшего сына последние часы?

Вечер Борис провел у Анатолия. Долго говорили они обо всем, потом завели патефон и переиграли пластинки, какие были у Толи. Но музыка не успокаивала их. Большие, хотя и не совсем ясные, надежды возлагали молодогвардейцы на своих старших товарищей из Ворошиловграда.
Домой Борис пришел поздно. Измученный бессонными ночами, он отказался от чая и, повалившись на постель, моментально уснул.
Было уже за полночь, когда в дверь сильно постучали.
-  Кто там? - спросил брат мужа.
-  Квартальный Попов.  Откройте...
Попов нередко приходил по ночам и выгонял на дежурство мужа или его брата. Думая, что ему опять что-то понадобилось, Константин Амвросиевич открыл дверь. Вслед за Поповым в комнату ввалилось четверо дюжих полицейских.
-  Где ваш сын Борис? - спросил  Попов у Константина Амвросиевича.
-  Мой сын на фронте, - спокойно  ответил брат мужа.
-  Да  не тот, - поморщился Попов.- Борис Главан...
У меня помутилось в голове, и я, пошатнувшись, невольно рукой потянулась к постели сына.
-  А ну, поднимай его, -  приказал Попов, и два полицейских подступили к постели Бориса.
Он открыл глаза и, увидев полицейских, вскочил на ноги.
-  А, знакомый! Вроде бы мы с тобой уже виделись, - с ехидцей заметил один из полицейских. И вдруг гаркнул:- Одевайся! Живо!
Боря, словно не слыша, повернулся ко мне.
-  Мама, положи побольше табака.
-  Никакого  табака!   Вишь, чего захотелось,- заорал полицейский и, сорвав с гвоздя полотенце, бросился связывать Борису руки.
-  Эх, вы... Пятеро одного боитесь,-  с презрительной усмешкой сказал Борис.
Его толкнули к двери. Боря обернулся и так, будто уходит ненадолго, сказал:
-  До свидания, дорогие мои, - но в глазах его я прочитала глубокую, невыразимую печаль. Таким я и запомнила его на всю свою жизнь...
Только когда уводили Бориса, я заметила стоявшего в коридорчике окровавленного, со связанными руками Анатолия Попова. Силы покинули меня, и я без чувств рухнула на пол.
Когда я пришла в себя, в комнате стояла тишина. У постели сидел муж и ласково гладил меня по голове. Лицо его резко осунулось, у рта и под глазами пролегли глубокие морщины. Я схватила его руку и зарыдала.
-  Не надо, Зина, не надо, - тихо говорил он.- Может, опять все обойдется.
Утром ко мне зашла мать Толи Попова, Таисия Прокофьевна. Молча мы обнялись и, присев на лавку, поплакали.
-  Пора  идти  в  полицию, - вытирая  слезы, сказала Таисия Прокофьевна.
Мы понесли передачу нашим арестованным сыновьям. У здания полиции собралась толпа женщин. Оказывается, в эту ночь арестовали Женю Шепелева, Васю Бондарева, Демьяна Фомина и еще несколько человек. Многие матери не знали, что их сыновья и дочери были активными участниками «Молодой гвардии».
-  За что посадили наших детей? - в отчаянии сквозь слезы спрашивали они.- Ведь у них еще молоко на губах не обсохло.  Какие они партизаны?
Знакомая Борису девушка каждый день относила передачи в полицию. Опасаясь, что она навлечет на себя подозрение, я посоветовала:
-  Вы сами не ходите в полицию. Оставляйте передачу у вашей тети,  а я отнесу ее Борису. Но она все-таки не послушала меня и продолжала носить сама.
Мать Анатолия Попова каждое утро заходила за мной, и мы вместе отправлялись в полицию.

ЛУЧШЕ  СМЕРТЬ  В  БОРЬБЕ, ЧЕМ ЖИЗНЬ В НЕВОЛЕ

Долгие, томительные часы простаивали мы на морозе у ворот полиции, ожидая, пока, наконец, полицейские соизволят принять продукты. Обращались они с нами грубо: избивали прикладами, выталкивали со двора на улицу. Часто мы видели, как во двор въезжали подводы с награбленным у населения добром и полицейские, побросав дела, накидывались на добычу. При этом они ссорились и даже дрались. В таких случаях появлялись начальник полиции Соликовский и его помощник Захаров. Они отбирали себе лучшие вещи, а остальные бросали полицейским, как собакам кости.
Если долго не принимали передач, ожидающие с насмешкой говорили:
-  Видно, опять из-за добра грызутся. Из всего, что мы приносили детям, только
самая малая толика доходила до них. Полицейские бесцеремонно забирали себе продукты и теплые вещи. На наши протесты они нахально отвечали:
-  Нехай будут довольны тем, что им дают. Нам тоже жить охота.
В записке, которую Боре удалось передать с пустой посудой, он писал:
«Не беспокойтесь, мои дорогие папа и мама. Правда, нас все время вызывают на допросы, но ничего опасного нет. Вот только прошу вас приносить побольше хлеба и, если возможно, то и табака».
Боря старался успокоить нас и умалчивал о тех муках и надругательствах, которые ему пришлось перенести. Но мы узнали о них...
В один из январских дней мы долго стояли у закрытых ворот, поджидая, когда выйдет полицейский и возьмет у нас передачу. Мороз был до 30 градусов, ветер обжигал лицо, башмаки примерзали к мостовой. Продрогшие насквозь, мы от нетерпения стучали, напоминая о себе. Наконец вышел полицейский и, злобно усмехнувшись, сказал:
-  Чего стучите? Не до еды им теперь. Без сознания лежат.
Ох, нелегко нам было слышать эти страшные слова! Но страшнее всего было то, что полицейский говорил правду. В этом мы убедились на другой день.
Таисии Павловне, матери Жени Шепелева, велели пройти в глубь тюрьмы. Чего только мы не передумали, дожидаясь ее! Через час ее вытолкнули на улицу бледную, избитую. Оправившись немного, она, глотая слезы, стала рассказывать:
-  Ввели меня в комнату. Бросился ко мне немец с нагайкой в руках, сует в лицо записку Жене и орет: «Кто разрешайт? Убить надо... Твой сын партизан». Ударил меня нагайкой по спине. Хотел и по лицу, да я рукой прикрылась. Потом немец сел за стол и мне тоже велел сесть. Смотрю, у стола стоит их переводчик, продажная шкура - Шурка Рейбанд. Его-то я раньше и не приметила. Шурка говорит: «Ты должна рассказать всю правду о сыне, о партизанах, где они находятся, их фамилии. Если будешь молчать, худо будет и тебе, и сыну твоему».
Ну что я могла им сказать? Говорю, ничего я не знаю, никаких партизан сроду не видела. Немец еще несколько раз нагайкой ударил, а потом вот вытолкал. Звери они! Если с нами так, то что они с нашими-то делают!
Однажды к нам вышел сам начальник полиции Соликовский. Огромного роста, жирный, с заплывшими, как у свиньи, глазками, с нагайкой в руках, наглый и самоуверенный, он был отвратителен.
Презрительно выслушав жалобы матерей о том, что теплые вещи часто не доходят до арестованных, Соликовский визгливым голосом закричал:
- Ничего не принимать!.. Щенки большевистские, партизаны. Им не теплые вещи, а лед в камеры. -  И, повернувшись к Бондаревой, накинулся на нее: -  Это твоя дочь дала свою косынку вывесить вместо флага? Ишь, какая героиня! Теперь ей холодно? Ой, ой!.. Бороться с нами захотели? Молокососы! Придется самим головой поплатиться. - Он злобно щелкнул нагайкой и ушел.
Натолкнувшись на железное упорство арестованных молодогвардейцев, палачи подвергли их невероятным пыткам и истязаниям. Нашим детям загоняли под ногти иголки, выжигали раскаленным железом на спине и животе пятиконечную звезду, выламывали кости, отрезали груди у девушек,  выкалывали  глаза.
Трудно говорить об этом мне, матери. Но пусть все знают, какими извергами были те, кто пытал наших дорогих детей, и какими стойкими оказались комсомольцы-подпольщики. Молодогвардейцы сдержали клятву и в страшных фашистских застенках, измученные и обессиленные, ни одним словом, ни одним жестом не нарушили ее. «Лучше смерть в борьбе, чем жизнь  в неволе!» - писали они в своей первой листовке, и сами пошли на смерть, но не покорились.
А потерявшие человеческий облик прислужники фашистов не преминули поживиться на своих жертвах. На второй день после ареста Анатолия Таисия Прокофьевна увидела пальто сына на одном из полицейских. На другом я узнала пальто Бориса.
Тяжелые дни, которые нельзя описать словами, полные тревоги за судьбу своих детей, переживали мы. Не зная, что предпринять для облегчения их участи, мы к тому же и бессильны были что-либо сделать. Таисия Прокофьевна, мать Анатолия, узнав, что в полиции работает следователем ее земляк, решила пойти к нему домой - узнать, что ожидает наших детей. Но он не пожелал с ней разговаривать, раскричался:
- Куда ты смотрела? Не видела, где сын пропадает! Может, еще скажешь, не знала, что он партизан? Сама теперь и расхлебывай. Только несдобровать им!
Мы понимали, что только взяткой можем добиться хоть слова о наших детях. Каждый день по дороге в полицию я проходила мимо дома, в котором жила знакомая Бориса. У нее на квартире поселился полицейский, и, чтобы выпытать некоторые сведения о Борисе, она каждый день приносила полицейскому сметану, молоко. Ей удалось узнать, что Борис сидит в маленькой холодной камере, разделенной на две части. Во второй половине находился арестованный коммунист Лютиков. Она хорошо знала  Лютикова и старалась устроить передачи ему и Борису. Полицейский охотно брал продукты, табак, теплые вещи. Но доходили ли они до них - мы так и не знаем.
С каждым днем артиллерийский гул слышался все ближе. Все чаще появлялись над Краснодоном самолеты с красными звездами на крыльях. Они бомбили немецкие эшелоны, склады, железнодорожные пути.
Чувствуя приближающийся час расплаты, немцы без разбора хватали юношей и девушек и бросали их в тюрьму. Все больше матерей приходило по утрам к зданию полиции.
Шестнадцатого января 1943 года я совсем уже собралась было идти в тюрьму, как вдруг в комнату ввалились двое полицейских. Они принялись ворошить наши вещи: разбросали постели, вспороли матрацы, перетрясли чемоданы, забрали все, что им приглянулось, и ушли. Один из них, с отекшей физиономией пьяницы и шрамом на правой щеке, кинул мне с порога:
- Ну и сын у вас! - и, дико вытаращив глаза, скрипнул зубами.
Едва закрылась за ними дверь, как ко мне прибежала встревоженная мать Толи Попова. Оказывается, и у них шарили полицейские. Почувствовав что-то недоброе, мы взяли, корзины с продуктами и поспешили в полицию. По дороге я забежала в знакомый дом и по строгим горестным лицам поняла, что случилось непоправимое. Не сдержав рыданий, девушка бросилась ко мне и, прижимаясь мокрой щекой, с трудом выдохнула страшные слова:

-   Бори уже нет...

В глазах у меня потемнело. Привалившись плечом к стене, я едва удержалась на ногах. «Нет? Моего сына?.. Моего Бори?.. Что с ним сделали?» И вдруг страстное желание увидеть его хоть мертвого захлестнуло меня. Я оттолкнулась от стены и, не помня себя, помчалась в полицию.
Там у закрытых ворот толпились женщины. Передач не принимали. На стене белела какая-то бумажка. К ней подходили матери, читали, что там написано и с плачем отходили. Словно в тумане, подошла и я. «Список отправленных в Ворошиловград», - прочитала расплывающиеся буквы. Дальше шли фамилии.
«Борис Главан...»
-  Сыночек мой!..- только и сказала я и, чтобы не упасть, придержалась за стену.
Не помню, как шла домой, не помню, как вошла в комнату, ничего не помню... Когда я открыла дверь, и муж увидел у меня в руках нетронутую корзинку с продуктами, он все понял.
Потрясенная горем, я двигалась как во сне. Я ничего не видела, я ни о чем не думала... «Боря! Боря! Сыночек! Что они с тобой сделали?! - только и было у меня в голове. Вдруг мы услышали плач в соседнем доме. И тогда я припомнила, что в роковом списке, вывешенном на здании полиции, рядом с именем Бориса стояли имена его боевых друзей - Толи Попова и Жени Шепелева.
Меня невольно потянуло к Поповым. Муж, не отпускавший никуда меня одну, пошел со мной. Но не успели мы войти в дом Поповых, как раздался стук, и в комнату ввалились два полицейских.
-  Что за сборище? Разойдитесь! - закричал один из них. - Ваши документы, - обратился он к мужу.- А ты - вон отсюда! - прикрикнул он на меня и вытолкнул за дверь.
Из дома прибежала за мной племянница.
-  Тетя Зина, опять полицейские за вещами пришли, -  встревожено сказала она.
-  Что вам еще нужно? - в отчаянии спросила я орудовавших в комнате полицейских.
-  Это  не  нам...  Это  вашему  сыну  нужно, - осклабившись,   ответил   один   из   них. - Его  в   Германию  отправляют...   И   вот  ждут одежонку в Ворошиловграде.
-  Почему же нам об этом не сказали?
-  Начальству виднее, - усмехнулся он. Вскоре мы узнали, что вся эта история с
отправкой наших детей в Германию была ложью, придуманной для того, чтобы замести следы преступлений и оправдать грабежи, которые совершали полицейские.
Поздно  вечером  шестнадцатого  января  к нам постучала знакомая Бориса.
-  Вы  знаете, - начала   она   сквозь   слезы, - мой постоялец, полицейский, что живет у меня, пришел домой сегодня ночью вдрызг пьяный. Подходит ко мне и спрашивает: «Хочешь, новость скажу?.. Только смотри, не проболтайся,  а то худо будет...».  Усмехнулся  и прищелкнул пальцами: «Ну так вот... вашего Бориса и всех этих молокососов, как их там.., молодогвардейцев, вчера на тот свет отправили... Живыми в шахту сбросили...».
-  Сыночек!  - жгучая  боль пронзила  мне сердце.
Казалось, оно не выдержит, остановится... Большое материнское горе, горе матери, у которой палачи отняли сына, поглотило меня, завладело моими мыслями и чувствами. Я потеряла всякий интерес к жизни. Все стало безразличным, ненужным. Только одно желание цепко жило во мне  увидеть сына. Мертвого, изуродованного, только бы увидеть... Больше мне ничего не было нужно. Но подобраться к шахте № 5, куда сбросили казненных молодогвардейцев, нам не удавалось: она охранялась полицейскими.
Позднее мы узнали от одного парня,  который тоже был посажен в то время в тюрьму, о последнем дне молодогвардейцев. Пятнадцатого января вечером нашим истерзанным детям объявили, что их отправят в Германию. Но когда во дворе тюрьмы появилась грузовая автомашина с пьяными полицейскими,   молодогвардейцы поняли, что наступил их смертный час. Ульяна Громова азбукой Морзе передала во все камеры последний приказ штаба:
«Последний приказ... Нас поведут на казнь по улицам города.... Мы будем петь любимую песню Ильича».
В морозную январскую ночь шли по Краснодону немецкие машины с обреченными на смерть, но непокоренными  молодогвардейцами.  В  прозрачном  студеном  воздухе величественно и страшно звучало:
                                                                    Замучен тяжелой неволей,
                                                                    Ты славною смертью почил.,
                                                                    В борьбе за народное дело
                                                                    Ты голову честно сложил...

В ОСВОБОЖДЕННОМ КРАСНОДОНЕ

Немцы с лихорадочной поспешностью возводили укрепления, устанавливали пушки, пулеметные гнезда. Вокруг нашего дома стояли ящики со снарядами, и мы с опаской проходили мимо них.
В восемнадцати километрах от Краснодона, в Большом Суходоле, не умолкая, гремела артиллерийская канонада. По улицам города днем и ночью шли немецкие, румынские, итальянские войска. На грузовиках, мотоциклах, подводах везли раненых солдат и офицеров. Закутанные в одеяла, женские шали, шерстяные кофточки, с обмороженными руками и ногами, уныло брели солдаты хваленой гитлеровской армии, похожие на грабителей с большой дороги. С озлоблением набрасывались они на безоружных мирных жителей, забирали скот, птицу, последние продукты.
Это не походило на организованное отступление на новые позиции, как заявляло о том немецкое радио, это было позорное бегство.
У нас каждый день, а то и несколько раз в день менялись постояльцы. Немного отдохнув, угрюмые, злые немцы садились в машины и спешили покинуть город.
Наступление войск Красной Армии было столь стремительным, сила их ударов столь велика, что немцы окончательно смешались. Рано утром четырнадцатого февраля, оглушительно тарахтя, к нашему дому подкатил мотоцикл. С него соскочил немец, вбежал в комнату, где спали гитлеровцы, и что-то крикнул. Послышалась возня, ругань. Немцы поспешно одевались, хватали оружие и выбегали на улицу, не забыв закутаться в платок или одеяло.
Когда все стихло, я вышла во двор. Весь город проснулся. Повсюду слышались крики и ругань немцев, урчание машин, ржание лошадей.
Из соседнего дома зашла к нам Таисия Прокофьевна.
-  Отступают, паразиты! - гневно сказала она.  В  глазах  ее  блестели слезы. - Деточки наши бедные не дождались этого счастливого часа. А ведь так немножко осталось...
Вместе с немцами удирали и их прихвостни - полицейские. К нам во двор ворвались двое. Белых повязок на рукавах у них уже не было. Услышав, что они спрашивают родителей Бориса Главана, я вздрогнула. «Убьют!» -  мелькнула мысль. Но полицейские только перетрясли пустые чемоданы, обшарили пустой буфет, и, сорвав от злости наволочки с подушек, ушли, чертыхаясь.
Совсем близко шел жаркий бой. И вдруг наступила тишина.  Город опустел.
В напряженном ожидании мы толпились у ворот. И вот шариком скатился с горы какой-то подросток.
-  Наши танки в городе, - кричал он, задыхаясь.- Идите на Садовую...
Захлебываясь от радости, побежали мы к центру города. Там уже собралось много людей. Плотным кольцом обступили они советских воинов. Ветер доносил до нас приветственные возгласы и крики «ура». Бойцы спрыгивали с танков и тотчас попадали в объятия краснодонцев. Осиротевшие матери сквозь слезы рассказывали о зверствах немцев, о геройской смерти замученных палачами комсомольцев-подпольщиков.
- А где эта тюрьма? - спросил командир танка.- Может, в ней еще люди томятся.
Узнав адрес тюрьмы, он прыгнул в люк и повел машину туда. Толпа двинулась за ним.
Тюремный двор был усеян трупами. Это немцы в последний момент расстреляли военнопленных. В камерах тоже лежали трупы, обрывки окровавленной одежды.
С ужасом переходили мы из одной камеры в другую, всматривались в надписи на стенах, в куски одежды, надеясь хоть что-нибудь найти от наших детей. Как тяжело было нам тогда! На двери узкой и тесной, как гроб, камеры я увидела нацарапанную надпись: «Взят четвертого января 1943 года. Борис Главан». Здесь в сырой холодной камере, с крохотным, в железной решетке оконцем под самым потолком, провел он свои последние дни. Плохо ему тут было. Ох, как плохо! И меня не было с ним в эти самые тяжелые минуты. Не было... Глядя на родной почерк сына, я плакала.
Плач доносился и из других камер. Вот на стене густо очерченное углем сердце. В овале четыре фамилии: Бондарева, Минаева, Громова, Самошина. Рядом надпись: «Погибли от рук фашистов 15/1-43 г. в 9 часов ночи». Около окна рукой Ули Громовой четко выведено:

                                                                               Прощайте, мама,
                                                                               Прощайте, папа,
                                                                               Прощайте, вся моя родня,
                                                                               Прощай, мой брат любимый Еля,
                                                                               Больше не увидишь ты меня.
                                                                               Твои моторы во сне мне снятся.
                                                                              Твой стан в глазах всегда стоит.
                                                                               Мой брат любимый, я погибаю,
                                                                               Крепче стой за Родину свою.
                                                                               До свидания.

От бывшего здания полиции мы все пошли к шахте № 5. Нет, не шли мы - бежали. Ноги сами несли нас туда. Что мы там увидели! Много лет прошло с тех пор. Но так же ноет душа, так же ясно стоит все это перед глазами. Видно уж, и в могилу унесу я эту боль и это видение.
У подножия террикона разрушенной шахты зияла черная пасть шурфа. Вокруг валялись куски одежды, шапки, валенки. Снег алел кровью мучеников. Прилегающая к шурфу стена также была в крови.
Ночами 15, 16, 31 января 1943 года гитлеровцы и их приспешники вывозили к шурфу шахты № 5 арестованных руководителей партийно-комсомольского подполья, молодогвардейцев. Их ставили у края шурфа и расстреливали, а некоторых сталкивали в пропасть живыми.
И у самой смертной черты подпольщики были так же непреклонны, как и на допросах. Пример стойкости показывали коммунисты. Из следственных материалов по делу предателей мы узнали о том, как мужественно держались Ф. П. Лютиков и Н. П. Бараков. Коммунист ленинского призыва инспектор по селу Краснодонского райкома КП(б)У С. Г. Яковлев со связанными руками, с поднятой головой сам  подошел  к стволу шахты и крикнул  во весь голос: «Умираю за партию!» Его столкнули в шурф живым.
Чтобы скрыть следы преступлений, палачи завалили шурф железом, забросали камнями. Несколько дней из-под земли слышались стоны...
Только одному из молодогвардейцев удалось спастись - Анатолию Ковалеву. Рослый, здоровый, он еще нашел в себе силы для того, чтобы развязать руки и убежать. Охранники открыли стрельбу из автоматов, но Ковалев сумел скрыться. Его, окровавленного, укрыл у себя старый шахтер, вылечил. Дальнейшая судьба А. Ковалева неизвестна...
Над зданием горисполкома взметнулся красный флаг. Глядя на него, шахтеры с гордостью вспоминали об отважном поступке молодогвардейцев, дерзнувших в черные дни оккупации вывесить красные флаги в праздник Октября..
Потом... Потом начались для меня дни сплошных кошмаров...
Несколько дней извлекали из шахты трупы молодогвардейцев. В бадье поднимали их из глубины шахтного колодца. Юноши и девушки были так изуродованы, что их нельзя было узнать. Только по остаткам одежды узнавали мы своих сыновей и дочерей.
Двадцать седьмого февраля мы опознали Бориса. Не могу я писать об этом, дорогие мои, не могу...
Похоронили молодогвардейцев 1 марта 1943 года в братской могиле, в самом центре Краснодона - в парке имени Комсомола.
На похороны пришли сотни людей из города, поселков и хуторов. Пришли бойцы воинских подразделений, участвовавших в освобождении Краснодона, пришли боевые друзья погибших, одними из первых ворвавшиеся в город, чтобы освободить своих товарищей. Среди них Жора Арутюнянц, Нина и Оля Иванцовы, Валя Борц, Радик Юркин. Поздно они пришли... поздно...
Разрывая сухой морозный воздух, грянул салют. У свежего могильного холма замер почетный караул. А на душе было так пусто, так одиноко...
На могиле героев был поставлен временный деревянный обелиск.
Любу Шевцову гитлеровцы арестовали в Ворошиловграде. Они давно разыскивали ее как советскую радистку. Продержали ее в Краснодоне до 31 января, а в феврале вместе с Виктором Субботиным, Дмитрием Огурцовым и Семеном Остапенко отправили в Ровеньки, в окружную жандармерию. За день до бегства немцев из Ровеньков многих советских патриотов фашисты расстреляли в Гремучем лесу. В их числе были и молодогвардейцы.
В одной из камер, в углу, на стене нашли надпись, сделанную Любой Шевцовой: «Мама, я тебя сейчас вспомнила. Твоя Любаша. Прошу простить меня. Взяли навеки. Шевцова». Пусть никогда-никогда не забудут их люди!  Они заслужили это. Всей жизнью своей, смертью   своей   заслужили.   Вот   они,   имена тех, кто жил и боролся вместе с моим  Борей:

                                                                   Иван Александрович Земнухов,
                                                                   Сергей  Гавриилович Тюленин,
                                                                   Ульяна Матвеевна Громова,
                                                                   Анатолий Владимирович Попов,
                                                                   Сергей Михайлович Левашов,
                                                                   Евгений Яковлевич Мошков,
                                                                   Виктор Владимирович Петров,
                                                                   Александра Емельяновна Дубровина,
                                                                   Анна Дмитриевна Сопова,
                                                                   Майя Константиновна Пегливанова,
                                                                   Геннадий Александрович Лукашов,
                                                                   Владимир Андреевич Осьмухин,
                                                                   Анатолий Алексеевич Орлов,
                                                                   Леонид Александрович Дадышев,
                                                                   Владимир Павлович Рогозин,
                                                                   Василий Маркович Пирожок,
                                                                   Виктор Дмитриевич Лукьянченко,
                                                                   Василий Иванович Бондарев,
                                                                   Александра Ивановна Бондарева,
                                                                   Антонина Михайловна Мащенко,
                                                                   Ангелина Тихоновна Самошина,
                                                                   Анатолий Георгиевич Николаев,
                                                                   Демьян Яковлевич Фомин,
                                                                   Нина Петровна Минаева,
                                                                   Нина Николаевна Герасимова,
                                                                   Лилия Александровна Иванихина,
                                                                   Антонина Александровна Иванихина,
                                                                   Владимир Тихонович Куликов,
                                                                   Николай Дмитриевич Жуков,
                                                                   Владимир Михайлович Загоруйко,
                                                                   Юрий Семенович Виценовский,
                                                                   Клавдия Петровна Ковалева,
                                                                   Евгений Никифорович Шепелев,
                                                                   Михаил Николаевич Григорьев,
                                                                   Виктор Иосифович Третьякевич,
                                                                   Юрий Федорович Полянский, 
                                                                   Василий Сафронович  Гуков.
На этом обелиске написано и такое дорогое, такое родное имя:
                                                                   Борис Григорьевич Главан.

                                                                  Олег Васильевич Кошевой,
                                                                   Любовь Григорьевна Шевцова,
                                                                   Семен Маркович Остапенко,
                                                                   Дмитрий Уварович Огурцов,
                                                                   Виктор Федорович Субботин

похоронены в братской могиле в центре Ровеньков. Сейчас на том мести установлен мемориал «Слава».

Двенадцать человек, живших в поселке Краснодон, по желанию родителей были похоронены на центральной площади в поселке. Вот их имена:

                                                                  Лидия Макаровна Андросова,
                                                                  Антонина Николаевна Дьяченко,
                                                                  Антонина Захаровна Елисеенко,
                                                                  Владимир Александрович Жданов,
                                                                  Нина Георгиевна Кезикова,
                                                                  Евгения Ивановна Кийкова,
                                                                  Надежда Степановна Петля,
                                                                 Надежда Никитична Петрачкова,
                                                                  Нина Илларионовна Старцева,
                                                                  Николай Степанович Сумской,
                                                                  Александр Тарасович Шищенко,
                                                                  Георгий Кузьмич Щербаков.

                                                                  Василий Прокофьевич Борисов
расстрелян в Великом Суходоле вместе с попавшими в окружение советскими бойцами.

                                                                 Василий Иванович Ткачев,
                                                                  Павел Федорович Палагута,
                                                                  Николай Иванович Миронов
расстреляны в Новосветловске.

                                                                 Анатолий Васильевич Ковалев
бежал из-под расстрела и пропал без вести.

                                                                  Степан Степанович Сафонов
похоронен в г. Каменске.
                                                                 Иван Васильевич Туркенич
погиб в Польше.
                                                          Коммунисты Ф. П. Лютиков,
                                                                                  Н. П. Бараков,
                                                                                  Г. Т. Винокуров,
                                                                                  Д. С. Выставкин,
                                                                                  М. Г. Дымченко,
                                                                                  Н. Г. Соколова,
                                                                                  С. Г. Яковлев
похоронены в г. Краснодоне, в братской могиле.
                                                                                 Т. Н. Саранча  - похоронен в Изварине.

ПАЛАЧАМ НЕ  УЙТИ  ОТ  СУРОВОЙ РАСПЛАТЫ

Вскоре после похорон состоялся суд над теми, кто пресмыкался перед врагом и, спасая свою шкуру, предал «Молодую гвардию». Перед судом предстал Геннадий Почепцов.
На вопрос судьи: почему он предал своих товарищей Почепцов ответил, что его принудил отчим, инженер Громов. Немцы обещали Почепцову деньги, хорошую жизнь, если только он поможет найти партизан. И Почепцов составил большой список фамилий молодогвардейцев, которых он знал, в том числе имя руководителя  пятерки -  Бориса  Главана.
На скамье подсудимых оказались также Громов и следователь Кулешов. Суд приговорил предателей к расстрелу.
Однако, к великому нашему огорчению, некоторым палачам, истязавшим молодогвардейцев,  удалось скрыться  и  избежать народной кары. На судебном процессе, состоявшемся в 1943 году, удалось узнать  не все, что  касалось предателей «Молодой гвардии». Подлые изменники Родины - жалкий трус Почепцов и помогавший немцам в расправах над членами  «Молодой гвардии» следователь по профессии предатель Кулешов, продавшийся гитлеровцам, всячески извивались, чтобы скрыть подлинных преступников, выдавших врагу «Молодую  гвардию».   Они  хотели  опорочить имена честных молодогвардейцев, осквернить светлую память о них.
Только 16 лет спустя состоялся новый судебный процесс над фашистскими прислужниками, скрывавшимися от справедливого возмездия. На нем стали известны новые материалы о краснодонской подпольной комсомольской организации.        

Вот что было установлено судебным следствием. Осенью 1942 года в Краснодон приезжал начальник жандармского округа Ренатус Эрнст-Эмиль. Этот маленький толстый человек с грубыми ругательствами обрушился на своих подчиненных:

-  Растяпы! Не можете поймать кучку каких-то молокососов. На передовую всех загоню! Под Сталинград!..
Особенно досталось начальнику городской полиции Соликовскому, стоявшему навытяжку перед окружным начальством. Ренатус со злобным шипением подскочил к нему:
-  Даю вам три дня! Понимаете? Драй таген, - он растопырил перед носом три куцых, поросших рыжей щетиной пальца.-  Если партизан не будет поймайт...
Начальник окружной полиции сделал выразительный жест, будто затягивал петлю на шее Соликовского.
Проводив грозного шефа, злой и перепуганный Соликовский собрал своих прислужников. Помахивая плетью, с которой он никогда не расставался, Соликовский повторил приказ Ренатуса и, давая волю гневу, в бешенстве закричал:
-  Запорю  гадов, если  не  доставите  мне тех, кто писал листовки. Живыми или мертвыми, доставить их сюда!
Угрюмые и мрачные после полученного от начальства нагоняя, полицаи стали расходиться.
-  Ты обожди, - сказал Соликовский, обращаясь  к  коменданту  поселка  Первомайка Подтынному.- Есть разговор...
Вот тогда и состоялся гнусный заговор. Главная роль в этом заговоре возлагалась на Василия Подтынного. Кто же он такой?
Подтынный был одним из самых свирепых палачей, истязавших комсомольцев.
Перед началом Великой Отечественной войны он служил лейтенантом в рядах Красной Армии, но в первом же бою проявил себя жалким трусом и сдался на милость гитлеровцам. Подтынный не только совершил подлую измену, предал Родину, но и пошел на открытое служение врагу. Мы его знали сначала как коменданта полицейского участка в поселке Первомайка, а затем, за усердие перед фашистскими извергами, Подтынный был назначен заместителем начальника краснодонской городской полиции.
На этой должности он из кожи вон лез, чтобы заслужить похвалу своих хозяев - сатрапов из фашистского гестапо, и сыграл весьма гнусную роль в той страшной трагедии, которая произошла в Краснодоне.
Именно Подтынному было поручено руководить поимкой членов подпольной комсомольской организации, допрашивать их.
Как только советские войска в феврале 1943 года вступили в Краснодон, Подтынный скрылся. Он надеялся замести следы своих страшных преступлений и, присвоив чужое имя, избежать меча правосудия. 16 лет этот подлый предатель скрывался под чужим именем, часто меняя работу и местожительство. Но был арестован органами государственной безопасности.
И вот Подтынный предстал перед советским правосудием. Около трех месяцев длилось следствие по делу отъявленного убийцы и палача. Под давлением неопровержимых улик он и его подручные, ранее осужденные
советским судом, вынуждены были до конца открыть завесу и рассказать суду о последних, самых страшных днях, проведенных молодогвардейцами в камерах городской полиции. В процессе следствия были выявлены новые факты деятельности «Молодой гвардии», установлены обстоятельства гибели бесстрашных подпольщиков.
Вот о чем рассказал Подтынный на суде. После совещания полицаев они с Соликовским договорились о беспощадном преследовании юных партизан.
Между ними произошел следующий разговор:
- Ты был офицером Красной Армии? - спросил Подтынного Соликовский. - Значит, военное дело знаешь, порох уже нюхал... Надо действовать решительно и не церемониться. В Первомайке партизаны проявляют себя особенно активно. Нужно тряхнуть их как следует. Ясно? Справишься - получишь награду.
«Я старался вовсю, - признался Подтынный на судебном следствии.- В поселке мы провели повальные обыски. Всех, кто был на подозрении, тащили в участок. Избивали, заставляли признаваться в связи с партизанами. Специальные отряды полицаев круглосуточно патрулировали по улицам. По ночам на перекрестках мы устраивали засады, надеясь поймать тех, кто расклеивал литовки. Но все старания были тщетны. Поймать молодогвардейцев нам не удавалось...».
Как-то один из полицаев после ночной засады зашел в участок и доложил, что ночь прошла спокойно.
- Ладно, иди отдыхай, - махнул рукой Подтынный.
Но когда полицай повернулся спиной к коменданту, тот с ужасом увидел у него на спине листок бумаги. На нем крупными буквами было написано: «Холуи! Зря стараетесь. Лучше подумайте о спасении своей шкуры. Народ жестоко отомстит предателям. «Молодая гвардия».

Соликовский и его подручные жили под страхом. Приказ начальника окружной полиции не выполнялся.

Подпольщики усиливали свои действия против врага, а из округа раздавались грозные требования. Но все было напрасно, молодогвардейцы оказались неуловимыми. И даже после ареста Мошкова, Земнухова и Третьякевича полицаи не знали, что в их руках одни из самых активных членов подпольной  комсомольской  организации.
Соликовский, узнав, за какие «проделки» задержаны эти юноши, приказал следователю: - Подержи  их  несколько дней  в  холодной, выпори хорошенько, а потом гони в шею. И так в камерах тесно...
Ни один из трех арестованных молодогвардейцев слова не обронил о существовании подпольной комсомольской организации. И заявление пойманного при освобождении Краснодона следователя Кулешова о том, что «Молодую гвардию» выдал Третьякевич, не выдержавший побоев, было ложью, рассчитанной на то, что подлинный предатель  не будет пойман.
Следствие по делу Подтынного установило, что полиция узнала имена молодогвардейцев совсем из другого источника. В тот самый день, когда собирались выпустить Мошкова, Земнухова и Третьякевича, произошло событие, ставшее трагическим для «Молодой гвардии». В это самое время начальник шахты № 1-бис - предатель Жуков - вручил начальнику районной жандармерии гауптвахтмейстеру Зонсу заявление, поступившее от Геннадия Почепцова.
Вот текст подлого доноса: «Начальнику шахты 1-бис господину Жукову. В Краснодоне организована подпольная комсомольская организация «Молодая гвардия», в которую я вступил активным членом. Прошу в свободное время зайти ко мне на квартиру, и я все подробно расскажу. Мой адрес: ул. Чкалова, № 12, ход № 1. Почепцов Геннадий. 20-ХП-1942 г.».
Как видно из заявления, Почепцов поставил число 20 декабря, то есть задолго до ареста подпольщиков. Это заявление он отнес Жукову, а не в полицию, чтобы не быть заподозренным в этом гнусном преступлении. 4 января его вызвали в полицию, и он составил список всех участников «Молодой гвардии».
Кто же этот мерзкий предатель, погубивший десятки жизней отважных юношей и девушек ради спасения своей шкуры?
По возрасту Почепцов был сверстником молодогвардейцев, учился с ними в одной школе, находился в товарищеских отношениях. Его считали тихим, неприметным парнем. Он рано лишился отца и жил с отчимом Василием Громовым - человеком злым и корыстолюбивым. Тихо, неприметно пролез он в ряды  «Молодой гвардии». И,  хотя ему  не давали никаких серьезных поручений и Почепцов не  бывал на заседаниях штаба, он знал в лицо всех молодогвардейцев Первомайской группы и некоторых членов штаба: Олега Кошевого, Улю Громову, Ваню Земнухова. О своем участии в подпольной организации Почепцов как-то проговорился в присутствии своего отчима В. Громова. Это было в день ареста Мошкова, Третьякевича и Земнухова.
Проговорился он из-за трусости: боялся, что арестованные ребята могут выдать его.
- А-а! Доигрались?! - закричал Громов.- Дружки твои уже сидят в полиции. И за тобой скоро придут... Пока не поздно, сообщи кому следует все, что тебе известно. Немцы щедро заплатят. Проси корову, а то, может, и дом подарят...
Обольщенный надеждой, что ему хорошо заплатят за предательство и что он спасет свою шкуру ценой смерти тех, кто считал его товарищем, презренный трус Почепцов выдал врагу народных мстителей.
Когда начались повальные аресты выданных Почепцовым подпольщиков, гестаповцы, чтобы никто ничего не заподозрил, арестовали и Геннадия Почепцова, посадили его в камеру вместе с арестованными молодогвардейцами.
Когда Почепцову удавалось узнать что-нибудь, он передавал сведения следователю полиции. Вскоре его выпустили. Узнав об этом, мы недоумевали: почему же не выпускают наших детей? Мать Почепцова сказала нам, что его арестовали якобы совсем по другому делу, но мы ей не поверили, хотя и не подозревали
тогда, что это по его доносу были арестованы молодогвардейцы.
Настало время проявить лакейское усердие и для Василия Подтынного. Ему поручили арестовать членов «Молодой гвардии» (списком, составленным Почепцовым, и пользовались полицаи при аресте юных подпольщиков).
Как же действовал Подтынный? В зимнюю стужу по улицам города, приплясывая от мороза, шествовал вооруженный отряд фашистских прихвостней под командованием Подтынного. За ними плелась лошадь, запряженная в сани.
Врываясь вместе с полицейскими в дом, Подтынный почти не разговаривал с теми, кого хотел арестовать; он набрасывался на жертву, избивая ее до потери сознания. Его услужливые подручные связывали юношу или девушку и бросали в сани. Часто тем, кого задерживал Подтынный, даже не давали одеться. Тоня Иванихина была схвачена в одной сорочке, всю ночь в открытых санях ее возили по городу.
В ту трагическую ночь был взят и наш дорогой, незабвенный Боря. А до этого Подтынный успел побывать уже во многих домах, забрать по доносу Почепцова Анатолия Попова, Сашу Бондарева, Майю Пегливанову, Демьяна Фомина...
В первую же ночь было арестовано восемнадцать юных подпольщиков.
Вскоре застенки городской полиции были забиты до отказа краснодонскими комсомольцами.
И тут начались самые тяжкие испытания, которые им пришлось пережить. Фашистские палачи, желая выведать тайну подпольной организации, применяли самые жестокие, самые зверские пытки и издевательства, перед которыми меркнет даже средневековая инквизиция. Кабинет начальника городской полиции Соликовского стал главным местом истязаний арестованных. Его стены были забрызганы кровью, на мебели и на полу краснели кровавые разводы.
Волосы становятся дыбом, когда читаешь судебные протоколы, где записаны показания фашистских палачей о нечеловеческих мучениях, которым подвергались молодогвардейцы на допросах. Вот несколько выдержек из них:
«Я охранял арестованных комсомольцев в камерах. Они возвращались от следователя с опухшими от избиения лицами, в кровоподтеках и синяках. Еле державшихся на ногах, их волокли с допросов и втаскивали в камеры. Я отказывал избитым комсомольцам даже в воде, когда они с пересохшими ртами подходили к дверям камер, прося дать им возможность утолить жажду...».
«На допросах мы жестоко избивали комсомольцев плетьми и обрывками телеграфного кабеля. Наряду с этим, чтобы заставить говорить молодогвардейцев, мы подвешивали их за шею к скобе оконной рамы в кабинете Соликовского, инсценируя казнь через повешение. Так были допрошены Мошков, Лукашов, Попов, Жуков и восемь девушек, фамилий их не помню...».
А вот что показал В. Подтынный: «Работая в должности заместителя начальника городской полиции, я часто заходил в кабинет Соликовского и видел, как он и следователь подвергали допросам арестованных молодогвардейцев, причем жестоко избивали их плетьми, резиновым шлангом, проволокой...».
Показания Подтынного и материалы судебного следствия по его делу важны еще тем, что они устами врага свидетельствуют о геройстве, бесстрашии молодогвардейцев, об их несгибаемом мужестве и железной воле, которые они проявили в трудные часы испытаний.
Подтынному, этому усердному фашистскому наймиту, пришлось столкнуться с железным упорством молодогвардейцев. Он допрашивал многих из них, в частности Сережу Тюленина, одного из самых мужественных и бесстрашных героев «Молодой гвардии».
На один из допросов Тюленина вызвали его мать, Александру Васильевну, от нее и стало известно о тех жестокостях, бесчеловечных мучениях, которым подвергал Подтынный Сережу.
В кабинете Соликовского, где происходили пытки, на столе всегда стояла бутылка с водкой. Перед началом допроса Подтынный выпивал для храбрости большую порцию водки и лишь затем приступал к своим обязанностям. Он набрасывался на свою жертву, бил наотмашь по лицу, по голове, старался сбить с ног и злобно спрашивал:
-  Будешь говорить?
-  Нет,  гадина,  слова  от  меня не услышишь, - с ненавистью ответил Сергей.
Тогда Подтынный с ожесточением избивал его плетью, На худеньком теле Сережи, едва покрытом лохмотьями изорванной рубахи, вздувались кровавые рубцы. Но он, стиснув зубы и до крови закусив губы, молчал. Свистела плеть, и бесчисленные удары сыпались на отважного юношу. Но Сережа по-прежнему молчал.
Надеясь сломить его упорство, начальник полиции Солнковский, присутствовавший на допросе, приказал полицаям:
-  Позовите мать.
В кабинет ввели Александру Васильевну Тюленину. Увидев окровавленного сына, она содрогнулась от ужаса.
-  Ну вот, полюбуйся  на своего щенка,- издевательски обратился к ней Подтынный.- Молчит. Может, ты заставишь его говорить?
Один из полицаев грубо толкнул Тюленину, другой замахнулся на нее плетью.
-  Сволочи! - гневно   бросил   Сережа   палачам, порываясь к матери.
Сильным ударом его опрокинули на  пол, и снова засвистела в воздухе плеть.
-  Сволочи ! -  шептал Сергей, сжимаясь в комок под ударами.
Пораженная видом изуродованного сына, ошеломленная страшной картиной пыток, Александра Васильевна, поддаваясь минутной слабости, вдруг рухнула на колени перед Подтынным.
-  Отпустите его, моего родного, - просила она, совершенно обезумев от горя.
Но тут с пола раздался властный голос Сережи:
-  Мама, не смей!
Словно подхлестнутая, она встала на ноги и ненавидящими глазами уставилась на истязателей ее сына.
Как ни ухищрялись озверевшие гитлеровцы, применяя к Сергею самые чудовищные пытки, - жгли раскаленным железом, загоняли под ногти длинные толстые иглы, подвешивали ногами к потолку, - ничто не могло сломить волю героя.
После двухчасовой пытки Подтынный спросил Сережу:
-  Будешь говорить?
-  Нет!
Уже в коридоре, после того, как его, полуживого, вынесли из кабинета, он потерял сознание.
Удивительную стойкость проявила хрупкая с виду девушка Тоня Иванихина. До вступления в «Молодую гвардию» она была на фронте медсестрой. Из романа А. Фадеева «Молодая гвардия» известно ее признание подругам: «Я очень боюсь мучений. Я, конечно, умру, но ничего не скажу, а только я очень боюсь...».
Ее вызвали на допрос последней. К тому времени весь кабинет Соликовского был залит  кровью, одежда и руки истязателей также были в крови. Палачи надеялись запугать Тоню и таким образом получить от нее признание.
Однако их старания были напрасны. Мужественная подпольщица стоически переступала через лужи крови и, встав перед столом, за которым сидели палачи, устремляла на них взгляд, полный ненависти и презрения. Гитлеровцам был не по нутру этот ненавидящий взгляд, и они сильно избивали Тоню.
Однажды озверевший фашист ударом кованого сапога сломал Тоне три ребра. Она лишилась сознания. Но когда пришла в себя, фашисты увидели тот же устремленный на них враждебный, презирающий взгляд. Не выдержав этого взгляда, один из эсэсовцев, посланный из окружной полиции для усиления пыток, схватил раскаленный прут и дважды ткнул им Тоне в глаза.
Незадолго до казни она ослепла.
Так же геройски вел себя на допросах вожак первомайской группы молодогвардейцев Анатолий Попов. В тюрьме, в страшных пытках встретил он свой день рождения: 15 января 1943 года ему исполнилось девятнадцать лет. Собравшись с силами после перенесенных мучений, он нашел клочок бумаги и написал на нем: «Поздравьте меня с днем рождения. Спасибо за пирог. Нас рас... Утрите слезы».
Стояла лунная январская ночь. Было очень тихо. Из распахнутых ворот двора полиции выехала крытая брезентом машина, и в морозном безмолвии хриплые юношеские голоса запели любимую песню Владимира Ильича Ленина:                                   Замучен тяжелой неволей,
                                                              Ты славною смертью почил...
С гордо поднятой головой молодые патриоты приняли все муки. Они предпочли смерть предательству
Мужественно шли на казнь юные подпольщики.
На следствии Подтынный показал:
«Один раз мне пришлось сопровождать группу  молодогвардейцев  к  месту  казни.  Я  видел, как следователь по криминальным делам» из маузера расстреливал в упор молодогвардейцев, затем их сбрасывали в шурф. Комсомольцы при этом держались мужественно, с достоинством, никто не просил о пощаде».
В материалах судебного следствия по делу Подтынного есть копия показаний эсэсовца Древитца, который во время оккупации служил в жандармерии в городе Ровеньки. С наглым цинизмом Древитц описывает казнь Олега Кошевого и Любы Шевцовой.
«Поставив арестованных на край заранее вырытой в парке большой ямы, мы всех расстреляли. Затем я заметил, что Кошевой еще жив, только ранен. Я подошел к лежавшему на земле Кошевому и в упор выстрелил ему в голову.
Из числа расстрелянных во второй партии очень хорошо запомнил Шевцову. Она обратила на себя моё внимание своим внешним видом. У нее была красивая, стройная фигура, продолговатое лицо. Несмотря на свою молодость, она держала себя очень мужественно. Перед казнью я Шевцову подвел к краю ямы для расстрела. Она не произнесла ни слова о пощаде и спокойно, с поднятой головой приняла смерть...».
«Сколько веревочке не виться, а конец приходит» -  гласит известная русская пословица. Как ни изощрялись фашистские изверги, стараясь скрыть следы страшных преступлений, им это не удалось. Суровая рука справедливого возмездия настигла преступников. Палачи и их пособники, презренные трусы и предатели, все те, кто   чинил   расправу   над героями Краснодона, понесли заслуженную кару.
Прошло двадцать лет со дня победы над гитлеровской Германией, и снова зал Дворца культуры имени «Молодой гвардии» переполнен. Он не смог вместить всех желающих попасть туда, и народ, собравшийря со всех хуторов и шахт, толпился на площади, около репродукторов. Слушалось дело изменника Родины полицая Ивана Мельникова.
Все эти годы Мельников скрывался от правосудия. Он был арестован в одном из сел Одесской области. Три дня проходил судебный процесс, и в течение этих дней жители Краснодона и родители молодогвардейцев снова пережили всю трагедию гибели комсомольцев-подпольщиков. Как выяснилось, Мельников лично участвовал в аресте моего сына, Анатолия Попова, Демьяна Фомина и других юношей и девушек. Суд приговорил бывшего полицая к расстрелу.

 

КЛЯТВА ВОИНА
После гибели Бориса я еще больше стала тревожиться за младшего сына. В самые тяжкие дни немецкой оккупации мы постоянно вспоминали о Михаиле и гордились, что он в рядах Красной Армии. Если бы он знал, какие страшные муки пришлось перенести его старшему брату, он, наверное, на крыльях прилетел бы, чтобы вызволить Бориса из неволи. Но Миша был далеко от нас, и, пока в городе хозяйничали немцы, мы ничего о нем не знали. Я горячо желала, чтобы он был здоров, чтобы миновала его злая фашистская пуля.
И вот город освобожден. Фронт продвинулся далеко на запад. Нужно написать Мише. Но куда! Где он сейчас? Я терялась в догадках. И вдруг однажды приходит к нам рассыльный из поселкового Совета.
- Тут запрос от вашего сына... Велели передать вам.
Маленький фронтовой треугольник со знакомым почерком Михаила. С волнением вскрываю письмецо: «Прошу сообщить, проживает ли на улице Колхозной семья Главан...». Я сейчас же ему ответила, умолчав о гибели Бори.
Обрадованный, что ему быстро удалось найти родителей, Миша спрашивал у нас, где Боря, что с ним, просил написать его адрес. Мы с мужем долго думали, как поступить, колебались, а потом решили, что незачем скрывать правду, и я подробно написала о постигшем нас горе, о мужественной борьбе молодогвардейцев, о смерти Бори.
Но едва я успела отправить письмо, как на второй же день получила письмо от Миши. Из воинской газеты он узнал о подвиге комсомольцев Краснодона. Среди имен замученных героев он увидел имя своего старшего брата.
«Крепитесь, дорогие мама и папа, писал он нам, великое горе постигло нас, но мы должны быть горды, что Борис оказался таким героем».
В следующем письме он прислал нам несколько вырезок из газет. В одной из них был напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении молодогвардейцев, в другой -  выступление Михаила на митинге.
«Товарищи! Красная Армия, сокрушая немецкие полчища, идет все дальше и дальше на запад, освобождая советскую землю от гитлеровских разбойников. Недавно освобожден и город Краснодон. Первые письма матери принесли мне много печали, но они принесли и гордость за несокрушимую волю к победе молодых патриотов, героев-комсомольцев из подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия».
Когда немцы оккупировали Краснодон, комсомольцы создали подпольную организацию «Молодая гвардия», членом которой был и мой старший брат Борис Главан. Молодогвардейцы вели героическую борьбу с врагом. Почти все они погибли от рук палачей; погиб и мой брат Борис.
Светлый образ героев-комсомольцев зовет нас к мести врагу. Будем мстить жестоко за их смерть. Очистим нашу землю от фашистских мерзавцев.
Смерть немецким захватчикам!»
Почти каждый день писала я Мише на фронт, и он отзывался коротенькими, написанными в промежутках между боями письмами.
«Жив, здоров. Не беспокойтесь, дорогие, мне очень хорошо. Писать много нет времени. Скоро пойдем в бой. Пишите больше о себе».
Один раз в месяц мы, родные и близкие молодогвардейцев, собирались в Краснодонском райкоме комсомола. Уже вся страна знала о «Молодой гвардии». Со всех концов Советского Союза, от бойцов с фронта текли в Краснодон письма, в которых чужие, но такие близкие нам люди искренне сочувствовали постигшему нас горю, гордились бесстрашием и смелостью юных патриотов, клялись отомстить за их мученическую смерть.
Среди огромного потока почты в адрес райкома комсомола поступило письмо с фронта и от нашего Михаила. Сын писал, что поклялся мстить за погибших молодогвардейцев. На счету у него было около тридцати убитых немцев.
Миша с радостью сообщал нам, что Центральный Комитет ВЛКСМ высоко оценил его скромную работу комсорга, наградив Почетной грамотой. В начале октября 1943 года Михаил был принят кандидатом в члены партии. Он гордился оказанным ему доверием и сознавал большую ответственность, которую налагает на него звание коммуниста.
«Теперь, когда я стал коммунистом, я буду бороться до последних дней моей жизни за великое дело Ленина», писал он.
В эти дни в Краснодон приехал заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Председатель Президиума Верховного Совета Украинской ССР М. С. Гречуха. Он вручил родителям погибших молодогвардейцев грамоты, ордена и медали, которыми были посмертно награждены герои Краснодона. М. С. Гречуха передал нам письмо от Михаила Ивановича Калинина:
«Уважаемый Григорий Амвросиевич!
Ваш сын Главан Борис Григорьевич в партизанской борьбе за Советскую Родину погиб смертью храбрых.
За доблесть и мужество, проявленные Вашим сыном Борисом Григорьевичем Главаном в борьбе с немецкими захватчиками в тылу врага, он награжден орденом Отечественной войны первой степени.
Орден Отечественной войны первой степени и орденская книжка, согласно статье 10 статута ордена Отечественной войны, передается Вам для хранения как память о сыне, подвиг которого никогда не забудется нашим народом.
Председатель Президиума Верховного Совета СССР
М. Калинин».
...Весна 1944 года. Вместе с весенним половодьем разливаются по земле радостные вести о победах наших войск. Советские войска, стремительно продвигаясь на запад, вступили на землю нашей родной Молдавии. Миша писал, что его часть в жестоких боях наносит сокрушительные удары по немцам в Латвии, изгоняя врага из Советской Прибалтики.
Но вдруг мы перестали получать от него письма. Я встревожилась и написала запрос в его часть.
Потянулись мучительные дни ожидания ответа. У меня сжималось сердце, когда я видела, что почтальон опять прошел мимо нашего дома. «Да неужто же, - думала я, - еще один удар?.. Нет, нет, не может быть. Я не перенесу...».
Но вот долгожданный почтальон завернул и к нам.
-  С  фронта, - говорит он  и  протягивает маленький бумажный треугольник. Адрес написан неуверенной рукой Михаила. Я торопливо вскрываю письмо.
«Дорогие мама и папа! За меня не волнуйтесь. Я нахожусь в госпитале. Был ранен осколком мины в голову и левую лопатку.
Чувствую себя неплохо, поправляюсь...»
Спустя недели две он сообщил, что выписался из госпиталя и возвращается в свою часть. Ему предложили поехать в тыл отдохнуть после тяжелого ранения, но Михаил отказался. «Я спешу вернуться в строй, чтобы бить проклятых фашистов. Я должен выполнить свою клятву и отомстить им за брата, -  писал он нам.- Меня наградили медалью «За отвагу» и представили к награждению орденом Красной Звезды».
И опять почти каждый день стали поступать от Михаила короткие ободряющие письма. Но в начале августа 1944 года почтальон снова стал обходить наш дом. Я не находила себе места. Страшные мысли лезли в голову. Я терялась в догадках и порывалась написать командованию. Но муж отговаривал меня.
-  Разве ты  не видишь, что творится на фронте? Наступают невиданно стремительно. Михаилу теперь не до писем. Ему и отдохнуть некогда.
Я соглашалась и снова терпеливо ждала вестей. Но их не было...
Уже отшумел победный август. Красная Армия вела бои далеко на Балканах, а Михаил все молчал. Дни и ночи думала я о нем, с надеждой смотрела в окно, поджидая почтальона. Неутихающая боль терзала мое сердце. Я не допускала, я страшилась одной мысли, что и младший мой сын погиб.
Мы стали собираться домой. Молдавия считалась прифронтовой полосой, и въезд туда разрешался только по пропускам. Я поехала в Киев и выхлопотала пропуска.
Стояла поздняя осень. Поля и деревья были в печальном осеннем наряде. В развалинах лежали города и села. Но уже неудержимо и властно поднималась жизнь. Вставали из руин корпуса фабрик и заводов, через реки перекидывались новые мосты, слышался стук топоров.
Вернувшись из Киева, я прежде всего поинтересовалась, не было ли писем от Михаила. Муж растерянно ответил, что нет, не было. И опять стал убеждать меня, что во время такого большого наступления солдатам писать некогда...
-  Но ведь раньше он писал  и во время наступления,  - перебила я его.
Григорий Амвросиевич как-то сразу осекся. Но желая успокоить меня, он придумывал новые доводы.
-  А знаешь, его могли ранить... в правую руку, и он не может писать... Может, он в госпитале. Или выполняет такое боевое задание, что о себе невозможно дать знать. На войне всякое бывает... Зачем отчаиваться. Будем надеяться, что он жив и здоров…»
И я надеялась.

СНОВА В МОЛДАВИИ

В последних числах декабря 1944 года, после освобождения Молдавии, мы с мужем вернулись на родину. Когда подъезжали к селу Царьград, невольно подумалось, как не похож этот приезд на тот, другой, 25 лет тому назад. Молдавия, полная сил и энергии, стояла и тогда на пороге незнакомой жизни в деревне. Здесь родились и провели свое детство мои сыновья. Здесь все полно ими.
Мы вернулись в Царьград постаревшие, осиротевшие. И домик наш, кажется, постарел и сгорбился от невзгод и испытаний. Он будто согнулся от горя на пустом дворе, и ветер пронизывал его худые стены. Ни одного дерева вокруг, только кое-где торчат черные пни. Оккупанты уничтожили все: любовно выращенный нами сад, виноградник, цветник.
Я сажусь на уцелевшую скамейку и смотрю на крыльцо. И мне все кажется, что вот сейчас выбегут на него Боря и Миша с ведерками и лопаточками в руках, и мы втроем отправимся поливать грядки и цветы. Но дом молчит.
Писем от Михаила все не было, и 7 января 1945 года я послала письмо командиру части, в которой служил Михаил, с просьбой сообщить мне о сыне. И вот в середине марта 1945 года пришел ответ, которого я так боялась: «Ваш сын убит 6 августа 1944 г.». Извещение о смерти Михаила муж получил еще в Краснодоне и просил всех родителей молодогвардейцев скрывать от меня правду. Только когда  я  получила  письмо  от  командира  части, муж показал мне извещение. Я была в отчаянии. Все кончилось для меня. Казалось, жить дальше нет смысла, сердце не в состоянии вынести столько горя - не выдержит. Но оно выдержало... Все выдержало...
Много дней была я безразлична ко всем и всему. Ко мне приходили женщины, соседи. Они искренне сочувствовали моему материнскому горю. Говорили, что война скоро закончится, кончатся страдания нашего народа.
Сердце, оказывается, может вынести любое горе, даже самое страшное, - все может человек пережить. И я пережила. Только на всю жизнь осталась эта кровавая рана, и страшное несчастье сделало совсем белой мою голову.
В селе знали о подвиге молодогвардейцев и о мученической смерти Бориса.
Первым, с кем нам пришлось встретиться по возвращении в родное село, был товарищ Бориса Николай Добрянский. «Я знал Бориса в детстве, -  вспоминал он.- С малых лет он отличался настойчивостью и самостоятельностью. Помню, однажды мы заспорили о чем-то на уроке географии. Борис, несмотря на вмешательство старших, сумел в горячем споре доказать свою правоту. После окончания начальной школы наши пути разошлись, и только в 1944 году я узнал о его гибели».
По вечерам у нас бывают односельчане. Они подолгу засиживаются, расспрашивают о боевых делах комсомольцев Краснодона, восхищаются их смелостью и мужеством, рассказывают о том, что натворили гитлеровцы в Царьграде. И мне опять вспоминаются июльские вечера 1919 года, когда к нам, только что приехавшим из России, вот так же шли люди и с живым интересом расспрашивали о революции, о Ленине, о победах Красной Армии в гражданской войне. Четверть века прошло с тех пор, новое поколение выросло за это время, поколение, которому рядом со старшим выпала большая честь - отстоять завоевания Великого Октября.
Я брожу по селу, и меня невольно тянет в те места, где часто бывали Боря и Миша. Вот каменная школа -  в ней учились мои сыновья. Сохранилась парта, за которой сидел Борис. Теперь за ней сидят лучшие ученики, отличники учебы. Мне вспоминается теплый сентябрьский день 1926 года, когда я за руку вела шестилетнего Борю в первый класс. Как давно это было... и как будто вчера.

В мае 1944 года в Краснодоне был открыт музей «Молодой гвардии». Сначала он размещался в домике, где жил Олег Кошевой. Но с каждым годом количество экспонатов, отражающих героическую деятельность комсомольцев-подпольщиков, увеличивалось, и музей перевели в более просторное помещение.
Затем рядом с монументом «Клятва» на средства, заработанные комсомольцами во внеурочное время, было сооружено величественное здание музея.
Со всех концов Советского Союза и из-за рубежа приезжают сюда тысячи людей. В скорбном молчании проходят они по залам музея. С портретов смотрят на них ставшие такими родными и близкими герои «Молодой гвардии»: Олег Кошевой, Иван Земнухов, Ульяна Громова, Сергей Тюленин, Люба Шевцова, Иван Туркенич, другие молодогвардейцы. Рядом портреты руководителей партийно-комсомольского подполья Краснодона Ф. П. Лютикова, Н. П. Баракова и других коммунистов.
Картины и многочисленные экспонаты отображают важнейшие эпизоды из боевой деятельности «Молодой гвардии». За стеклянными витринами выставлены пожелтевшие листовки, временные комсомольские удостоверения, отпечатанные в тайной типографии.
В музее собраны личные вещи членов «Молодой гвардии»: книги, ученические тетради, дневники. Здесь можно увидеть пальто Сергея Тюленина, вышивки, которыми так любили заниматься Майя Пегливанова, Нина Минаева, Тося Мащенко. В бутылке хранится большой огурец, выращенный Сережей Левашовым. Стоит здесь и крупорушка, сделанная моим сыном Борисом в тот страшный день.
...12 сентября 1954 года навсегда останется в моей памяти. В тот день в Краснодоне состоялось открытие памятника «Клятва». Погода стояла теплая, солнечная, и в городе с утра царило необычное оживление. Сюда съехались многочисленные делегации, представители молодежи со всех концов страны.
Покрывало падает и обнажает стоящую на постаменте из серого и розового гранита бронзовую скульптуру высотой 12,5 метра. Она изображает молодогвардейцев в момент принесения клятвы на верность Родине.
На памятнике надпись: «Героям «Молодой гвардии» от Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Украины».
27 июня 1959 года в Кишиневе на проспекте Молодежи был установлен памятник молдавским комсомольцам. Со знаменами и букетами живых цветов шли на площадь школьники, рабочие, молодые воины, колхозники. Почетный караул вместе с воинами несли юноши и девушки. Спало покрывало, и перед глазами присутствующих на 15-метровой высоте предстала девушка с факелом в руке - олицетворение порыва к радостной, счастливой жизни. У подножия памятника бронзовые фигуры героев-комсомольцев.
Педагогическому училищу в Бельцах, в котором учился Борис, и Дому пионеров в Сороках присвоено имя Бориса Главана.
Царьградцы тоже чтят память своего земляка. На нашем домике установлена мемориальная доска, на которой золотятся буквы:
«Здесь в 1920 году родился Борис Главан - участник подпольной комсомольской
организации «Молодая гвардия» в городе Краснодоне».
Сейчас в этом доме открыт музей.
Именем Бориса назван сельский клуб.
30 октября 1945 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета Молдавской ССР.
«Идя навстречу пожеланиям крестьян села Царьград Дрокиевского района Сорокского уезда в целях увековечивания памяти погибшего смертью героя члена подпольной организации «Молодая гвардия», верного сына молдавского народа Бориса Главана, переименовать село Царьград Дрокиевского района - родину Бориса Главана  -  в село Главан».
Весной 1946 года тяжело заболел мой муж. По совету врачей нам пришлось переехать в Кишинев.
В жаркий июльский день покидали мы село Главан. Многие пришли проводить нас. Когда мы выехали из села, я долго оглядывалась, стараясь не потерять из виду наш домик, с которым связано столько воспоминаний. Но вот дорога спустилась в лощину, и родное село скрылось за холмом.
На этой дороге в июне 1940 года Боря и Миша встречали наших освободителей - бойцов Красной Армии. Жадно ловили они каждое слово о советской молодежи, страстно мечтали, вступая в новую жизнь, заслужить право называться настоящими советскими людьми. Вспоминая теперь о жизненном пути моих сыновей, я думаю: они заслужили это право. ...Почти каждый год я или муж бываем в бывшем Царьграде. Не узнать теперь старый Царьград, колхоз, названный именем Бориса Главана. Шумит золотое море колхозной пшеницы. Гудят тракторы, комбайны.
Немало в селе людей со средним и высшим образованием. В 1953 году здесь была открыта школа-десятилетка, расширен клуб, работает библиотека. Десятки юношей и девушек села учатся в высших учебных заведениях Кишинева, Москвы, Киева, Одессы. В послевоенные годы здесь появились свои учителя, агрономы, врачи, зоотехники.
А по воскресеньям, в праздники, как и прежде, когда были живы мои дети, молодежь собирается в центре села напротив нашего домика. Взявшись за руки, юноши и девушки веселым кругом отплясывают жок, молдавеняску или поют песни о счастье, в борьбе за которое отдали свою жизнь Борис и Михаил, мои дорогие сыновья.

                                                                                      *    *    *Все дальше уходят от нас в историю грозные годы Великой Отечественной войны, но все дороже становятся воспоминания о тех, кто в жестоких схватках с фашистскими захватчиками освободил нашу землю от рабства.

Один год сменяется другим, вписывая золотыми буквами в нашу историю все новые имена комсомольцев, молодежи, которые своим самоотверженным трудом на фабриках, заводах, стройках и в колхозах приближают наше светлое будущее.
Миллионы людей после окончания войны в напряженном труде поднимали из руин и пепла новые города и села. Широко развернулось строительство и в небольшом шахтерском городке Краснодоне, который стал для молодежи священным местом.
Тысячи юношей и девушек из братских республик и социалистических стран приезжают сюда почтить память героев. На их могиле они дают клятву идти по стопам своих старших товарищей, следовать их бесстрашию и героизму, честно трудиться и продолжать то, что молодогвардейцы не успели совершить на своем коротком жизненном пути.
                                                                           Слушайте ж, товарищи!
                                                                           Все, что мы не сделали,
                                                                           Все, что не успели мы
                                                                           На пути своем.
                                                                           В ваши руки верные,
                                                                           В ваши руки смелые,
                                                                           В руки комсомольские
                                                                           Мы передаем!
                                                                           Это завещает вам
                                                                           В скорбный час прощания
                                                                           Молодая гвардия,
                                                                           Город Краснодон.  ( Стихи М. Исаковского.)
Многие годы тщетно старалась я найти село, где был похоронен мой младший сын Михаил. Я писала в Эстонию, просила помочь мне, но ответ неизменно приходил один и тот же: «У нас в Эстонии такого села нет».
На помощь пришли эстонские школьники, с которыми я встретилась на школьном фестивале в январе 1968 года в городе Бельцы. Когда я рассказала им, что никак не могу найти село, где похоронен мой сын Михаил, они горячо заверили меня: «Наши красные следопыты обязательно найдут это село». Прошло около года, в течение которого я продолжала вести с ними переписку. Наконец в конце ноября я получила долгожданное письмо.
«Мы нашли братскую могилу, в которой похоронен ваш сын Михаил. Приезжайте, будем ждать», - писали ребята. Не откладывая, я поехала в Эстонию. Встреча с ребятами состоялась в Ньюской средней школе Тартуского района. Я присутствовала на торжестве: школа отмечала свое 280-летие.
Прошло несколько дней, и однажды утром автобус, до отказа заполненный школьниками с венками и цветами в руках, отправился в село Ротово, которое находилось километрах в 140 от их школы, в Печорском районе Псковской области.
Встретили нас школьники села. Они и повели на братскую могилу, которая была рядом с их школой.
Трудно описать волнение, которое охватило меня при виде могилы сына. Вся она была в цветах - ребята с любовью ухаживали за ней. Как во сне, стояла я у могилы, где среди десятков погибших бойцов был похоронен и мой дорогой сын Михаил.
...Когда-то я думала, что, потеряв двух сыновей, не переживу этого горя, однако душевная поддержка, тепло и участие со стороны всего советского народа помогли мне перенести это испытание.
У меня завязалась переписка со школьниками, комсомольцами, студентами. Письма приходят к нам из многих уголков необъятной Родины. Я бережно их храню и стараюсь всем отвечать.
Хочется вспомнить о некоторых из них. Написала мне сестра Николая Островского Екатерина Алексеевна:
«От меня лично и от всего коллектива музея приношу горячую благодарность за присланную книгу «Слово о сыновьях» и вырезки из газет. Как все это дорого для музея! Тысячи посетителей познакомятся с этими документами и будут учиться на примере Ваших сыновей-героев безграничной любви к Родине, мужеству и отваге. Честь и слава Вам за воспитание таких сынов, и Вашу боль материнскую должна облегчить любовь народная к памяти героев-бойцов, Ваших сыновей... Н. Островская».
Вот что писали таллиннские школьники:
«...Ваш сын Михаил погиб за освобождение нашей маленькой республики. Каждый праздник мы кладем цветы на братскую могилу с такой же любовью, как это сделали бы Ваши руки. Первый букет весенних цветов мы положим от Вашего имени. Земля, которую мы посылаем Вам, покрывает могилу Вашего сына. За эту землю он отдал свою жизнь.
У столицы ЭССР г. Таллинна есть символический ключ. Пусть он будем ключом города, ворота которого открыты для Вас и днем и ночью. Вы имеете на это полное право, так как здесь часть Вашей жизни».
Радостная, незабываемая встреча состоялась у меня с кубинской молодежью, посланцами острова Свободы, которые приезжали в Молдавию изучать сельскохозяйственную технику.
- Когда вернетесь на Кубу, - сказала им я, - передайте вашим матерям, что матери Советского Союза сделают все, чтобы наши дети могли спокойно жить и учиться.
Они  просили   подарить   им   фотографию Бориса. Когда, спустя несколько дней, я снова встретилась с руководителем делегации, он сказал:
- Фотографию Бориса я уже отослал на Кубу. Пусть наша молодежь знает, какие ребята защищали свою землю от фашизма. Наша кубинская молодежь тоже давала клятву «Родина - или смерть!» Мы победили!
Большую переписку я веду со школьниками Москвы, Новосибирска, Томска, Харькова, Волгограда, Севастополя, Ленинграда, городов Молдавии. С радостью еду я на встречи с ними, вижу ребят, счастливых, здоровых, пытливых, -  и сердце радуется. И хотя трудно рассказывать о пережитом, снова и снова убеждаешься, что память о подвиге, совершенном молодежью в годы войны, не меркнет в сердцах благодарных советских людей.
В Кишиневе побывал Василий Левашов. Запомнился его рассказ о том, как он встретился и познакомился с Борисом. Когда 4 сентября 1942 года Василий вернулся в Краснодон, на следующий же день в городском парке он встретился со своими школьными товарищами Иваном Земнуховым и Жорой Арутюнянцем. С ними был и Борис, которого они познакомили с Василием. Одет Борис был в спортивную куртку, белую рубашку с галстуком и производил впечатление очень аккуратного и опрятного юноши. Первое время Борис вел себя сдержанно, даже несколько настороженно. Раскрылся он по-настоящему, когда в конце ноября они устроили засаду в семи километрах от Краснодона и уничтожили машину с немцами. Борис принимал в этой операции деятельное участие, добыл ручные пулеметы.
С нетерпением ждали пионеры и школьники Молдавии день 3 июня 1962 года. На перроне Кишиневского вокзала звучали веселые песни ребят. Настроение у всех было приподнятое: на железнодорожных путях стоял красавец-тепловоз, украшенный гирляндами цветов. На его стальной груди горели слова: «Борис Главан». Рядом - большой портрет Бориса. Тепловоз был построен из металлолома, собранного пионерами и школьниками.
Послышались звуки марша, и на перрон вышли мальчик и девочка, одетые в железнодорожную форму. Они передали ключи бригаде, возглавляемой знатным машинистом П. И. Фотеско, открыли кабину и вместе со всей бригадой поднялись в нее.
Пионерский тепловоз имени Бориса Главана медленно тронулся с места.
Доброго пути!
Газета «Советская Молдавия» от 20 мая 1970 года сообщала: «В педагогическом институте имени Алеку Руссо открыта мемориальная комната-музей члена подпольной организации «Молодая гвардия» Бориса Главана. Она оборудована в учебном  корпусе физико-математического факультета. Именно здесь находилось педагогическое училище, воспитанником которого был славный сын молдавского народа.
Основной стенд музея посвящен жизни Б.   Главана.   На   нем   семейные   фотографии, фотоснимки села Царьград (ныне Главан), где родился будущий молодогвардеец, фотокопии писем, другие материалы.
Материалы музея собраны студентами и преподавателями института. Часть экспонатов -  дары матери героя Зинаиды Трофимовны Главан, а также музеев Молдавии и Украины».
В канун дня рождения Бориса, 28 декабря 1970 года, в селе Главан был большой праздник.
Ранним морозным декабрьским утром спешил народ к центру села. Падал снег, укрывая землю белым покрывалом, но это не помешало школьникам, комсомольцам и молодежи приехать пораньше из разных сел и городов, чтобы не опоздать к открытию памятника Борису.
Многие жители села помнили Борю еще мальчиком, всегда веселым и жизнерадостным, который мечтал получить образование и учить детей.
11 часов утра. У памятника застыл почетный караул. Торжественный митинг открывает секретарь Дрокиевского райкома комсомола Надежда Лукьянчук.
- Мы гордимся, - сказала она, -  что в рядах подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия» боролся с немецко-фашистскими захватчиками и наш земляк, сын молдавского народа Борис Главан...
Право открыть памятник предоставляется первому   секретарю    ЦК   ЛКСМ   Молдавии П. К. Лучинскому и мне, матери Бориса. Звучат гимны Советского Союза и Молдавской ССР.
Под ружейные залпы медленно спадает покрывало, и перед нами предстает высеченная из гранита во весь рост фигура Бориса.
Среди почетных гостей была член подпольной организации «Молодая гвардия» Валерия Борц. Она подполковник в отставке. Ребята с большим любопытством и уважением смотрят на нее.
Рядом с ней работницы швейной фабрики, имени  40-летия   ВЛКСМ  города   Тирасполя, одна   из  бригад  которой  носит  имя   Бориса Главана.
В тот торжественный день В. Д. Борц вручила юношам и девушкам комсомольские билеты.

24 декабря 1970 года в г. Кишиневе состоялся торжественный вечер школьников, отряды или дружины которых носят имя Бориса. Они отметили 50-летие своего земляка молодогвардейца Бориса Главана.
В год, когда вся страна отмечала 40-летие «Молодой гвардии», на месте казни подпольщиков был открыт величественный мемориал «Непокоренные». Скульпторы изобразили молодогвардейцев в последние минуты их жизни, там, в глубине шурфа. Юноша разрывает веревки, чтобы умереть свободным. Девушка откинула к спине голову с косами. Кулаком грозит врагу уже не молодой мужчина.
Нет, они не просили пощады. Они сражались до последнего дыхания  Непокоренные.

 

В начало страницы                                                                                                                                 В начало книги

___________________________________________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2012