Лето 1943 года было в разгаре. По многим признакам было видно, что немцы готовятся не к наступлению, а к обороне. Многих жителей в принудительном порядке направили рыть окопы. Мы, пятеро, тоже попали в это число. Решили, что уклоняться не будем, поедем вместе со всеми, а на месте решим, что нам целесообразнее делать.
До Амвросиевки нас везли в вагонах. Затем стали размещать в частных домах города. Немецкий солдат отбирал по два человека и пальцем указывал, какой паре в каком доме размещаться. Таким способом и волею случая я оказался на постое в доме у своей двоюродной сестры Лидии Панкратовой.
Утром всех повели на работу. В нескольких километрах восточнее Амвросиевки сооружался оборонительный рубеж. Предстояло рыть траншеи, ячейки для пулеметных точек. В качестве надсмотрщиков были немецкие солдаты, но их было немного. Да и вели они себя по отношению к местному населению гораздо человечнее, чем в предыдущее время. Если вспомнить сорок первый год, то можно было утверждать, что в нашу страну ворвалась отпетая банда убийц и грабителей, которой внушили мысль о превосходстве немецкой нации над другими народами. Теперь, потерпев поражение под Москвой, а затем под Сталинградом и будучи отброшенными Красной Армией на рубежи осени 1941 года, немцы утратили прежний боевой дух, веру в свою исключительность. В большинстве своем и в победу они уже не верили. Все это отразилось на состоянии и поведении немецких солдат, приставленных к нам в качестве надзирателей.
Менялось, конечно, настроение и у населения оккупированных территорий. Теперь никто уже не сомневался, что скоро придет освобождение, но страх перед оккупантами все еще давал о себе знать. Нужно было помочь людям преодолеть это чувство. Мы, пятеро, этим активно занимались. Стоило только кому-нибудь из работающих с лопатой или киркой сказать: «Против кого стараетесь?» - как сразу менялось отношение к делу. Человек начинает замедлять темп работы, а потом переходит к скрытому саботажу.
Два дня мы старались где шуткой, а где и серьезным словом воздействовать на наших кутейниковских, побуждая их к саботажу, к возвращению домой. На третий день мы сами показали пример и первыми покинули места, где создавался фашистский оборонительный рубеж. Вслед за нами в одиночку и группами потянулись остальные. Вскоре ни одного кутейниковского среди работающих на окопах не было.
Все обратили внимание на возросшую активность нашей авиации. Днем совершали налеты на фашистский аэродром девятки штурмовиков, ночью бомбили станцию одиночные «У-2». Всем было понятно, что в ближайшее время следует ожидать наступления Красной Армии. И оно вскоре последовало.
Я радовался появившейся возможности вернуться к своим, в составе Красной Армии включиться в боевую деятельность против фашистских оккупантов. Мы собрались группой и обсуждали все вопросы наших дальнейших действий. Прежде всего, нужно было повлиять на местную молодежь, чтобы она не поддавалась угрозам оккупантов, которые будут пытаться угонять всех на запад. И действительно, через несколько дней по улицам поселка стала разъезжать специальная автомашина и через мощный усилитель на ломаном русском языке передавать приказ военного коменданта о том, что всем жителям поселка Кутейниково следует покинуть свои дома и уходить на запад. За невыполнение - расстрел на месте.
По пыльным дорогам потянулись люди, покидая родные места. У каждого - двухколесная тачка с самым необходимым. У многих к тому же - малые дети. Все верили, что это ненадолго, что Красная Армия быстрым продвижением вперед не позволит немцам далеко угнать мирных жителей. Так оно и получилось. Но до этого часа каждая семья хлебнула горя.
Из Кутейниково я уходил с Калмыковыми. У них ведь трое малых детей. Нужно было помочь. Несколько дней мы, как и многие другие семьи, скитались по чужим селам. Затем я решил самостоятельно идти на восток, навстречу фронту. Извинился за то, что покидаю их, но уходить на запад я больше не мог.
Теперь я шел один, налегке. Никаких вещей со мной не было. Прохожу через село, из которого только начинают выгонять жителей. Следую без задержки дальше. Впереди показалось еще одно селение. Похоже, что оно уже покинуто. Когда вступил на его окраину, увидел странную картину. С противоположного конца в село врывался конный отряд. Все с зажженными факелами. Я понял, что это каратели. По одному они подскакивали к домам и поджигали кровлю. Разогретые на солнце соломенные крыши мгновенно вспыхивали. Я продолжал идти навстречу приближающемуся отряду. Видел, что почти в каждом дворе убитый скот. Но людей уже нет. Ясно, что жителей выгнали, домашний скот расстреляли, теперь жгут дома.
Мне благоразумнее было бы повернуть назад, но мальчишеское упрямство не позволяло показать, что мне страшно. Слева и справа уже бушевали пожары, уничтожая все, что поддавалось огню. А я все шел, не сворачивая. Любому карателю ничего не стоило дать короткую очередь в мою сторону, но те творили свое мерзкое дело и меня будто не замечали. Горящее село осталось позади. Я продолжал свой путь на восток. Впереди снова населенный пункт. Что же в нем происходит? Логически рассуждая, можно было предположить, что это селение еще раньше должно было быть уничтожено. Ведь оно ближе к фронту, чем то, которое на моих глазах жгли каратели. Но уже издали видно, что пожаров нет. Выхожу на окраину. Много немцев, но и жители тоже есть. Я подумал, что в первую очередь выселялись и сжигались те села, которые немцы намеревались оставить без боя. А это, в которое я входил, немцы, очевидно, собирались удерживать за собой. То, что я увидел на восточной окраине села, подтвердило мое предположение. Недалеко от дворов были вырыты глубокие траншеи, оборудованы пулеметные ячейки. В окопах уже расположись немцы. Кто с винтовкой, кто с автоматом. Тут же рядом станковый пулемет. Я понял, что немцы на этом участке оторвались от наступающих наших войск, заблаговременно оборудовали оборонительный рубеж и в полной готовности ждут появления Красной Армии.
Что же мне делать? Как уйти к своим? Незамеченным не пройдешь. Траншея тянется сплошной линией. И вся заполнена немцами, готовыми открыть огонь. Правда, многих разморила жара, и они дремлют. Но это до первого выстрела. Осматривая пространство перед траншеей, куда, собственно говоря, мне и требовалось пройти, я заметил стадо пасущихся коров. Расстояние до него около двух километров. И тут пришла в голову мысль: что, если я, не таясь, под видом пастуха перемахну через немецкую траншею и направлюсь к пасущемуся стаду? Ведь немцы, которые наблюдают за обстановкой, наверняка подумают, что я пастух и иду к своим животным. Для большей убедительности я выломал длинную палку и, демонстративно ею размахивая, направился вперед. Усилием воли сдерживая себя от нервозных движений, я подошел к пулеметной точке, где сидело четверо немцев, и совсем близко от них перепрыгнул через траншею. Не останавливаясь и не оглядываясь, медленным шагом, вразвалочку стал удаляться я от немецких позиций. Иду и жду: вот-вот прозвучит выстрел. Но ни выстрела в спину, ни окрика не последовало. Расчет оказался верным.
Миновав стадо пасущихся коров, я вышел на проселочную дорогу, которая тянулась вверх на возвышенность, параллельно лесопосадке. Я остановился и осмотрелся. Немцы теперь далеко позади. Из винтовки или пулемета меня уже не достать, а из орудия по одному человеку стрелять не будут. Я вздохнул с облегчением и по проселочной дороге зашагал вверх. Я еще не знал, к какому селу ведет эта дорога, но был уверен, что приведет к своим. Еще несколько километров пути - и я, наверное, увижу своих. Как удачно все получилось!
Радость оказалась преждевременной. Слева от дороги я увидел немцев. Их было много. Они скрывались в лесопосадке. В разных позах - кто сидя, кто лежа - прятались они в тени деревьев от жаркого солнца. Здесь же стояли замаскированные орудия, нацеленные на восток. Я продолжал идти своей дорогой, скосив глаза налево. В напряжении ждал, что вот-вот что-то произойдет. Меня в лучшем случае завернут обратно. Но немцы на меня  ноль внимания.
До следующего села мне оставалось несколько километров. Уже виднелся купол церкви. Но какая еще неожиданность меня там ждет? И вдруг я увидел своих. Мне навстречу шел офицер, теперь уже в погонах, и несколько бойцов. Тоже в погонах. Радость, которую я испытал в тот момент, непередаваема.
Я шел по улице к центру села. Вскоре около меня остановился бронеавтомобиль. Молодой лейтенант спросил, показывая рукой на запад:
-  Ты оттуда?
-  Да, я оттуда!
-  Немцев видел?
-  Видел.
-  Где они?
-  В лесопосадке.
-  Покажешь?
-  Покажу.
-  Садись в машину!
Я вскочил в бронемашину, и мы поехали по топ же дороге, по которой я пришел в село. Меня охватила радость: я вступаю в бой.
-  Немцев много? - поинтересовался лейтенант.
-  Много. У них там и орудия замаскированы.
-  Что же ты сразу не сказал! Это артзаслон. Стоп! Поворачивай назад! Иначе от первого же снаряда сгорим, как спичка.
Машина развернулась в обратную сторону. Не доезжая до церкви, остановилась.
-  Спасибо тебе за то, что предупредил. Сейчас иди за церковь. Туда из нашего тыла машины подвозят боезапас. Любая из них возьмет тебя и отвезет подальше от линии фронта.
Кратчайшим путем я направился к указанному месту, но у церкви начали рваться фашистские снаряды. Это стреляли те немцы, которых час назад я видел в лесопосадке. Окружным путем я добрался до места разгрузки боеприпасов и попросился в автомашину, идущую в тыл. Водитель с удовольствием согласился подвезти меня и пригласил сесть в кабину. Через полчаса я был в Кутейниково. Уже при подъезде я увидел последствия боя: разрушенные дома, пожары, неубранные трупы немецких солдат. Некоторые жители уже успели вернуться в поселок, но моих родственников еще не было.
На следующий день утром я уже шагал на призывной пункт в Успенку. В Амвросиевке встретил своих ребят. Там были и Бебешко, и Раков, и многие другие парни из Кутейниково. Все были довольны, что не поддались угрозам фашистов, пытавшихся угнать всех на запад, радовались, что призваны в армию и ждали отправки на фронт.
Вскоре я, уже в пешем строю, шел вдогонку фронта. Нужно было преодолеть свыше двухсот километров. Мы догнали его, когда наступление приостановилось. Но это случилось уже на территории Запорожской области. Нас переодели в военную форму, выдали оружие. Затем мы приняли присягу.
В пути, во время одного из привалов, политработник проводил с нами политбеседу. Он рассказывал об успехах наших войск в боях за освобождение Советской Родины, о мужестве воинов на фронте и партизан в тылу врага. В качестве одного из примеров он назвал нашу краснодонскую «Молодую гвардию». Вот это была новость! После этой беседы я всерьез задумался о том, что надо кому-то сообщить о судьбе нашей группы, да и о своей судьбе, чтобы все это стало известно Штабу партизанских отрядов на Украине.
Случай подвернулся. Несколько новобранцев, и меня в том числе, отобрали для школы сержантов. Когда по этому вопросу со мной беседовал офицер, я ему высказал свою озабоченность. Ом внимательно выслушал и тут же с сопровождающим направил меня в специальную воинскую часть. Вероятно, это было подразделение военной контрразведки. Офицер, который меня допрашивал, внимательно выслушал мой подробный рассказ о действиях группы, судьбе моих товарищей, о моем участии и краснодонском подполье. Через десять дней снова беседа, но уже короткая:
-  У тебя все в порядке. Если хочешь на фронт, завтра утром могу отправить.
И отправил. Утром он посадил меня в машину, которая везла новое пополнение.
И вот я на фронте. Нас разбили на небольшие группы и направили в разные места. Мою группу вел сержант. Он сказал, что ведет нас в батальон, который в данный момент находится во втором эшелоне. Это значит, что пули противника сюда не достают, но снаряды... Объяснять не нужно было. Снаряды периодически рвались то здесь, то там.
Мы спрыгнули в траншею и, как советовал сержант, без надобности не высовывались. Вскоре появился комсорг батальона лейтенант Белов. Он стал рассказывать нам о боевом пути теперь уже нашей 295-й стрелковой дивизии, о планах наступления, в которых ставилась задача выйти к Днепру и закрепиться. Потом он объяснил, что мы теперь бойцы второго батальона 1038-го стрелкового полка, назвал имена тех, кто нами командует. Затем стал беседовать с каждым в отдельности. Когда Белов узнал, что я из Краснодона, оживился, стал задавать мне вопросы:
-  Может быть, ты знал кого-нибудь из тех ребят, которые работали в «Молодой гвардии»?
-  Конечно, знал.
-  А сам случайно не участвовал?
Мне бы в моем положении воздержаться от признания в участии, ибо не было подтверждающих документов. Но я не удержался и ответил:
-  Участвовал.
Белов даже приподнял брови от удивления и стал что-то записывать в свой блокнот. Потом спросил:
-  А комсомольский билет у тебя есть?
Пришлось объяснять, что еще перед заброской в тыл противника я, как и все мои товарищи, сдал свой комсомольский билет.
Меня определили в пулеметную роту, в пулеметный расчет подносчиком патронов. Основным нашим оружием был станковый пулемет «максим». Кроме пулемета каждый из бойцов расчета имел винтовку или автомат. Командовал нашим расчетом младший сержант Овчинников. Оказалось, мы с ним земляки.
Он тоже из Луганской области, из города Красный Луч. Вскоре ночью наш батальон покинул окопы второго эшелона и перешел на передовую. Теперь впереди нас - только нейтральная полоса, а за нею - позиции немцев. В темное время на их стороне почти беспрерывно то в одном месте, то в другом взвивались вверх осветительные ракеты, трассирующими пулями строчил пулемет. Это из опасения ночной атаки или вылазки разведчиков с нашей стороны.
Утром к нам на пулеметную точку пришел командир пулеметного взвода лейтенант Антонов. Он только что вернулся из госпиталя. Лечился после ранения. Командир взвода рассказал нам последние новости с фронта, познакомился с новичками. А потом, обращаясь ко всем, спросил:
-  Кто из вас знает, что такое активная оборона?
Все молча переглянулись.
-  Пока мы не наступаем. Временно перешли к обороне. Но своими активными действиями не должны давать покоя противнику ни днем, ни ночью. Присмотритесь внимательно. Немцы свободно разгуливают на своих позициях, и никто из вас не открывает по ним огонь.
Лейтенант Антонов так увлек нас своим рассказом об активной обороне, что еще до его ухода в другой пулеметный расчет мы все превратились в снайперов, выслеживающих неосторожного противника. Немцы, конечно, почувствовали нашу активность и пытались нас дурачить. То есть, надевали на ствол винтовки каску и высовывали ее из окопа. Пусть, мол, русские солдаты попусту расстреливают свой боезапас. Но мы без труда научились отличать обманный прием от фактической оплошности противника.
Как-то вечером нам сказали, что ночью меняем позиции, а утром - наступление. Частная операция по освобождению села. Когда стемнело, наш расчет перешел на окраину лесопосадки. Наш пулемет выдвигался вперед. С этого места своим огнем мы должны были поддерживать наступающую цепь пехоты.
Всю ночь мы не спали, зарываясь в землю на новом месте. И хорошо, что основное успели сделать. Когда наш «максим» застрочил в поддержку атакующей цепи, немцы засекли нашу пулеметную точку и открыли минометный огонь. Мы вместе с Володей Трошиным прижались в небольшом окопчике, который успели вырыть на двоих. С каждым близким разрывом мины нас обдавало горячей воздушной волной. Я, как новичок, спросил у Трошина:
-  Что это такое?
-  Это над нами взрываются дополнительные заряды наших мин, которые пролетают в сторону немцев.
Я по наивности поверил, а когда обстрел прекратился, увидел множество воронок от фашистских мин. Один наш пулеметчик убит, другой тяжело ранен. Только тогда понял, что Володя Трошин подшучивал надо мною. Но я не обиделся. По неведению мне легче было перенести интенсивный минометный обстрел нашей пулеметной точки.
Из села немцев выбили довольно быстро. Мы миновали его безлюдные улицы и вышли на западную окраину. Здесь мы заняли оборону, установив свой «максим». Едва мы наладили все для стрельбы, как немцы перешли в контратаку. Они поднялись во весь рост и, стреляя из автоматов на ходу, ринулись на наши позиции. Наш пулемет длинными очередями стал бить по приближающейся цепи противника. Вслед за нашим застрочили пулеметы справа и слева. А мы стреляли по бегущим немцам ил винтовок.
Немцы, вероятно, рассчитывали на нашу неподготовленность и психической атакой намеревались восстановить положение. Но дружный огонь с нашей стороны принес им значительные потери и заставил залечь и окопаться. Ночью немцы отошли на исходные позиции.
Через сутки началось общее наступление. Оно было продолжением того, которое началось еще в июле. Вначале передний край немцев обработала наша артиллерия, затем налетели наши штурмовики. Только после этого поднялась пехота. Теперь мы приближались к Днепру, освобождая Приазовье, Мелитополь. В этих местах, на берегах реки Молочной, родились мои отец и мать. Горящий Токмак, сожженные села, убитый домашний скот, угнанное население - вот что, как и прежде, оставляли после себя бегущие на запад оккупанты. Противник, отступая, сопротивлялся, а возможности у него были еще немалые. Он досаждал нам своей авиацией. Конечно, это было уже не то, что в 1941 и 1942 годах, когда немцы практически безраздельно господствовали в воздухе, но на отдельных участках они иной раз наносили ощутимые бомбовые удары.
29 октября, в двадцатипятилетний юбилей комсомола, мы целый день с боями продвигались по степной местности. К вечеру движение приостановилось. Как только стемнело, за мной прибежал рассыльный.
-  Тебя вызывают в политотдел!
Оказалось, политотдел организовал встречу комсомольского актива в честь юбилея ВЛКСМ. За ужином вспоминали героев-комсомольцев, их подвиги, пели фронтовые и комсомольские песни. Получилось все очень интересно. Ведь все это - в походно-боевой обстановке. Я, окрыленный, вернулся в свой пулеметный расчет.
В первых числах ноября где-то южнее Каховки мы вышли к Днепру. Цели, поставленные нашим войскам в наступлении, были достигнуты. На значительное время мы перешли к обороне. Нужно было подтянуть тылы, восполнить потери, подготовиться к форсированию Днепра, а затем, преодолев водную преграду, продолжать наступление по освобождению оккупированной фашистами советской земли.
Командир пулеметной роты капитан Терещенко указал нам место на берегу Днепра, где приказано оборудовать пулеметную точку. В вечерних сумерках мы увидели деревянное двухэтажное здание оригинальной архитектуры. На карте оно означалось как дом отдыха. Мы обрадовались, предвкушая ночной отдых под крышей. Но не тут-то было. Командир пулеметного расчета младший сержант Овчинников сказал:
-  Пока не оборудуем пулеметную точку, никакого отдыха не будет!
Овчинников торопил нас не зря. Он знал, что и справа, и слева от нас никого нет. В случае если немцы попытаются переправиться на левый берег, вся надежда на наш пулемет. Поэтому мы вместо отдыха трудились всю ночь. А когда наступил рассвет, на берегу Днепра, в двухстах метрах от здания дома отдыха, между стволами огромных деревьев появилась пулеметная ячейка с круговым обстрелом. Работа не прекращалась и днем. Скрытно от противника, который закрепился на противоположном берегу, мы оборудовали для себя укрытие. Иначе говоря, построили блиндаж, связав его ходом сообщения с пулеметной точкой.
Когда все основные работы по оборудованию нашей огневой позиции были завершены, мы стали изучать окружающую обстановку. Как ни всматривались в противоположный берег, никаких признаков нахождения там противника не обнаружили. Не видно было ни огневых точек, ни передвижения солдат. Лишь в ночное время иногда в стороне раздавались выстрелы. Но и мы соблюдали осторожность, стараясь не дать противнику обнаружить и засечь нашу пулеметную точку.
Нас всех очень интересовал вопрос о том, кто же наши соседи справа и слева. Мне и Кулигину Овчинников сказал:
-  Пройдитесь вдоль берега вниз по течению. Кто-то же должен быть у нас слева.
Ясным погожим утром отправились мы с Кулагиным по заброшенной проселочной дороге, протянувшейся вдоль берега Днепра от дома отдыха на юг. Кустарник прикрывал нас от взора противника. Противоположная, западная сторона просматривалась нами хорошо, так как освещалась солнцем. Когда мы прошли около километра, увидели на стороне противника фигуру в зеленом. Немецкий солдат двигался, как и мы, вниз по течению.
-  Ну что, спугнем? - предложил я Кулагину. Это срабатывала привычка не давать покоя противнику, привитая лейтенантом  Антоновым. Мы залегли в кустах. Я прицелился и выстрелил. Немец упал. Похоже, прикинулся убитым. Ведь маловероятно, чтобы на таком расстоянии я попал. Минут десять мы, лежа, выжидали, когда он поднимется, чтобы снова выстрелить.
Но так и не дождались, пошли дальше. Не обнаружив соседей слева, мы возвращались тем же путем. На стороне противника изменений не произошло. Яркое солнце высвечивало зеленую шинель немца, в которого я стрелял.
В следующую ночь к нам с той стороны нагрянули незваные гости. После дежурства у пулемета вместе с двумя другими товарищами я спал в блиндаже. Вдруг сквозь сон услышал взволнованный голос Трошина:
-  Тревога! Немцы переправились!
Сна как не бывало. Я схватил свой автомат, и по узкому ходу сообщения бегом к пулемету. Подбежал и удивился. «Максим» был нацелен не в сторону противоположного берега, а на дом отдыха. К его прицелу уже прильнул Овчинников, в любой миг готовый открыть огонь.
-   Немцы зашли к нам в тыл. Приготовьте оружие и ждите команды! - чуть слышно произнес Овчинников. Оправившись ото сна, я прислушался. Со стороны дома доносились едва уловимые звуки. Ясно, что по дому передвигаются люди. Конечно, это немцы, но сколько их и с какой целью переправились?
Шум усилился, стал ближе. И вдруг застрочил наш пулемет. Овчинников решил, что уже пора и нажал гашетку. Трассирующие пули устремились вперед и на какое-то мгновение высветили то контуры дома, то очертания деревьев. Туда же, вслед за пулеметными трассами, посыпались и наши автоматные очереди. Нас было всего пятеро, но мы подняли такую стрельбу, словно нас не меньше взвода.
Вскоре мы услышали, как над нашими головами в ветвях деревьев протрещали разрывные пули, а затем из темноты со стороны дома донеслись редкие автоматные очереди. Это отстреливались немцы. Постепенно стрельба стихла. Не стреляли мы, замолчали и немцы. Ушли или затаились? В тревожном напряжении, держа оружие в готовности, ждали мы утра. Когда рассвело, увидели трех убитых немцев, одетых в зеленые маскировочные одежды. Двое лежали у входной двери дома, а третий, лежавший головой в нашу сторону, был сражен на полпути между домом и нашей пулеметной точкой.
Ночную стрельбу, конечно, слышали и наши начальники. Утром пришел командир пулеметной роты капитан Терещенко. Он осмотрел убитых и сказал:
-  Это были немецкие разведчики. Они приходили за «языком». Немцам нужно было кого-нибудь из нас захватить живым и доставить на тот берег. А там допросить с пристрастием. Но, вероятнее всего, они рассчитывали увести с собой кого-нибудь из наших офицеров. Поэтому сразу пробрались в дом. Однако наш командир роты оказался предусмотрительнее, чем противник, и установить пулемет распорядился не в доме и даже не у дома, а в двухстах метрах от него.
Наступила зима. Наша пулеметная  точка снова на берегу Днепра, но теперь уже значительно ниже по течению, напротив города Херсона. Левее нас, на противоположном берегу, возвышался огромный элеватор. Немцам это выгодно. С него они обозревали нашу оборону на большом расстоянии. Деревья с опавшей листвой нас не очень-то скрывали.
Теми, кто до нас держал здесь оборону, был сооружен дзот (долговременная земляная оборонительная точка), внутри которого мы сразу по прибытии установили пулемет. А землянку вырыли сами. Правда, неглубокую и тесную, потому что близко находились грунтовые воды. Но в ней было просторнее, чем в дзоте. Сразу же в стороне от дзота вырыли пулеметную ячейку, куда из дзота намеревались перенести свой «максим». Дело в том, что амбразура дзота позволяла стрелять с ограниченным сектором, а с открытой ячейки стреляй хоть вкруговую. Поэтому с наступлением темноты пулемет мы устанавливали на открытую ячейку, а на день убирали его в дзот. Но противник все же засек нашу пулеметную точку и решил уничтожить. Однажды, под вечер, когда солнце на западе склонялось к закату и хорошо освещало наш берег, раздались орудийные выстрелы. Подошедшая к берегу фашистская самоходная артиллерийская установка «фердинанд» прямой наводкой била своим 88-миллиметровым орудием по нашему дзоту. Мы в это время находились в своей землянке. Ее сотрясало от близких разрывов снарядов. Казалось, вот-вот вместе с бревнами перекрытия землянки взлетим в воздух и мы. Двенадцать выстрелов, двенадцать близких разрывов. Потом вес стихло. Мы выбрались из землянки, когда стемнело. Сразу к дзоту. Он разрушен, но там наш пулемет. Неужели уничтожен взрывом снарядов? Мы взялись за лопаты и стали разбрасывать землю. Все радостно вздохнули, когда увидели свой «максим» целым и невредимым. Ведь это основное наше оружие! Конечно, после такого испытания пулемет требовал разборки и чистки. Этим мы сразу и занялись.
Вспомнили лейтенанта Антонова, который требовал от нас умения разбирать и собирать пулемет с закрытыми глазами. В полной темноте мы разобрали, протерли, смазали и снова собрали наш «максим». Через два часа боеспособность нашего расчета была восстановлена. Потерь ни в людях, ни в оружии он не имел.
Когда мы закончили чистку и установку пулемета, к нам на точку пришел парторг батальона лейтенант Семенюта. Человек общительный, с юмором. Он всегда был желанным для бойцов. Его знали в батальоне не понаслышке. Семенюта долго беседовал с Овчинниковым, затем с первым номером в расчете Кулагиным  (я был вторым номером). Потом подозвал меня.
-  Воевать ты, говорят, научился. А как с политическим ростом? Газеты читаешь?
Лейтенант Семенюта о многом еще расспрашивал, прежде чем задал главный вопрос:
-  Ну, а как в отношении партии? Вступать собираешься?
Я, конечно, о вступлении в партию не помышлял. Не смел думать, так как молод еще. Да и документов, подтверждающих мою принадлежность к комсомолу, я еще не получил из Краснодона. Но словам парторга обрадовался. Ведь они были признанием моих положительных качеств бойца-пулеметчика. Вступление в партию на фронте являлось проявлением патриотизма. Хотя я четко понимал, что принадлежность к партии обязывает не дрогнуть в бою, в наступлении быть в числе первых.
Мое заявление о желании вступить в партию рассматривалось на собрании первичной партийной организации батальона. Оно проходило здесь же, в окопах, недалеко от берега Днепра. Более всего расспрашивали меня, как я понимаю долг коммуниста на фронте. Когда я вернулся на свою пулеметную точку, все мои товарищи дружно поздравляли меня со вступлением в партию. Но поздравления оказались преждевременными. Партийная комиссия при политотделе не стала даже рассматривать мое дело о приеме, так как у меня не было с собой комсомольского билета. Я ведь сдал его еще в августе 1942 года перед отправкой с заданием в фашистский тыл.
Возвращался я к своим пулеметчикам с горьким чувством обиды. «Не доверяют!» - вертелось в голове. Где-то там, в недрах сознания, проскальзывала здравая мысль о том, что все правильно. Отказали, а вернее, отложили рассмотрение дела о приеме в партию вполне справедливо. И нечего было пытаться вступать, не дождавшись из Краснодона документа, подтверждающего, что я состою в комсомоле с 1939 года. Но чувство обиды брало верх и сказывалось на моем настроении. Овчинников, видя мое удрученное состояние, как-то сказал:
-  Не огорчайся. Все тебя уже знают, все доверяют, но нужен документ.
Как-то вечером, когда только что стемнело, к нам на точку пришел рассыльный.
-  Кто тут Левашов?
-  Я!
-  Тебя в штаб полка вызывают.
Все с удивлением посмотрели на меня, потом на рассыльного. Но тот молча пожал плечами. Я взял свой автомат и отправился вслед за рассыльным.
В большом, с надежным перекрытием блиндаже было полно народу. Несколько незнакомых мне старших офицеров сидели за столом. Я подошел и, обращаясь ко всем сидящим, отрапортовал:
-  Рядовой Левашов прибыл по вашему приказанию!
Один из старших офицеров встал из-за стола, протиснулся ко мне, пожал руку и сказал:
-  Сегодня на твое имя из Краснодона пришло письмо. Мы не удержались, вскрыли его. В конверте оказались два документа, подписанных первым секретарем Краснодонского райкома комсомола. В одном из них подтверждается, что ты комсомолец с 1939 года, в другом - что ты участник подпольной организации «Молодая гвардия». Поздравляю!
Для нашего полка - новая передислокация. По левому берегу Днепра спускаемся все ниже и ниже: Цюрупинск, Голая Пристань и далее на юг. Нам объявили, что будем держать оборону в плавнях Днепровского лимана. Никто еще не знал, что это такое. И вот мы в плавнях. Идем по берегу, несем разобранный на части станковый пулемет. Земли не видно. Кругом вода и густые заросли высоченного камыша. Идем по колено в воде, а если попадается скрытая под водой воронка от разорвавшегося снаряда, то погружаемся в воду по грудь или по горло.
Свыше трех километров по камышовой тропе несли мы свой разобранный «максим». Наконец, достигли точки. Это был самый левый фланг советско-германского фронта. Левее нас только подразделение морских пехотинцев укрепрайона, прикрывавшее фланг с моря. Здесь также сплошной камыш. Он надежно скрывает нас от глаз противника. Кругом вода по колено. Окоп не выроешь. Пулемет собираем и устанавливаем на торчащий из воды островок, образованный из снопов камыша. Здесь же рыбацкая лодка. Если уровень воды повышается, ставим пулемет на лодку и держим оборону на плаву. Недалеко от пулеметной точки сооружен шалаш. Разумеется, из камыша. Внутри шалаш устлан в три слоя снопами камыша. На них ложится спать отдыхающая смена. Но спящий может выдержать не более сорока минут, так как сквозь камышовые снопы проникала холодная сырость. Отдыхающий от холода просыпался, переворачивался на другой бок и снова засыпал.
Иногда температура воздуха понижалась настолько, что не только в плавнях, но и в Днепре вода покрывалась льдом. Лед, конечно, был непрочный. Он только затруднял движение. На такой случай ох, как пригодились бы болотные сапоги! Но не у всех из нас были обычные, солдатские. Ноги постоянно были в сырости, не просыхали. Однако никто не простужался, не кашлял, не было даже насморка. На своем опыте убеждались, как велики возможности человеческого организма.
Трудности были и с организацией питания. Походную кухню в плавник не доставишь. Поэтому питались всухомятку. Сухой паек мы получали на сутки по утрам. На каждого бойца выдавалось по килограмму черного хлеба, по сто граммов свиной тушенки и какое-то количество кукурузной крупы. Учитывая неблагоприятные условия, в которых мы находились, на каждого выдавалось по сто граммов водки. С получением суточной нормы мы садились на снопы, выпивали свои сто граммов и после этого съедали суточную норму, за исключением кукурузной крупы.
Через несколько дней Кулагин где-то раздобыл металлическую коробку (бывшую духовку) и приспособил ее как плиту. Вот после этого иногда удавалось сварить из кукурузной крупы кашу.
Так мы почти половину зимы провели в плавнях, ни на день, ни на час не покидая своей пулеметной точки. Начинался март 1944 года. Незадолго перед этим был утвержден правительством СССР новый гимн Советского Союза. Поступила команда к определенному сроку всем воинам выучить новый текст наизусть.
Как-то в воскресенье утром командир расчета Овчинников, обращаясь ко мне сказал:
-  Сейчас мы уходим в тыл батальона помыться в бане. Ты остаешься один. Учи новый гимн, а к нашему возвращению свари кашу. В баню сходишь завтра. Так же командир роты проверит, как ты выучил гимн.
Когда все ушли, я разжег нашу самодельную плиту и поставил на огонь котелок с водой, чтобы сварить кашу. Сам уселся у огня и стал учить новый гимн. Постепенно рассеялись тучи, показалось яркое солнце. Кругом тишина, будто и войны нет. Я продолжал заниматься своим делом и не заметил, как предательская струйка дыма потянулась вверх. Немцы, заметив дым, засекли это место и начали минометный обстрел. Раздался свист, и где-то сзади разорвалась мина, затем вторая, но уже ближе, затем третья... Кругом вода, в окоп не спрячешься. Я быстро загасил огонь и лег в лодку. Деревянные борта все же защищали от осколков. Так я почти час, пока длился обстрел, лежал в лодке и изучал Гимн Советского Союза.
Вечером, когда уже наступили сумерки, возвратились мои товарищи. Они были веселы, оживленны. Мне было жаль их огорчать тем, что кашу сварить не удалось, но Овчинников успокоил меня:
-  За нас не огорчайся. В батальоне мы хорошо пообедали. Вот только тебе придется немного поголодать. Утром, не ожидая получения пайка, пойдешь в тыл. Тебя должны принимать в партию.
Как только рассвело, я попрощался с товарищами. Они знали, что к ним я больше не вернусь. Ведь командир роты велел мне уходить со всеми вещами. Какие у солдата вещи? Автомат на грудь, вещмешок на спину и - в путь.
Шел я налегке по плавням, проваливаясь в воду иногда чуть не с головой в скрытые под водой воронки, и думал: почему командир роты велел явиться со всеми вещами? Все разъяснилось после заседания партийной комиссии, где меня принимали в партию. Вошел начальник политотдела дивизии полковник Луконин, поздравил меня со вступлением в партию и сказал:
-  Мы решили назначить тебя комсоргом 3-го батальона. Если не возражаешь, получай предписание и на новом месте включайся в работу. Времени на ознакомление очень мало. Скоро пойдем в наступление. Будем освобождать Херсон.
Комсорг батальона - должность офицерская, а я - рядовой боец, пулеметчик. Шел и думал, как примут на новом месте.
Мое появление в 3-м батальоне ни у кого не вызвало удивления. И командир батальона, и его заместитель по политчасти заранее знали, кто к ним назначен комсоргом. Сразу усадили за стол и за обедом в ходе беседы узнали обо всем все, что их интересовало. В свою очередь узнавал и я новых для себя руководителей. Командовал батальоном грузин майор Шенгелия, заместителем по политчасти был еврей капитан Портной, парторгом батальона был украинец лейтенант Ткаченко. Такому разнообразию национального состава фронтовиков никто не удивлялся. Так было всюду. Ротой, из которой я сюда пришел, вначале командовал белорус Терещенко, затем казах Бамбетов.
После обеда парторг батальона лейтенант Ткаченко провел меня по ротам, познакомил с, комсомольским активом. По своему характеру Ткаченко совсем был не похож на парторга 2-го батальона Семенюту. Тот всегда веселый, с юмором. Но оба обладали притягательной силой. К ним бойцы тянулись. Когда мы ходили по подразделениям, лейтенанта Ткаченко всюду приветливо встречали, окружали, забрасывали вопросами. Он всюду и всем был нужен. Какой для меня наглядный урок!
Вскоре войска пришли в движение, занимая исходные позиции для наступления, форсирования Днепра. Покинул хорошо оборудованные позиции и мой 3-й батальон. Ночью погрузились на катера и двинулись по протокам вниз по течению, вдоль основного русла реки. Долго во тьме шли на катерах, затем высадились на каком-то пустынном островке. Снова на катерах двинулись по плавням. Все это смахивало на отвлекающий маневр с целью ввести противника в заблуждение. Чувствовалось, что шум моторов катеров заставлял противника нервничать и вынуждал его вести беспорядочный артиллерийский огонь.
Предположение о том, что наш батальон отвлекал внимание противника, утром подтвердилось. Мы узнали, что справа от нас соседние подразделения внезапным броском форсировали Днепр. Началось освобождение Херсона. Весенний день 13 марта 1944 года был на исходе. Все в ожидании: когда же и наш батальон вступит в бой? Небольшое рыбацкое селение на левом берегу Днепра. С наступлением темноты сюда стягивается наш батальон. Отсюда на различных плавсредствах мы должны форсировать Днепр и вдоль черноморского побережья продвигаться на запад.
Соседи нашего полка справа уже преодолели водную преграду и завязали бои на улицах Херсона. Перед рассветом начнет переправляться на тот берег и наш батальон.
С нашей стороны пока никакой активности не предпринималось. Это настораживало противника и он, боясь прозевать наше продвижение вперед, вел себя нервозно. Чаще взвивались в небо осветительные ракеты, чаще раздавались пулеметные очереди. А по рыбацкому поселку, куда подтягивались наши подразделения, противник вел артиллерийский огонь.
Никто, конечно, не спал, хотя перевалило за полночь. Я и еще трое моих товарищей стояли группой и о чем-то беседовали. Я стоял лицом на запад и обратил внимание на яркую вспышку на том берегу. Понял, что это вспышка от очередного выстрела фашистского оружия, каких было уже десятки. Через несколько мгновений взорвался еще один снаряд. Где он упадет - не угадаешь. Но что-то спасительное во мне сработало. Я громко произнес какие-то слова об опасности и первым спрыгнул в траншею. Двое тут же последовали моему примеру, а последний из нашей четверки почему-то промедлил. Снаряд угодил в то место, где мы только что стояли. Нас троих, спрыгнувших в траншею, слегка оглушило сильным взрывом, а четвертый - погиб. Разорвавшимся снарядом его так разметало, что нечего было хоронить.
За час до рассвета начали посадку на плавсредства. Я оказался на плоту, где был пулемет «максим», группа автоматчиков, саперы. Небольшой катер взял нас на буксир и плавно тронул с места. Ради уменьшения шумности мотор работал на малых оборотах. Поэтому двигались медленно.
Пока мы переправлялись, пулеметные очереди с вражеского берега прекратились. Не стали появляться и ракеты. Похоже, фашистская пехота уже начала отход. Но артиллерийский обстрел усилился. Теперь уже снаряды ложились не в рыбацком поселке, а на реке, поднимая фонтаны воды. Когда наш флот достиг середины реки, опасность поражения вражеским снарядом для нас миновала. Высокий берег служил для нас прикрытием.
Западного берега мы достигли в тот момент, когда начинался рассвет. Первое, что мы увидели с близкого расстояния, это проволочное заграждение и огромное количество разных мни. Первыми покинули флот саперы. Удивительно быстро они проделали проходы в минном поле и проволочном заграждении, но которым рота первого броска бегом выскочила на высокий берег.
Вражеской пехоты уже не было. Развернувшись в цепь, мы двинулись по степи на запад, вдогонку противнику. Херсон мы обходили с юга, создавая угрозу немецким войскам отрезать пути отхода из города. Продолжали идти цепью, не встречая противодействия. Затем вошли в лесопосадку и двигались один за другим. Вдруг справа заметили приближающуюся цепь. Неужели немцы решили нас атаковать и сбросить в Днепр? Мы залегли между деревьями и приготовились открыть огонь. Рядом со мной развернули для стрельбы свой «максим» пулеметчики. Но пока никто не стрелял. Пусть подойдут ближе. И вдруг кто-то из бойцов, у кого зрение зорче, воскликнул:
-  Да это же наши!
Действительно, к нам большой группой бежали мужчины и женщины. Это были местные жители, которых немцы пытались угнать на запад.
В этот момент раздалась пулеметная очередь. Но стреляли не с нашей стороны. Немецкий пулемет бил в спину бежавшим к нам людям. Те на какое-то время залегли, затем снова поднялись и бегом к нам. Обретя свободу, они плакали от радости. Мы отправили вырвавшихся из неволи в тыл, а сами продолжали движение.
Вдруг кто-то из бойцов крикнул, что видит поезд. Действительно, справа от нас, откуда только что прибежали местные жители, мчался в западном направлении параллельно нашему маршруту поезд. Вероятно, из Херсона уходил последний состав. Артиллеристы тут же развернули «сорокапятку» и открыли огонь. Первый снаряд - недолет. Вторым выстрелом попали в первый вагон, хотя метили в паровоз. Все с азартом наблюдали стрельбу артиллеристов по поезду и не сразу заметили за пригорком, почти под носом у себя, большую колонну немцев. Те тоже до первого орудийного выстрела о нашем близком местонахождении не подозревали и спокойно двигались параллельно нам по проселочной дороге. А когда услышали выстрелы нашей пушки, стали разворачиваться для боя.
Командир батальона майор Шенгелия приказал роте, с которой я находился, продолжать движение к намеченному ранее рубежу, а остальные подразделения развернул для боя с противником.
Теперь наш батальон с боями продвигался к городу Николаеву. На пути движения освободили село Белозерку, затем подошли к Богоявленску. Три дня шел жаркий бой за Богоявленск. Слева от нас - по-прежнему морские пехотинцы, которых немцы очень боялись. Стремясь сдержать натиск моряков, немцы сосредоточили по ним огонь своей артиллерией. Так как мы были рядом, перепадало и нам.
Я теперь не был привязан к какому-то одному подразделению. В течение дня мне удавалось бывать то в одной стрелковой роте, то в другой, то у пулеметчиков, то у минометчиков. Встречался с комсоргами рот, беседовал с бойцами. Рассказывал об успехах наших войск на других фронтах, о действиях соседних подразделений, об отличившихся в бою воинах. Старался поступать так, как комсорг 2-го батальона лейтенант Белов, как парторг батальона лейтенант Ткаченко.
В первый день боев за Богоявленск мы вместе с парторгом Ткаченко с самого рассвета ушли на передний край к бойцам ротных подразделений. Мне он предложил сходить на самую левофланговую пулеметную точку батальона, которая стыковалась с морскими пехотинцами. В данном случае слово «сходить» употреблялось лишь условно. Ведь в наступлении невозможно успеть вырыть сплошные траншеи, ходы сообщения. А огонь с обеих сторон ведется почти непрерывно, ослабевая лишь ночью. Поэтому передвижение из одного подразделения в другое и светлое время допустимо только короткими перебежками, то, прижимаясь к земле, то снова бегом. Во время одной из таких перебежек был сражен пулеметной очередью парторг батальона лейтенант Ткаченко, с которым мы только что расстались.
Суровые законы войны не позволяли нам отдать последние почести погибшему товарищу. Предавала земле тела лейтенанта Ткаченко и других погибших наших бойцов специально созданная для этих целей похоронная команда. А мы с боями продвигались вперед.
После освобождения Богоявленска мы подошли к Николаеву. Город большой, давно известный своими судостроительными предприятиями. Пока мы готовились к его штурму, узнали взволновавшую всех новость. Пятьдесят пять морских пехотинцев вместе с двенадцатью саперами и связистами под командованием капитан-лейтенанта Ольшанского на плавсредствах ночью скрытно от противника проникли в морской порт, захватили элеватор и еще несколько портовых сооружений. Более двух суток немцы бросали все новые и новые силы, пытаясь сломить сопротивление моряков. Мы слышали тогда внутри города орудийную стрельбу, пулеметные и автоматные очереди. Когда мы после штурма вошли в город, большинство десантников погибло. Но своими действиями они нанесли значительный урон противнику и ускорили освобождение города Николаева.
В Николаеве мы не задерживались. Впереди нас ждала Одесса. Обходя с севера небольшие лиманы, преодолевая яростное сопротивление противника и весеннюю распутицу, наша 295-я стрелковая дивизия, теперь уже именуемая Херсонской, довольно быстро продвигалась вперед.
В эти дни произошли некоторые организационные изменения. Наша дивизия была передана в состав 5-й ударной армии. 9 апреля начался решительный штурм закрепившегося в Одессе противника. Наш 1038-й стрелковый полк вступил в бой на станции Одесса - Сортировочная. Предвидя свое неминуемое поражение и бегство, противник начал активно взрывать и жечь промышленные, административные и культурного назначения здания. Весь город заволокло густым дымом.
Наши подразделения квартал за кварталом освобождали город от врага. Радость одесситов была беспредельной. Уже на следующий день после изгнания оккупантов все взрослые и дети напевали песню Никиты Богословского из кинофильма «Два бойца», впервые прозвучавшую для них с экранов наших передвижных киноустановок:
Шаланды полные кефали
В Одессу Костя привозил,
И все биндюжники вставали,
Когда в пивную он входил.
Такой и запомнилась мне Одесса в дни освобождения: ликующая и напевающая куплеты про Костю-моряка.
В течение нескольких дней и мы разделяли радость одесситов. Затем снова вперед, на запад. Следующий рубеж, которого мы должны достигнуть и временно перейти к обороне - река Днестр.
После короткого отдыха в Одессе мы снова движемся на запад. И вдруг - странное видение: и справа и слева от дороги деревянные кресты. Все одинаковые, врытые в землю ровными рядами. Тысячи крестов. Нам нетрудно было догадаться, что эти кресты на могилах фашистских вояк, погибших здесь при штурме Одессы летом и осенью 1941 года.
Невольно напрашивалось сравнение. Немцы и их союзники в сорок первом году осаждали Одессу в течение 73 дней, но так и не овладели ею. Они вошли в город лишь после того, как по приказу Верховного Главнокомандования все советские войска и значительная часть жителей на кораблях и транспортах были эвакуированы в Севастополь. А при нашем штурме по освобождению Одессы немцы не продержались и трех дней.
Во время одного из переходов меня вызвали в политотдел. Полковник Луконин в присутствии группы офицеров вручил мне орден «Красной Звезды». Для меня это было полной неожиданностью. Об этом не смел даже мечтать. Награду воспринял как признание того, что доверие и надежды командования оправдал. Но мне уже было уготовано иное предназначение. После вручения ордена начальник политотдела сказал:
-  Мы решили направить тебя на курсы младших лейтенантов. Поучишься там три-четыре месяца и вернешься к нам в офицерском звании.
Сколько приятного за один короткий миг! Как тут не обрадоваться! Учиться всегда интересно. Особенно тогда, когда в этом испытываешь практическую необходимость. К тому же это перерыв в окопной жизни.
Получив предписание, я отправился на поиски офицерских курсов. Они ведь замыкались на штаб 5-й Ударной армии и на одном месте не стояли. Двигалась вперед армия, передвигались вслед за нею и курсы, оставаясь на безопасном расстоянии от фронта.
Собралось нас около двухсот человек из разных соединений 5-й Ударной армии. Всем по двадцать или чуть больше лет, но уже не новички в боевых делах. Почти каждый имел боевые награды. Задора, энтузиазма хоть отбавляй. Проводились занятия не только по Военным предметам, но и на политические темы. В основе содержания политической подготовки курсантов были приказы Верховного Главнокомандующего, его выступления. Таковым был, как известно, Сталин И.В. Имя этого человека упоминалось часто. Конечно, в хвалебном тоне. Это началось задолго до войны. В первый период войны, когда нам приходилось отступать, хвалить было не за что. Но теперь, в 1944 году, наши войска наступали на всех фронтах.
Я не мог не видеть, какая огромная работа была проделана по организации отпора врагу. Несмотря на временную потерю значительной части территории и промышленного потенциала, удалось наладить производство в нужном количестве самого различного вооружения и техники. Если в сорок первом в ряде случаев даже винтовок не хватало, то теперь, в сорок четвертом, в избытке было не только легкого стрелкового вооружения, но также танков, самолетов, артиллерии самых различных калибров, реактивных минометов.
Чтобы обеспечить фронт всем необходимым оружием и боевой техникой, потребовалось не только перевести все народное хозяйство на военные рельсы, но и перебазировать с запада на восток большое количество предприятий и на новом месте в кратчайшие сроки наладить производство различных видов вооружения. Понятно, что в этом труднейшем деле важную роль играла огромная воля и организаторская деятельность Верховного Главнокомандующего Сталина И.В. Его авторитет и вообще авторитет власти был высок, ее требования непререкаемы. Да и дисциплина в армии была строжайшей. Ни у кого не возникало мыслей уклониться от выполнения того или иного требования, приказания. Причем, приказания командирами и начальниками отдавались без унижения достоинства подчиненных.
Мне запомнился эпизод, который я наблюдал в тылу у немцев. Это было в прифронтовой зоне. Немецкий унтер-офицер грубо отчитывал стоявшего перед ним по стойке «смирно» солдата, подкрепляя слова пощечинами. А тот, побледневший от страха, стоял навытяжку и после каждого удара по лицу произносил:
-  Так точно!
Ничего подобного в нашей армии не было. Я, пока был рядовым бойцом не услышал от старших начальников ни одного грубого или просто обидного слова. Да в этом и не было необходимости. Мы все отчетливо понимали, что наше дело правое, сражаемся за освобождение Родины. Мы твердо верили в нашу победу. Верили даже тогда, когда противник прорвался к Волге, ворвался в Сталинград.
Подобные рассуждения о войне, о роли руководителей тогда не могли быть предметом разговоров между курсантами. Хотя каждый в отдельности об этом задумывался, на нашем настроении это не сказывалось. Оптимизм, стремление снова на фронт преобладало над всем остальным.
Пока я учился, наша дивизия держала оборону по Днестру. Для наших полков 295-й дивизии, оказавшихся в излучине Днестра, или, как его еще называли, в Кишиневском выступе, эта оборона обошлась дороже наступления. Дело в том, что противник имел возможность обстреливать наши позиции не только с фронта, но и с тыла и флангов. Немцы, не желавшие примириться с перспективой потерять румынского союзника, не раз предпринимали контрнаступление против наших войск, бросая в бой авиацию, танки, артиллерию. Они не могли не знать, что наша сторона готовит крупномасштабную операцию по освобождению Молдавии и выводу Румынии из войны.
В те же дни произошла смена командующего нашей армии. Новым командующим 5-й Ударной армии был назначен генерал-лейтенант Берзарин Н. Э., который менее чем через год будет назначен первым военным комендантом поверженного Берлина. Но это произойдет в мае 1945 года. А тогда была вторая половина августа 1944 года, и к нам на выпуск прибыл новый командующий. Каждому из нас генерал Берзарин вручил офицерские погоны, поздравил с выпуском.
На следующий день после выпуска все мы, уже с предписанием в кармане, отправились в свои соединения на фронт. Мы торопились, ибо вот-вот должно было начаться наступление.
Штаб и политотдел 295-й стрелковой дивизии я нашел за Днестром на плацдарме в районе села Шерпены. В самом селе были немцы, а управление дивизии располагалось в блиндажах в лесистой местности вблизи берега реки. В политотделе я получил направление в свой 1038-й полк, в свой 3-й батальон.
Осваиваться долго не пришлось. Через два дня, то есть 23 августа 1944 года, наши войска перешли в наступление. Еще до рассвета, в 2 часа 30 минут, наша артиллерия нанесла мощный удар по вражеским позициям. Затем в атаку устремились стрелковые роты. Нашему полку ставилась задача овладеть селом Шерпены, раскинувшимся вдоль высокого берега Днестра. Преодолевать несколько линий обороны было очень трудно: минные поля, проволочные заграждения, все изрыто траншеями, ходами сообщения. В результате стремительной атаки наши бойцы ворвались в траншею противника. Немцы не выдержали и начали отступать. За короткое время было освобождено село Шерпены.
После этого наш полк был нацелен на Кишинев, на его юго-западную окраину. 24 августа Кишинев был освобожден, а нашему полку было присвоено наименование «Кишиневский».
Общими усилиями наших войск фронт немцев был прорван. Яссо-Кишиневская операция развивалась успешно. После освобождения Кишинева наше продвижение вперед ускорилось. Теперь мы быстро двигались к румынской границе.
Стояли жаркие солнечные дни, но не видно было фашистской авиации. По крайней мере, на нашем участке фронта. Зато почти беспрерывно сновали наши штурмовики, сбрасывая на немцев бомбы, ракеты. Много было убитых немцев, но еще больше сдавшихся в плен. Нам удалось окружить восемнадцать немецких дивизий, а затем по частям их разгромить.
Население встречало нас восторженно. Жители освобожденных сел угощали нас фруктами, молодым вином.
После выхода к государственной границе с Румынией и завершения Яссо-Кишиневской операции войска нашей 5-й Ударной армии были сняты с фронта и передвинуты на территорию Одесской области в район станций Раздельная-Котовск. Здесь войска грузились в эшелоны. Выгружались мы на территории Волынской области, близ границы с Польшей, в районе железнодорожного узла Ковель. Здесь мы располагались в лесу и отрабатывали тактику прорыва сильно укрепленной обороны противника.
К тому времени часть Польши была уже освобождена. Мы готовились к вступлению на ее территорию. В перспективе предстояла новая наступательная операция, в результате которой должна быть полностью освобождена Польша.
В конце октября все полки нашей дивизии переправились через реку Буг в г. Бресте и вступили на польскую землю. Здесь мы расположились в лесу недалеко от польского города Лукува и продолжали отрабатывать приемы наступательного боя.
Приближалась 27-я годовщина Октябрьской революции. Руководители города Херсона и области пригласили на празднование делегацию от нашей Херсонской дивизии. Для поездки в Херсон в состав делегации включили и меня. Так неожиданно я на короткое время оказался в глубоком тылу. Поездка была очень приятной и для нас носила характер разрядки от фронтовой жизни. Правда, мое пребывание в Херсоне затянулось, обратный путь замедлился. Дело в том, что благодарные херсонцы загрузили целый вагон подарков для воинов нашей дивизии. А сопровождать этот вагон поручили мне. За время нашей поездки дивизия поменяла место дислокации, и мне, в поисках дивизии, пришлось несколько раз переадресовывать вагон. Все обошлось благополучно. К началу большого наступления я был уже в своем батальоне.
К этому моменту произошли некоторые изменения, касающиеся лично меня. Во-первых, мне было присвоено воинское звание «лейтенант». Во-вторых, я был назначен комсоргом полка.
Наступил январь 1945 года. Началась перегруппировка войск, и наша 5-я Ударная армия заняла исходные позиции за рекой Вислой на Магнушевском плацдарме. Все понимали, что готовится грандиозная наступательная операция. Ведь 5-я Ударная армия вошла теперь в состав 1-го Белорусского фронта, командовать которым был только что назначен маршал Советского Союза Жуков Г.К. А там, где командует Жуков направление главное.
Наступление началось 14 января 1945 года. Тысячи артиллерийских установок и минометных батарей одновременно открыли огонь по врагу. Тысячи снарядов и мин разных калибров обрушились на головы немцев. От бесчисленных выстрелов и взрывов стоял сплошной гул. На огромном пространстве сотрясалась земля. Более часа подвергались обработке позиции врага. Мы засели в своих траншеях в ожидании команды двигаться вперед. Наконец такой час наступил. Артиллерия стала переносить огонь в глубину обороны немцев. Вслед за огневым валом двинулись вперед танки, затем мы, пехотинцы. Все было в густом дыму, все грохотало, а мы двигались вперед.
Противник сопротивлялся, забрасывая наши цепи снарядами и минами, но нашу мощь уже ничто не могло остановить. Фронт был прорван на всю глубину. В прорыв устремились бронетанковые и мотомеханизированные соединения. Они вырвались на оперативный простор и стали быстро продвигаться на запад.
Мы двигались со скоростью пешехода и не могли поспевать за механизированными частями. Пронесшиеся танки уничтожили все очаги сопротивления. А мы своим появлением как бы утверждали отвоеванное у врага и собирали военнопленных.
Население городов и сел восторженно нас встречало. И неудивительно. Ведь мы несли полякам избавление от жуткой фашистской оккупации, которая длилась для них почти шесть лет.
Наша 5-я Ударная армия двигалась на запад, затем на северо-запад, создавая угрозу окружения варшавской группировке немцев. В результате немцы оставили столицу Польши Варшаву. А мы продолжали движение вперед. В отдельных местах немцы все же оказывали сопротивление, но прежнего упорства не проявили. С боями был взят укрепленный узел обороны немцев Коло, в котором содержались военнопленные из числа наших тогдашних союзников. В этом же лагере находилось около полусотни генералов и офицеров итальянской армии.
После этого мы освободили два польских города Гнездо и Вронки. Наконец перед нами - граница фашистской Германии. Она обозначена только на наших военных картах. На местности никаких знаков нет. Но наши политработники уже постарались. У места пересечения границы на столбах появился щит с надписью: «Вот оно, логово фашистского зверя».
Пересекали мы условную невидимую черту со сложными чувствами. У каждого была своя боль как следствие злодеяний фашистских оккупантов на нашей земле. Я перечислял в уме только своих родственников: родной брат Петр убит при обороне Ленинграда, двоюродный брат Сережа Левашов после мучительных пыток расстрелян фашистами в Краснодоне, двоюродный брат Юра Антифеев убит на фронте, брат Александр Левашов в бою под Таганрогом разорвавшейся миной был искалечен и на всю жизнь остался инвалидом.
И вот мы у порога дома тех, кто разбойничал на нашей земле. Как нам относиться к населению фашистской Германии? Перед вступлением на территорию Германии нам зачитывали приказ Верховного Главнокомандующего, строго запрещающий всякие бесчинства в отношении местного населения. Но мы и без этого приказа не собирались мстить старикам, женщинам и детям.
Вступаем в немецкий город. Предварительно, когда войска оказывали сопротивление, его подвергли сильному артиллерийскому обстрелу. Кругом пожары, но местных жителей - ни одного. Встречались только поляки, которых принудительно увезли из Польши еще задолго до нашего здесь появления. Они-то и объяснили нам, что немецкое население, опасаясь возмездия, заблаговременно покинуло город и бежало на запад.
С боями, но довольно быстро мы продвигались вперед, занимая все новые и новые города и села. И всюду повторялась одна и та же картина: немецкого населения нет.
Однажды в полночь без единого выстрела мы вступаем в поселок городского типа. По некоторым признакам догадываемся, что население не покидало своих домов и не подозревает о нашем появлении. Нам поступила команда расположиться в этом поселке на ночлег и отдыхать до рассвета. Мы, три молодых офицера, решили вместе заночевать в одном доме: начальник артиллерии полка, офицер контрразведки и я, комсорг полка. Выбрали подходящий дом для ночлега и постучали в дверь. Через какое-то время сонный женский голос спросил:
-  Кто там?
-  Русские офицеры! - по-немецки ответил чекист, хорошо знавший язык. Вначале - пауза, затем загремели железные засовы и открылась дверь. В ярком электрическом освещении перед нашим взором предстали четыре немецкие женщины: три молодых, лет по двадцать, и одна старше, примерно сорока лет. Все смертельно бледные, они стояли рядом, скрестив руки на груди. Вероятно, ждали расправы. Мы, наоборот, улыбались, пытаясь развеять их страх.
Были мы одеты в полушубки (теперь их называют дубленками). На груди у каждого из нас автомат, на ремне пистолет. Все это наводило на женщин страх и даже ужас. Наконец, мы вошли в дом. Сняли автоматы и поставили в угол, надеясь этим жестом развеять страх. Затем попросили накрыть стол на шесть персон. Теперь немки забегали, засуетились, исполняя нашу просьбу.
Стол накрыт, и мы садимся так чтобы между нами усадить троих молодых. Приглашаем занять места. Не садятся. Все еще во власти страха. Пришлось каждую в отдельности легким прикосновением руки подводить к столу и усаживать на стул. Наливаем себе и женщинам в маленькие рюмки спирт, выпиваем и лихорадочно запиваем водой, закусываем ветчиной. Немки тоже выпивают, но не запивают и не закусывают. Они пили и не пьянели, на наши добрые жесты не реагировали. Лишь после третьей или четвертой рюмки у них на щеках заиграл румянец, появилась улыбка, исчезли скованность и чувство страха.
За разговорами время шло незаметно. Было далеко за полночь. Пора и отдохнуть. Ведь с наступлением рассвета снова вперед. Выражая наше общее желание, чекист полка сказал по-немецки:
-  Просьба приготовить нам постели!
Снова засуетились немецкие женщины. Пока они готовили постели, я задумался: где же они будут нас укладывать? Мы на своей территории, а затем и на польской земле не допускали такого, чтобы женщины и дети ложились на полу, а мы, воины, на кроватях. Здесь, в Германии, мы не собирались отступать от этого мужского правила.
Каждый из нас обратил внимание, что молодые женщины в трех маленьких спальнях застилают кровати с двумя подушками на каждой. Неужели это все для нас? Когда постели были готовы, одна из женщин, обращаясь ко всем нам, произнесла:
-  Битте шлафен (пожалуйста, спать)!
-  А кто же где ляжет? - спросил наш офицер по-немецки.
-  Пусть каждый из вас сам выберет, с кем желает, - был ответ. Вот так и состоялось первое знакомство с населением Германии.
Висло-одерская наступательная операция продолжалась. Она развивалась стремительно. Иногда темпы наступления достигли 40-50 километров в сутки. Мы часто избегали вступать в бой с противником, обходя его с флангов. Боясь окружения, противник быстрыми темпами отступал. Да, воевать мы научились. За 17 суток преодолели 500 километров. Теперь мы подходили к городу Кюстрину на реке Одер. От Кюстрииа прямая дорога на Берлин.
Сходу взять Кюстрин не удалось. Город хорошо укреплен, имел значительный по численности гарнизон. Но одному подразделению нашей 5-й Ударной сходу удалось форсировать Одер и захватить на противоположном берегу плацдарм. Правда, он небольшой, но его можно и расширить. А пока полки дивизии приводили себя в порядок и готовились к штурму Кюстрина.
Штурм начался 7 марта. В нем участвовали, помимо стрелковых подразделений, приданные на время операции танки, самоходные артустановки, тяжелая артиллерия, огнеметчики. Начинался штурм ударом нашей бомбардировочной авиации.
Нелегким был этот штурм. Немцы были в более выгодном положении. К тому времени они научились эффективно использовать новое оружие - фауст-патроны. Из окон подвальных помещений немцы с близкого расстояния фауст-патронами поражали наши танки. Но и наши воины, быстро освоив трофейное оружие, не менее успешно применяли его против врага.
Штурм Кюстрина завершился 11 марта. А через два дня после взятия города наш полк переправился на противоположный берег Одера и занял участок обороны на плацдарме. Условия там были тяжелейшие. Мало того, что неглубокий плацдарм насквозь простреливался ружейно-пулеметным огнем. Там нельзя было вырыть мало-мальски глубокий окоп или траншею, так как близко подпочвенные воды. На таком плацдарме наступление на Берлин не подготовишь. Его надо расширять.
С 18 по 21 марта велась подготовка к частной наступательной операции по расширению плацдарма. А 22 марта утром началась артподготовка, которая длилась 20 минут. После этого наши бойцы поднялись в атаку. Враг упорно сопротивлялся. К нам из-за Одера по понтонному мосту прибыли танки и самоходные установки. Началось, правда, медленное, движение вперед. В первый день продвинулись лишь на 2-3 километра, а требовалось расширить плацдарм до 10-12 километров.
Немцы, конечно, понимали, что нам необходим значительный по размерам плацдарм для сосредоточения па нем войск и техники, чтобы оттуда совершить бросок на Берлин. Поэтому, чем дальше мы продвигались, тем яростнее было сопротивление. Особенно ощутимы были удары с воздуха. Стояла ясная солнечная погода, и фашистская авиация просто бесчинствовала. Наши летчики не могли прийти к нам на помощь, так как аэродромы раскисли. Фашистские же самолеты взлетали с бетонных полос берлинских аэродромов.
На следующий день в разгар боя командир полка вызвал меня с передовой. Когда я прибыл на командный пункт, полковник Любко В.Н. мне сказал:
-  Переправляйся за Одер в наши тылы. Помоешься в бане, а потом проведешь беседу с новым пополнением. Расскажешь им, как вы в Краснодоне воевали. В общем, вдохнови их на мужество в бою.
Командир полка не один раз проявлял заботу обо мне, отзывая с передовой. Знал, что в штабе не засижусь.
Бои за расширение плацдарма продолжались, принимая все более ожесточенный характер. Теперь немцы, получив подкрепление в танках и артиллерии, решили сбросить нас в Одер. Я находился в первом батальоне. Вечером встретился с бойцами нового пополнения из Молдавии, с которыми беседовал до их прибытия на плацдарм. Я обратил внимание, что траншеи вырыты лишь по пояс. Глубже не позволяла вода.
Поздно ночью, уже под утро, я пришел на командный пункт первого батальона и прилег отдохнуть. Ровно в 4 часа утра я был разбужен грохотом рвавшихся поблизости снарядов. Вот оно, начинается, - подумалось спросонок. Сейчас будет предпринята попытка сбросить нас в Одер.
Артобстрел немцев носил характер массированной обработки нашего переднего края перед контрнаступлением. И действительно, когда рассвело, мы увидели танки. Развернутым строем они двигались в нашу сторону. За танками шла пехота. Положение отчаянное. Нужен интенсивный огонь артиллерии, а на каждое оружие оставалось всего по несколько снарядов. Плюс необстрелянное молодое пополнение.
Нас спасло только чудо. Оказалось, ночью перед передним краем наши саперы установили противотанковые мины. На этих минах стали подрываться фашистские танки, а пехота, лишенная танковой поддержки, с большими потерями откатилась назад. Контрнаступление немцев захлебнулось.
Меня снова вызвал командир полка. Командный пункт теперь был близко и размещался в подвале корпуса кирпичного завода.
-  Садись, отдохни, - сказал полковник Любко, а потом стал расспрашивать подробности отражения контрнаступления немцев первым батальоном.
После беседы я, сидя, уснул. Проснулся от сильного грохота. Оказалось - налет немецкой авиации. Разрывами бомб завалило оба входа в подвал, где мы все находились. Прервалась телефонная связь. Сверху бушевал пожар. Температура в подвале повышалась, все труднее было дышать. Принимаются ли меры к спасению КП полка? Никто ничего не знал. Связь отсутствовала. Командир полка лишен возможности управлять батальонами. Более часа длилось наше заточение. Потом нас раскопали бойцы роты автоматчиков.
Когда мы вышли из подвала, увидели горящий корпус завода. А главное - погибли люди. Было убито несколько бойцов роты автоматчиков, будучи раненым, сгорел заживо молодой лейтенант, командир взвода связи.
Фронт стабилизировался. Мы не пытаемся наступать, враг не пытается сбросить нас с плацдарма. Поставленная Жуковым задача была выполнена не до конца. Плацдарм нужно было углубить на 2-3 километра.
Однажды днем неожиданно началась мощная артподготовка. Она производила впечатление начала крупной наступательной операции. Немцы так ее и расценили и в панике стали покидать первую линию обороны. Через несколько минут артподготовка прекратилась. Наша пехота поднялась и без потерь продвинулась вперед еще на 3-4 километра.
Итак, заодерский плацдарм до нужных размеров расширен. Теперь предстоит концентрация войск для предстоящего наступления на Берлин. Пока шли бои за расширение плацдарма, через Одер наводились понтонные мосты. Теперь по ним днем и ночью сплошным потоком потекла самая разнообразная боевая техника. Никто из нас не видел, да и не мог видеть такую плотную концентрацию вооружения и боевой техники. Здесь были орудия калибров от 45-миллиметровой противотанковой пушки до 305-миллиметрового орудия на гусеничном ходу. Все это устанавливалось плотными рядами по принципу: чем меньше калибр, тем ближе к переднему краю. Были здесь и «катюши», и танки, и самоходные установки. Вот только не ясно было, зачем устанавливали прожекторы, которые предназначены для обнаружения в ночном небе летящих самолетов.
Таким образом, на Заодерском плацдарме, размеры которого теперь достигали 45 км по фронту и 10 км в глубину, была сосредоточена мощная группировка, нацеленная на Берлин. Готовился завершающий удар по врагу.
16 апреля 1945 года ровно в 5 часов утра воздух вздрогнул от залпов десятков тысяч орудий, минометов и «катюш». В небе появились наши бомбардировщики. К началу прорыва первой оборонительной линии противника наш полк был во втором эшелоне. То есть, мы находились между грохочущих выстрелами орудий.
Немцев охватила паника. Она усилилась, когда были включены мощные прожекторы. Эти пробивающиеся сквозь дым лучи, были приняты за новое оружие. Нашим командованием так и было задумано. Пехота, поддержанная танками и самоходными орудиями, двигалась вперед, преодолевая минные поля и проволочные заграждения. Сходу удалось вклиниться в передний край противника. Но вскоре немцы, опомнившись, используя резервы, поддержку артиллерии, танков, авиации, стали переходить в контратаки. После этого вводится в бой и наш полк и свежими силами удается овладеть второй позицией немцев. Упорство противника возрастает. Только на второй день удалось овладеть населенным пунктом Платков, и на третий день - городом Ной Харденбергом.
Еще через два дня, преодолевая яростное сопротивление немцев, полки нашей дивизии вышли к позициям внешнего оборонительного обвода Берлина и завязали бой за город Штраусберг. Удивительно красивый город. Но более всего нас поразило другое. Когда вышли на окраину города, увидели повешенных на фонарных столбах людей в форме. Вначале думали, что это наши пленные. Но нет. Повешенные были в немецкой форме. Это фашисты казнили тех, кто утратил боевой дух. Об этом свидетельствовали надписи на груди у каждого из повешенных.
С боями продвигались мы по городу. Я шел с бойцами одного из подразделений нашего полка. Наконец, достигли центральной площади. Пока танки своим орудийным огнем расчищали нам дорогу дальше, мы укрылись за стеной большого административного здания. Я заинтересовался, что же в нем находится, и вошел в парадную дверь. Широкая парадная лестница вела и вверх, и вниз. Я пошел вниз. Осторожно стал входить в полуподвальное помещение, дверь в которое была полуоткрыта. Когда я оказался в дверном проеме, из глубины комнаты раздался выстрел. Пуля слегка обожгла ладонь левой руки, но не задела. Я отскочил за стену. Пока срывал кольцо гранаты, раздался еще один выстрел, но пролета пули не было слышно. Не высовывая головы, я швырнул в комнату гранату. Когда раздался взрыв, я вошел в комнату. У противоположной стены на носилках лежал тяжелораненый немецкий офицер. Голова, ноги и левая рука перебинтованы. Вероятно, не успели эвакуировать в тыл. Оказавшись брошенным, он решил застрелить первого же вошедшего в комнату русского, а затем покончить с собой. Убить меня он не смог. Промахнулся. Вторым выстрелом он пустил себе пулю в висок.
После взятия Штраусберга мы то вырывались на простор, то оказывались на лесной дороге в стесненных условиях. Особенно это плохо было для техники. От малейшего затора танки целыми колоннами простаивали на лесных дорогах. В такие минуты казалось: зачем так много танков? Вполовину бы меньше - и был бы тот же результат. Но лес кончался, и все растекалось по просторам.
Наступая к Берлину после Штраусберга, мы все время подвергались обстрелу фашистской артиллерии с левого фланга. Вероятно, мы были острием клина, продвигавшегося к столице Германии. Поэтому все наше внимание - левому флангу.
Дни стояли солнечные, видимость превосходная. Слева показался город на возвышенности. Смотрелся он живописно. Но оттуда начался сильный артобстрел, и мы залегли. Вскоре появились наши танки. Одни без пехоты. Танки окружили город со всех сторон и начали обстреливать его из своих орудий. В городе стали возникать пожары, а потом взвились белые флаги. Город капитулировал. С левого фланга по нам больше не стреляли.
Наступление на Берлин продолжалось. Все теперь понимали, что оставались считанные дни до победы, но не верилось, что настанут дни, когда не будут падать бомбы, не будут взрываться снаряды, не будут раздаваться пулеметные и автоматные очереди. Это давала о себе знать усталость от войны.
К исходу дня 21 апреля мы вышли на восточную окраину Берлина. Здесь все было в зелени, все в цвету. Но нам не до прелестей природы. Происходит самое важное: мы вступаем в столицу фашистской Германии - Берлин. Где-то недалеко, в нескольких километрах от нас, мечется в страхе главный негодяй, развязавший войну, Адольф Гитлер.
Начались уличные бои. Они велись за каждый дом. С нашей стороны бои вели не только пехотинцы, но и танки. Применялась артиллерия всех калибров. Даже 305-миллиметровые орудия били прямой наводкой. Особенностью боевых действий в Берлине было то, что они велись и в подвалах домов. Из подвала одного дома пробивали брешь в подвал другого, примыкавшего к нему, дома. И так по обе стороны улицы, параллельно, по подвалам, с боями продвигались наши подразделения. Город горел, разрушался, а мы упорно продвигались к центру. 24 апреля наш полк достиг реки Шпрее, разделявшей Берлин на две части. А 25 апреля нам официально сообщили, что командующий нашей 5-й Ударной армии генерал Берзарин Н.Э. назначен комендантом Берлина.
1-го мая бои еще продолжались. Заместитель командира полка майор Лысов Анатолий предложил вместе побывать в 1-м батальоне. Вначале мы поднялись на крышу многоэтажного дома и посмотрели, как бойцы приспособились запускать реактивные снаряды прямо с крыши. Затем спустились вниз и по подвалам прошли в первый батальон. После беседы с бойцами я вернулся на КП батальона и стал ждать майора Лысова. Пока он что-то выяснял с командиром батальона, я, сидя, задремал. В полусне услышал тревожный голос комбата:
-  Майор Лысов убит!
Это был не сон. Командир батальона по телефону докладывал командиру полка о гибели его заместителя. Меня провели к месту, где под аркой лежал майор. Выстрелил в него фашистский снайпер из подвального окна дома с противоположной стороны улицы. Никто даже не знал, что там немцы.
Это случилось 1 мая, а на следующий день утром берлинский гарнизон капитулировал. Для нас война закончилась. В городе установилась непривычная для нас, фронтовиков, тишина. Она была нарушена лишь через неделю, 9 мая. Как только поступило сообщение по радио об объявлении Дня Победы, все наши воины высыпали на улицы и начали салютовать стрельбой в воздух. Стреляли из пистолетов, автоматов, винтовок, ручных пулеметов. Палили в небо даже из зенитных орудий. Немецкое население, заслышав стрельбу, в страхе разбегалось по убежищам. С трудом удалось внушить им мысль, что это не возобновление боевых действий, а полное окончание большой войны, полная победа над фашистской Германией.
Отгремели бои. Закончилась Великая Отечественная война. Теперь мы уже - группа оккупационных войск в Германии. Нашему полку отвели место дислокации. Это было где-то недалеко от центра Берлина. Жили не в казармах, а по-городскому, в квартирах с семьями. Немцев никто не обижал. Наоборот, даже подкармливали.
Среди немцев быстро распространилась весть о том, что командующий 5-й Ударной армией генерал Берзарин Н. Э., приступив к обязанностям коменданта Берлина, направил свою деятельность не на создание лагерей смерти, а на восстановление разрушенных войной жизненно важных коммуникаций города, налаживание сферы обслуживания населения, снабжения города продовольствием.
Случилось несчастье. Генерал Берзарин погиб в автомобильной катастрофе. На его похороны собралось огромное количество берлинцев. Немцы - люди старшего поколения говорили, что за всю свою жизнь не видели более массовой похоронной процессии.
Около двух месяцев находился наш полк в Берлине. Затем поступила команда перебазироваться в город Эберсвальде. Я обратил внимание на одну особенность. Утром, когда началось построение для следования к новому месту дислокации, многих моих однополчан вышли провожать немецкие женщины, дети. Провожали советских оккупантов со слезами на глазах.
В Эберсвальде наш полк разместился в казармах, где раньше располагалась немецкая воинская часть. Но там мы пробыли недолго. Вскоре последовал новый приказ, и мы оказались в Цоссене. Этот небольшой город расположен примерно в тридцати километрах южнее Берлина и примечателен тем, что на его окраине размещался генеральный штаб сухопутных войск фашистской Германии. На территории военного городка генерального штаба и расположился наш полк.
Во второй половине августа меня вызвал начальник политотдела дивизии и объявил мне решение об отправке на учебу в Ленинград. Радость непередаваемая! Готов отбыть в любое место Советского Союза, лишь бы на родину, а тем более в Ленинград.
Из Цоссена в Берлин ехал грузовой автомашиной нашего полка. В Берлине явился по указанному адресу, где получил командировочное предписание для следования в Ленинград на учебу. Помимо меня туда направлялось еще четверо таких же, как я, молодых офицеров. Теперь нас пятеро. Добираться к месту назначения было не так просто. Началась демобилизация. Едущих в Союз было очень много. Мы, пятеро, устроились на грузовых автомашинах, которые везли на Родину молодых людей, наших граждан, принудительно угнанных оккупантами в Германию в качестве рабской рабочей силы.
Кратчайшим путем от Берлина через восточную Германию, а затем через всю Польшу, с запада на восток, двигались мы к границам Отечества. Проезжали столицу Польского государства Варшаву. Громадный, некогда красивый город, был весь в руинах. Фашистское руководство специально постарались. Но граждане уже трудились над его восстановлением.
И вот, наконец, польско-советская граница, белорусский город Брест. Нас приветствуют советские пограничники. Сколько радости, волнения испытывал каждый из нас, ступив на родную землю!
От Бреста до Москвы ехали эшелоном, который вез демобилизованных воинов. Только в Москве мы сели в нормальный пассажирский поезд. Правда, все вагоны были переполнены, и мы садились с трудом. Но нам было не до комфорта. Скорее бы попасть в Ленинград!
В Ленинград мы прибыли в первых числах сентября. В городе еще многое напоминало о 900-дневной блокаде. Жители, пережившие страшную трагедию, рассказывали эпизоды, которые даже нас, видавших виды фронтовиков, приводили в ужас. Но в целом ленинградцы гордились тем, что отстояли свой город. Даже приблизительные цифры жертв голодной блокады тогда не назывались. Горькая правда воспринималась нелегко. Но город залечивал раны. Жизнь все более нормализовывалась.
Учиться нам предстояло в военно-политическом училище им. Энгельса, которое размещалось на Васильевском острове, на Съездовской линии. При училище были созданы офицерские курсы культпросветработников. Для учебы на этих курсах нас и прислали. Мы по достоинству оценили эти курсы лишь после того, как начались занятия. Нам предстояло прослушать курс лекций по истории живописи, музыки, театра, кино. Параллельно шло ознакомление с коллекциями живописи Эрмитажа и Русского музея, с выдающимися музыкальными произведениями, которые в этот период исполнялись в филармонии, в театрах оперы и балета. Для чтения лекций привлекались лучшие культурные силы города, использовались богатейшие возможности Ленинграда.
Вскоре после начала занятий я заболел. Даже удивительно. Всю войну, несмотря на ее тяготы, никакая болезнь ко мне не приставала. А здесь, находясь в нормальных бытовых условиях, оказался на больничной койке. Заболел я малярией. Сперва лежал в лазарете училища, затем был перевезен в окружной госпиталь.
Пока я лечился, мой друг Скоков разыскал моего старшего брата Николая. Он перед самой войной окончил в Ленинграде зенитно-артиллерийское училище. Едва приехал в Краснодон в отпуск, как началась война. Сразу же возвратился в Ленинград, так как для дальнейшей службы был назначен в свое же училище. Вскоре училище было эвакуировано в Сибирь, где находилось до снятия блокады.
Брат, узнав о моем прибытии в Ленинград, сразу же навестил меня в госпитале. А когда я выписывался, приехал за мной на автомашине. Наша встреча была, конечно, радостной. Особенно для меня, вернувшегося с войны. Но впереди предстояла новая интересная встреча. Оказывается, в этом же училище, где служил брат Коля, учились мои друзья, участники краснодонской «Молодой гвардии» Георгий Арутюнянц и Анатолий Лопухов. В один из вечеров на квартире брата мы устроили встречу.
В следующем, 1946 году, в феврале, всем нам, слушателям, был предоставлен отпуск. Так хотелось домой, в Краснодон, где я не был более трех лет! Уходил из города 2-го января 1943 года, когда начались аресты. Столько событий за этот срок! И вот я снова в отчем доме.
Это был еще трудный послевоенный год. Во всем была бедность и нехватка. Всюду свежи раны, нанесенные войной. В день приезда долго беседовали с отцом. Он рассказывал о фашистских застенках, где ему трижды довелось побывать. По свежим следам отец видел результаты пыток, которым немцы подвергали молодогвардейцев и коммунистов-подпольщиков. Когда отца арестовали в третий раз, в камерах уже никого не было. Он понял, что всех расстреляли и что его ждет та же участь. Его спас случай.
В камеру, где находился отец, вошел пьяный полицейский. Они в те дни пыток и казней были постоянно пьяными. Понимали, мерзавцы, что помогают оккупантам мучить и расстреливать лучших представителей молодежи города. Вошедший в камеру полицейский, оказался нашим соседом. Он знал моего отца.
-  А ты чего здесь делаешь? - спросил полицай, едва ворочая языком.
-  В камерах убираю.
-  Я сейчас открою дверь и уматывай. Иначе и тебя уберут. Вот так случайно пьяный полицейский помог отцу выбраться на волю.
Нелегким было мое пребывание в Краснодоне. Все разговоры невольно возвращались к трагедии, к героической гибели моих друзей, товарищей по подполью. Всего ведь было расстреляно около ста человек.
Учеба в Ленинграде на офицерских курсах продолжалась полтора года. В марте 1947 года состоялся выпуск и назначение. К этому сроку в училище прибыли офицеры отдела кадров из политуправления Военно-морского флота. Меня на беседу вызвали первым и предложили перейти на службу в Военно-морской флот на любой из четырех флотов.
Служить в Военно-морском флоте, плавать на военных кораблях я мечтал еще с детства. И вот теперь такая возможность представилась. Я ее не упустил. Попросился на Черноморский флот. Попросил кадровиков вместе со мной на ЧФ назначить также и моего друга Ивана Сидоренко. Те рассмеялись такому нахальству, но просьбу уважили.
В середине марта 1947 года я вместе с моим другом лейтенантом Сидоренко прибыл в Севастополь. Поезд доставил нас ночью. До утра просидели в деревянном временном сооружении. Когда рассвело, вышли взглянуть на город. А города-то нет. Кругом руины.
В тот же день получили назначение. Иван Сидоренко был назначен на крейсер «Молотов», я - на однотипный крейсер «Ворошилов». Правда, меня уговорили снова вернуться на комсомольскую работу. Поэтому около года я был комсоргом крейсера. Здесь все же был назначен начальником клуба учебного корабля «Волга». Это как раз то, чему нас учили в Ленинграде.
В Севастополе мы быстро освоились. Город, некогда очень красивый, был сильно разрушен фашистами в период его блокады. Но жизнь пробивала себе дорогу. Было много мест, где можно было интересно и весело провести время. Жизнь моряка своеобразна. У нас, несемейных, местом проживания был корабль. На берег мы ходили в гости или в кино, на концерт в дом офицеров, на танцы. Все основное время отдавалось службе. Но это в том случае, если корабль в базе. Когда корабль в море, то, разумеется, никакого схода на берег быть не могло. В этом своеобразие, в этом основная трудность корабельной службы.
Два с половиной года службы на кораблях Черноморского флота были для меня впечатляющими. Прежде всего, потому, что были сильны и привлекательны флотские традиции. Я любил море. Оно привлекало меня и в шторм, и в тихую погоду. Необычная моральная атмосфера на корабле - коллективизм, взаимовыручка, удаль, подначка - тоже были по душе.
В конце 1947 года я приехал в Краснодон в отпуск. Теперь я был в морской форме, в звании старшего лейтенанта корабельной службы. На тот же срок приехал в отпуск с Тихоокеанского флота один из наших бывших подпольщиков, к тому времени летчик морской авиации лейтенант Юркин Радий Петрович. Разумеется, он тоже в морской форме. Вместе с ним мы и проводили отпуск.
Однажды мы узнали, что в поселке Первомайском родители наших погибших молодогвардейцев устроили поминки, пригласили на них священнослужителя. Радик Юркин и я, как только узнали об этом, направились в Первомайку. Священнослужителя мы уже не застали, а большинство собравшихся были еще на столом. Родители были благодарны за то, что в день пятой годовщины со времени гибели наших ребят мы оказались с ними на поминках.
В ходе беседы возникла идея о том, чтобы Радик и я за время отпуска навестили всех родителей погибших ребят. Мы пообещали и, начиная со следующего дня, стали посещать по две семьи ежедневно. Нелегкая это миссия. В каждом доме с нашим приходом - слезы, воспоминания. Потом угощение. И так ежедневно до конца отпуска.
Шел 1949 год. Однажды ко мне па корабль пришел Иван Сидорнеко. Он сказал, что подал документы для поступления в Военно-политическую академию и стал склонять меня к такому же решению. Я долго сопротивлялся, но все же согласился.
Наша попытка оказалась успешной. Первого сентября 1949 года мы с Иваном Сидоренко приступили к занятиям в Военно-политической академии в Москве. Для нас начиналась четырехлетняя столичная жизнь. Страна все еще залечивала раны, нанесенные войной, но жизнь постепенно улучшалась.
Как-то объявили о предстоящей встрече слушателей с писателем Шолоховым М.А. Учитывая популярность автора «Тихого Дона» в народе, интерес к предстоящей встрече был велик. Зрительный зал клуба академии был переполнен и не вмещал всех желающих. Но я все же попал на эту встречу. Все, о чем там говорилось, было интересно. Однако у меня особый интерес вызвал ответ Шолохова на вопрос слушателя академии:
-  Собираетесь ли вы, Михаил Александрович, в своих произведениях создать образ великого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина?
Зал затаил дыхание. Что же ответит писатель? Ведь встреча происходила при жизни Сталина, примерно за год до его смерти. Ответ был явно уклончивый. Шолохов говорил, что о таком человеке писать еще рано, что это очень ответственно и так далее. Внимательно слушая ответ Шолохова, я почему-то думал, что он не любит Сталина, не одобряет многое из его деятельности, поэтому писать о нем не хочет и никогда не напишет.
Мне шел двадцать восьмой год. Давно пора обзаводиться семьей, но я все оттягивал. В основном из-за трудностей материального порядка. Дело в том, что денежное содержание офицера было довольно скромным. Хотя профессия защитника Родины являлась весьма почетной. К тому же я ежемесячно высылал родителям примерно треть своего заработка. Но жизнь из-за этого не остановишь. Семью нужно создавать.
Однажды мой приятель Коля Борисов пригласил меня в гости к его знакомой девушке Тамаре Левитиной. Она ему нравилась, но он хотел знать мое суждение о ней. Это было в сентябре 1951 года, когда я учился на третьем курсе. Коля по телефону заранее договорился и предупредил, что будет не один. Жила Тамара рядом со станцией метро «Красносельская».
Мы предварительно зашли в магазин, на последние деньги купили вина и конфет. Затем заходим к Тамаре. Она была не одна. За столом сидела совсем еще юная, светловолосая, с косой, очень симпатичная девушка. Я подумал, что она здесь случайно и скоро уйдет. Но она не уходила. При знакомстве назвала себя:
-  Неля Пименова.
В ходе общей беседы я узнал, что ей уже не шестнадцать, как мне показалось, что она уже студентка третьего курса пединститута.
Когда расходились, я пошел Нелю провожать. При расставании условились о новой встрече. Подружились, а в следующем году, 3 августа  1952 года, поженились. Свадьбы у нас не было, и мы вскоре выехали в Краснодон. Там, у моих родителей, скромно отметили нашу женитьбу.
Следующий после женитьбы учебный год был для меня и Нели завершающим, выпускным. Жили мы у ее родителей недалеко от станции метро «Сокольники», в доме на Первой Боевской.
Отец Нели - Дмитрий Федорович Пименов, к тому времени полковник запаса, пенсионер. Нигде не работал, так как не позволяло здоровье. Мать Нели, Анна Григорьевна Пименова - русско-польско-украинского происхождения. В девичестве Квитницкая. Среди ее предков - известный в истории генерал Гурко, участник освобождения Болгарии от турецкого ига.
Родилась Неля в 1930 году в Киеве. Во время Великой Отечественной войны находилась с матерью в эвакуации в Оренбургской области. Отец был на фронте. После войны семья собралась в Киеве, а затем переехала в Москву. В 1944 году родился Владимир Пименов - младший брат Нели.
В том 1952 году мне пришлось снова побывать в Краснодоне. В октябре умер отец, и мне пришлось срочно вылетать на похороны. Сколько ему в жизни пришлось пережить! Особенно из-за меня. Доставил я своим родителям хлопот, но никогда - ни слова упрека. Понимали, что иначе я не мог.
В марте 1953 года умер Сталин. Это всколыхнуло всю страну. Я не знаю, видела ли когда-нибудь Москва подобных массовых шествий москвичей и специально приехавших в столицу из провинции граждан, как это было в те мартовские дни. Десятки тысяч людей колоннами двигались к центру для прощания с усопшим. Не все было предусмотрено в маршрутах движения колонн, и на Самотечной площади в давке погибло много людей. Неля тоже двигалась в колонне, но ее перед входом на площадь случайно вытолкнули, и она вернулась домой. Если бы не эта случайность, Неля погибла бы в этой давке.
Вся страна скорбела в связи со смертью человека, которого через некоторое время назовут тираном, повинным в гибели огромного количества людей. Я испытывал двоякое чувство. С одной стороны, вместе со всеми разделял скорбь. И это чувство было острым, так как пять месяцев назад похоронил отца. С другой стороны, я не мог не видеть, что этот человек стал тормозом в развитии страны. Я, наверное, был единственным слушателем военно-морского факультета академии, кто не ходил в Колонный зал Дома Союзов проститься с покойным.
В июле 1953 года, когда я сдавал экзамены, в Москве бывший соратник Сталина, главная фигура кровавых злодеяний Берия предпринял попытку захватить власть. Только позже, когда попытка была пресечена, мы узнали о той страшной опасности, которая угрожала нашему народу.
Учеба в академии окончена. Я получил назначение на Балтийский флот. Август 1953 года провели в Краснодоне, а в первых числах сентября поездом прибыли в Таллинн. Там нас встретила подруга Нели (вместе учились в институте). Она помогла нам снять комнату.
На следующий день я определился с назначением. Меня назначили заместителем командира эскадренного миноносца «Стойкий» по политчасти с местом базирования в Таллинне. Корабль сравнительно новый, постройки послевоенной. Я большую часть времени проводил на корабле. Приходил к Неле вечером, через день или два, если корабль находился в базе у причала. Реже удавалось покидать корабль, если он стоял на якоре на рейде. Ну, а если уходили в море, в другую базу, в океан, на другой флот? В таких случаях Неля уезжала в Москву.
Примерно через два месяца мой корабль уходит в Кронштадт для проведения доковых работ. Неля, конечно, уезжает к родителям в Москву.
В начале весны - у нас большое событие. 22 марта 1954 года родилась Машенька. Это произошло в Москве. Я в это время находился на своем корабле и узнал о рождении дочери из телеграммы. Когда Неля с Машенькой приехали в Таллинн, нам уже выделили комнату в центре города на улице Лембиту.
Отношения с эстонским населением были прохладными. Мы не знали эстонского языка, и это их задевало. То, что не знали мы, военные, простительно. Мы всюду временные люди. А вот граждане, прибывшие на постоянное место жительства, языка эстонского не знали и не пытались изучать.
В период моей службы в Таллинне в стране произошло политическое событие. По инициативе Хрущева Н.С, занимавшего пост 1-го секретаря ЦК КПСС, были приняты важные решения, осуждающие культ личности Сталина, его пагубные последствия. В обнародованных материалах о вредных последствиях культа личности Сталина я нашел объяснение многим вопросам, волновавшим меня много лет. Гуманная идея и не гуманные методы ее практического осуществления. Незаконные массовые репрессии по своим масштабам превосходили все наши догадки, предположения. Невольно возникал вопрос: во имя чего, ради каких целей это делалось? Во имя социализма? Но ведь всякому ясно, что подобные меры подрывают и компрометируют социализм.
Внутриполитическая обстановка в стране в определенной степени отразилась на боеготовности наших вооруженных сил. Чтобы выправить положение, министром обороны был назначен маршал Жуков, находившийся последние годы жизни Сталина в опале. Маршал Жуков начал свою деятельность с укрепления воинской дисциплины. С этой целью прибыл он и на наш Балтийский флот.
В Таллиннском доме офицеров состоялось совещание руководящего состава с участием министра обороны. Я тоже был на этом совещании, хотя имел воинское звание капитан-лейтенант,
Я ждал этой встречи с интересом. Ведь последние месяцы войны я участвовал в боевых действиях войск, которыми командовал маршал Жуков. Но тогда мы только чувствовали его железную волю, а видеть самого не приходилось. Теперь вот выпал случай. Правда, встреча была не из приятных. Маршал сурово расправлялся с теми командирами и политработниками, у которых, по докладам их начальников, с дисциплиной среди подчиненных было хуже. Коротко говоря, снижал в воинском звании или в должности тех офицеров, чьи фамилии называл командующий флотом.
В январе 1957 года я получил повышение по службе: был назначен заместителем командира крейсера «Свердлов» по политчасти. Корабль базировался на Балтийск, но в момент моего назначения находился на ремонте в Кронштадте. Проводив Нелю и Машеньку в Москву, я уехал в Кронштадт принимать новую должность. Корабль стоял у стенки морского завода и ремонтировался уже шестой месяц. Впереди предстояло столько же.
В конце июля, после завершения ремонтных работ, крейсер вошел в Неву и стал на бочки и якорь против Исаакиевского собора для участия в морском параде в честь Дня Военно-морского флота. На торжества в Ленинград прибыл Министр обороны СССР Маршал Советского Союза Жуков Г.К. За всю историю СССР это были самые пышные торжества в честь Дня ВМФ. Помимо кораблей Балтийского флота сюда прибыли крейсера Северного и Черноморского флотов. После празднования наш крейсер, не заходя в Кронштадт, прямым курсом направился в Балтийск к месту постоянного базирования.
Семья в Балтийск приезжала не часто, хотя жилье было предоставлено сразу. Дело в том, что корабль в своей базе бывал редко. То уходим на месяц в Лиепая для очистки подводной части корпуса, то на Северный флот, то в океан на учения. Часто уходили в море для выполнения учебно-боевых задач.
На флоте существует выражение: сошел на берег. Оно употребляется как в узком, так и в широком смысле. В узком - если моряк на какое-то время покинул корабль, и в широком - если он отплавал свое и перешел на береговую службу. Через два года службы на крейсере я сошел на берег в широком смысле - был назначен в Калининградское высшее военно-морское училище. Началась береговая служба. Первое время как-то не верилось, что каждый день после работы можно идти домой к семье. Правда, первое время мне приходилось к семье ездить поездом или автобусом из Калининграда в Балтийск, преодолевая 50 километров. Позже удалось получить квартиру в Калининграде и семья после этого со мной была постоянно.
Не успел я насладиться преимуществами береговой службы, как поступила команда готовиться к дальнему океанскому плаванию. К плаванию продолжительностью полгода. Вот вам и «сошел на берег»! В таком далеком и длительном плавании за время службы на кораблях мне бывать не приходилось.
В училище я был назначен на должность заместителя начальника штурманского факультета по политчасти. В этот период океанографическое экспедиционное парусное судно «Седов» готовилось к океанскому плаванию. Корабль являлся принадлежностью Военно-морского флота, ходил под Военно-морским флагом и в поход собирался в интересах океанографической экспедиции. Но было бы грешно не использовать этот поход для штурманской практики курсантов военно-морского училища.
Участвовать в походе было предназначено роте выпускного курса. Это около 70 курсантов моего факультета и пять офицеров, включая и меня.
В конце мая 1959 года Неля и Машенька уехали в Москву, а я вместе с командой от училища отправился в Балтийск, где стоял у причала парусник «Седов». Закончились последние приготовления. Выводим в море и ложимся на курс в направлении датских проливов. Ветер попутный, поэтому подняли паруса. Корабль под парусами! Красивое это зрелище. У него есть также дизельный двигатель. В безветренную погоду развивает ход до девяти узлов. Это примерно шестнадцать километров в час.
Миновали датские проливы, вышли в Северное море. Слева оставили Британские острова, и вышли в северную Атлантику. Начались работы океанографической экспедиции. Через определенные отрезки расстояния корабль останавливался и ложился в дрейф. В это время члены экспедиции производили замер глубин, температуры воды, ее солености и многое другое. Курсанты несли штурманскую вахту. Мы, офицеры, также были включены в график несения вахты вместе с курсантами. Курсантских групп было четыре, а офицеров - пятеро. Поэтому на вахту каждый из нас заступал всегда с другой группой.
Двигаясь на северо-запад, приблизились к югу Гренландии, затем повернули на девяносто градусов влево. С приближением к берегам Канады снова повернули на девяносто градусов влево и, не меняя курса, через океан направились к Гибралтарскому проливу. Шли то под парусами, то под дизелем. Когда шли под парусами, привлекали внимание проходящих судов. Некоторые из них меняли курс и приближались, чтобы сфотографировать.
Прошли Гибралтарский пролив и вошли в порт Гибралтар, принадлежащий Англии. Территория и население испанское, а владеет всем этим Англия. Там ее военно-морская база, крепость. В порту пробыли пять дней. Отдохнули, пополнили запасы воды и продовольствия и снова в океан. Продолжая движение, корабль спускался все южнее. Экспедиция продолжала свои исследования, а мы - свою штурманскую вахту. Становилось все теплее, все жарче. Обычной формой для всех были трусы и белый чехол на голове.
Однажды я не явился в кают-компанию на завтрак и обед, так как меня тошнило. Пришли проведать товарищи, в их числе - хирург из Военно-морской академии. Он осмотрел меня и сказал, что воспален аппендикс. Надо немедленно удалять. И тут же предложил следовать за ним в операционную. Так как мы все друг над другом подшучивали, я расценил его предложение прооперировать меня как розыгрыш, но принял игру. Меня уложили на операционный стол и стали готовить инструмент.
В операционной собрались все врачи: пять офицеров от Военно-морской академии и шестой  корабельный врач. Я лежу и думаю, что готовится крупномасштабный розыгрыш, но не выдаю своих подозрений. Даже когда стали делать обезболивающие уколы, я все еще принимал все эти действия за шутку. И поверил, что меня оперируют по-настоящему лишь тогда, когда живот был разрезан и я ощутил боль. Все обошлось как нельзя лучше. Мне удалось избежать обычных предоперационных переживаний.
Чем южнее мы спускались, тем обильнее животный мир. На ходу и во время стоянок мы наблюдали китов, стаи касаток, летающих рыбок. С большим интересом я наблюдал, как матросы поймали и втащили на палубу огромную акулу. А молодого осьминога я сам поймал. Но самое интересное было впереди. Планировался заход в африканский порт Конакри - столицу Гвинейской республики.
Чем ближе мы подходили к африканскому порту, тем больше было разговоров об африканской природе, о ее животном мире. Много спорили, есть и еще в Африке львы. Под впечатлением этих разговоров однажды ночью мне приснился сон, что будто бы лев просунул в иллюминатор спою голову в момент, когда я лежал на верхней койке. У меня мелькнула мысль, что надо бы ботинком запустить в эту гривастую морду, но с верхней полки не дотянуться. Тогда я решил зарычать на него по-львиному. И начал. Не знаю, как там у меня получалось на самом деле, но всех, кто спал в каютах этого борта, я своим рычанием разбудил. Первым на мой крик прибежал академик Шулейкнн. Он-то меня и разбудил. Я проснулся весь в холодном поту от страшного единоборства с африканским львом.
Долго потом в кают-компании надо мной подшучивали офицеры:
-  А ну, давай, зарычи по-львиному!
Много интересного мы увидели за семь дней стоянки в порту Конакри. Каждый день ходили по городу, а вечерами принимали в качестве гостей сотрудников посольств дружественных стран и их семьи.
Через неделю снова вышли в океан. Теперь мы держали курс к берегам Южной Америки, чтобы зайти в бразильский порт Ресифи. Пересекли экватор. В момент пересечения экватора устроили праздник Нептуна.
Неожиданно наши планы изменились. Было получено приказание возвратиться в Конакри, взять на борт 150 человек граждан Гвинейской республики и доставить их в Советский Союз для обучения в военных училищах. И вот мы снова в Конакри. Пять дней отдыха. Накануне выхода ночью, скрытно от посторонних глаз, приняли на борт и разместили 150 молодых африканцев.
На обратном пути исследования уже не проводились. Идем кратчайшим путем домой. Дважды попадали в сильнейший шторм, но все обошлось благополучно. В середине ноября мы возвратились в Балтийск.
Вскоре началось значительное сокращение Вооруженных Сил. Летом 1960 года было принято решение о сокращении и нашего Калининградского училища. В связи с этим я получил новое назначение. В ноябре 1960 года я прибыл к новому месту службы в Петродворец, в Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени А.С. Попова.
Через восемь месяцев в Петродворце получил квартиру. В конце августа 1961 года из Калининграда перевезли вещи. С Нелей вместе приводили квартиру в жилой вид. А Машенька пока была в Москве. Там она пошла в первый класс и училась все первое полугодие. Со второго полугодия продолжала учебу в первом классе уже в Петродворце.
В училище я работал заместителем начальника факультета по политчасти, затем работал на специальном факультете, где обучались иностранцы, затем перешел на преподавательскую работу.
Все эти годы жизни в Петродворце для меня ознаменовались активным участием в пропаганде традиций «Молодой гвардии». Конечно, я выступал перед молодежью не только в Москве и Ленинграде. Для встреч с молодежью я побывал во Владивостоке, Уссурийске, Хабаровске, Иркутске, Красноярске, Новосибирске, Кургане, Свердловске, Алма-Ате, Ташкенте, Чимкенте, Архангельске, Мурманске, Тбилиси, Ереване, Ростове, Харькове, Киеве, Белой Церкви, Минске, Кишиневе, Риге, Новгороде, Курске, Херсоне, Одессе и многих других городах. «Молодую гвардию» знают и в восточно-европейских странах. По приглашению молодежных организаций я побывал в Польше, Болгарии, Чехословакии.
Несмотря на то, что уже много лет моя служба проходила в военно-морском училище, от флота я не отрывался. Ежегодно я с курсантами выезжал на корабельную практику на один из трех флотов: Черноморский, Балтийский, Северный. Практика проходила то на крейсере или учебном корабле, то на противолодочных кораблях или на подводных лодках. В период практики на надводных кораблях обычно заходили в иностранный порт: в Польшу, Германию, Алжир, Болгарию.
В 1966 году я был на практике с курсантами 2-го курса на крейсере «Комсомолец». Ходили по Балтике, затем вошли в Балтийск, стали у причала к месту обычной стоянки крейсера «Свердлов», на котором я служил в 1957-1959 годах. Места знакомые. В Балтийском море меня ожидала скорбная весть. Из училища сообщили, что умерла моя мама. Это случилось 19 июня 1966 года. Я узнал об этом 21-го. Нужно было торопиться, чтобы успеть на похороны. Ехал поездом, летел самолетом, но в Краснодон прибыл своевременно.
На похороны мамы собрались четверо оставшихся в живых сыновей. Похоронили ее в общей могилке с папой. Поставили памятник. Неля с Машенькой на похороны приехать не смогли. В это время они находились в Болгарии.
Трудная была у мамы жизнь: война Гражданская, разруха и голод после нее, затем Великая Отечественная. Сколько несчастий на страну, на народ! В этих условиях мама смогла вырастить нас, уберечь от дурных увлечений.
Уходили из жизни не только люди старшего поколения. В 1973 году умер Георгий Арутюнянц - один из восьми переживших войну молодогвардейцев. Мать Жоры трижды оплакивала смерть сына. Первый раз это случилось вскоре после расправы над арестованными участниками Краснодонского подполья. Но спустя некоторое время Георгий объявился живой и невредимый. Затем Жора Арутюнянц попал на фронт, был серьезно ранен, но родителям по ошибке сообщили, что он погиб. И вот в 1973 году... Теперь уже, к сожалению, ошибки не было.
В следующем, 1974 году, нас с Машенькой постигло большое горе. 26 ноября умерла Неля. Это случилось не внезапно. Болезнь длилась около двух лет, и ее исход был предрешен. Но от этого не легче. Похоронили Нелю на местном кладбище в Петродворце.
В этот период Машенька работала в воинской части и одновременно училась на вечернем отделении института Культуры имени Крупской. Несмотря на тяжесть утраты, она и в эти скорбные дни не оставляла работу, не прерывала учебу.
В следующем, 1975 году, ушел из жизни еще один близкий мне человек. Скоропостижно скончался самый молодой наш бывший подпольщик Радик Юркий. Я в этот момент отдыхал в санатории «Аврора» в Хосте. Пока меня разыскивала телеграмма, время шло. Я прибыл в Краснодон в день похорон, но уже после того, как они состоялись.
В 1975 году были не только печали. Радостным событием была свадьба. Машенька вышла замуж. Ее мужем стал курсант Высшего инженерного училища морского флота Половьев Владимир Васильевич. А в следующем, 1976 году мы переехали на новую квартиру в Ленинград, на проспект Славы. Осенью у меня состоялась поездка на великую стройку - Байкало-Амурскую магистраль.
Радостным был 1978 год. 9 августа появилась на свет Нелличка. Она росла общительной, веселой, разговорчивой девочкой. Всех наших гостей покоряла своим обаянием. Ко мне на квартиру часто приходили целыми делегациями школьники, приезжавшие в Ленинград из разных мест. Им просто хотелось встретиться со мной - участником Краснодонского подполья. Непременным участником таких встреч бывала Нелличка. Она каждого из гостей встречала у входной двери, пожимала им руки, говорили каждому что-нибудь приятное. После каждого такого посещения шел поток писем в наш адрес. Главной темой в них была уже не «Молодая гвардия», а Нелличка.
Шел 1982 год. Мы, 5 или 6 ветеранов крейсера «Свердлов», собрались на квартире у Кораблева Антона отпраздновать очередную годовщину Октябрьской революции. Рядом со мной сидел бывший начальник медицинской службы крейсера Евгений Попов, к тому времени уже полковник медицинской службы, занимавшийся научной деятельностью в Военно-медицинской академии. Разговорились. Спрашиваю Попова:
-  Над какой проблемой работаете, если не секрет?
-  О, проблема у нас интересная. Продление жизни, долголетие.
-  А к продлению жизни Брежнева вы, случайно, не имеете отношение?
-  Как же, самое прямое. Он принимает наш препарат.
-   Ну, а сколько же, по вашим прогнозам, он проживет?
-  Лет десять - двенадцать.
Я про себя ахнул, ибо считал, что пока жив Брежнев, обновление не начнется. Коррупция, поразившая руководящие верхи, еще более разрастется. Через 10-12 лет будет уже поздно что-либо предпринимать. Жуликов, преступных элементов будет больше, чем честных и порядочных.
Прогноз военных медиков не оправдался. Через неделю после нашего с Поповым разговора Брежнев скончался. Открылся шанс для обновления в обществе.
В 1983 году мне предложили однокомнатную квартиру в Петродворце. Я долго колебался, но потом согласился. Пора молодым жить самостоятельно. Да и мне тяжело каждый день ездить на службу из Ленинграда в Петродворец. В июне 1983 года я поселился на улице Володарского, 21.
Я по-прежнему, помимо служебной деятельности, много занимался общественными делами. «Молодая гвардия» своим примером продолжала служить делу воспитания патриотизма.
В 1980 году умерла Анна Григорьевна. В молодости жизнерадостный человек, оптимист, энергичная общественница. Болезнь, уход из жизни дочери Нели сразили ее.
Через несколько лет совсем молодым умер брат Нели Володя Пименов. Это случилось в 1983 году, в возрасте 39 лет. Очень обаятельный человек. Любил приезжать к нам в Ленинград. Мы все с удовольствием оказывали ему гостеприимство.
Остался совсем один отец Нели Дмитрий Федорович Пименов - дедушка Машеньки. Трудно представить, как тяжело было ему хоронить вначале дочь, затем жену, а после этого и сына. Но он держался. Несмотря на преклонный возраст, сам себе готовил пищу, стирал белье, поддерживал в комнате порядок. В 1986 году Дмитрия Федоровича не стало.
В 1987 году я был уволен в отставку. Нелегок этот период. Но когда-то должен был он произойти. Я давно переслужил все сроки. Ведь к моменту отставки мне исполнилось 63 года. Но работать остался в училище.

КОНЕЦ

_______________________________________________________________________________ ___
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2012