Для патриотизма важны не только воинские подвиги, но и подвиги духа

 

В жизни у каждого не раз бывает, когда разум оказывается на перепутье: выбрать ли действие или вопреки совести покорно созерцать, пойти тернистой тропой к правде или просторной дорогой ко лжи, в открытую вступиться за чью-то честь, святую истину и справедливость или бесцеремонно примкнуть к обширному стану льстивых холопов и двуликих угодников? В такие минуты со мной душа моя уносится в прошлое, в то погибельное время, когда платой за такой выбор были не просто достаток или нужда, покой или тревога, а сама жизнь или смерть.
В ту пору десятилетним мальчишкой жил я в среде краснодонских подпольщиков. Кого-то из них знал близко, о ком-то слышал тогда, кого-то узнал и понял потом по рассказам их родителей, друзей и знакомых, по дневникам и запискам.
Тогда и моя сестра Нина и ее друзья казались мне самыми обыкновенными. Впоследствии на фоне жизненных событий они стали ярче, значительние и слились в единый образ - молодогвардейцы. Не вымышленный и сверхъестественный, в ореоле домыслов и всяких соображений, а образ реальный, конкретный, человечий.
Им было по восемнадцать. Старшими для меня они остаются и доныне,
О краснодонцах - подпольщиках сказано немало. Но обязанность очевидца, особенно очевидца из последнего поколения свидетелей, заставила писать - возможно, и мой рассказ что-то добавит к известному.

Велика связующая сила совместного пути,
если вас всегда волнует чувство,
могущее быть выраженным всего лишь двумя словами:
"А помнишь?.." Это даже не воспоминание.
Это вечный свет молодости, зов в дальнейший путь, в будущее.
А. Фадеев, «Молодая гвардия», гл. 37

Грузная, в залатанной кофте, в брезентовых чувяках, - такие с подошвой из кусков автомобильных покрышек в военные годы носили и старый и малый, - Анна Дмитриевна робко вошла в дом, точно пришла к покойнику, печальным взором обвела голую комнату, сочувственно покачала головой.
- Как разоренное гнездо, - унылым голосом откликнулась бабушка, - Жизнь нескладная пошла. Все из рук валится... А Наташка в работу погрузилась... Такая, видно, наша планида.
- Понимаю, понимаю. Горе очень большое... - Учительница присела к столу, раскрыла самодельную тетрадку, уставилась на туалетный столик.
Он один в зале выглядел по-прежнему: на стене зеркало, в резной деревянной оправе, под зеркалом - две высокие стеклянные вазы с пучочками ковыля, собранными Ниной, и, привезенная ею из Мариуполя картонная шкатулка, вся оклеенная ракушками. Анна Дмитриевна поежилась, перевела взгляд на бабушку:
- Я чего, Евдокия Алексеевна, зашла? Хочу о наших ребятах книгу написать.
- Нынче многие пишут. Вон учитель Яков Филиппович тоже затеял. Намедни с фронта пришел. Первомайцев с мальства знает. И меня тянул за язык. А я что расскажу? Голова кругом идет... Вот письма Нине. Ее уж давно нет, а они все идут.
Пока учительница читала, бабушка задумалась и механически гребла пальцами по столу, как обычно перебирала она крупу или зерна, шевелила губами, словно продолжала разговор.
Анна Дмитриевне вытерла глаза за стеклами очков, вздохнула:
- Много я их перечитала. За душу берут.
- На моем веку, Митриевна, всякое бывало. Но такое - уму непостижимо. Кабы ране сказали - убей меня, не поверила бы. Наперед не угадаешь, кому по ком плакать. Да изверги и нам могилу уготовили. Хотели с корном вырубить. Не успели.
- Об этом надо все написать. Все что пережили.
- Чего расписывать-то? Так ясно: прошлого не воротишь, а нынешняя жизнь, что пашня на косогоре. Пахали, пахали, чтоб урожай был, а пошел ливень и все размыл. Сызнова надо пахать. Плодючий слой наново дожидаться... За это время много воды утечет.
- Это верно. Но людям надо хлеб выращивать и после таких ливней.
- Э-э! Жизнь она сама свое сделает. Глянь вон акация! Всю антихристы изуродовали. А живет! Потому как корни живы. Так, поди, и люди. Какие корни у них…
У веранды стояла ветвистая акация. Гитлеровцы, маскируясь, ободрали на ней кору бортами автомашин, обтесали ствол боками бронетранспортеров. И она засохла. А летом от материнского ствола, у самого корня взметнулся
нежный зеленый побег.
- Земля, дерево, корни… Очень метко, Евдокия Алексеевна, - учительница, записала что-то в тетрадь. - Расскажите, как жили раньше, как росла внучка. И потом что было... Пока память свежая.
- Ан нет, Митревна! Нет! - бабушка сникла, сцепила руки, облокотилась на стол. - Все быльем поросло. Вот и весь мой сказ. И загодя прошу, Митревна: встретишь Наташку - не расспрашивай, не домогайся. Тяжко ей. Своими глазами дите истерзанное видела. Да акромя дочки одиннадцати душ родственников лишилась.
- А у Фадеева были?
- Приглашал. Наташка наотрез отказалась, Ажноль в живой -то ране копаться?
Многие родители молодогвардейцев, охваченные горем, скованные нуждой и лишениями военной жизни, не воспринимали подвигом поступки своих детей. И надоедливую Анну Дмитриевну они встречали слезами, молчаливым укором, а то и отмашками. Учительница искала своих прежних учеников, близких друзей погибших подпольщиков, надеялась списаться с ними. Вскоре ответил Борис Клыго:
"Здравствуйте, Анна Дмитриевна!
Получил сегодня Ваше письмо, которое горем и болью легло мне на душу. Многое из того, что сообщаете Вы, я уже знаю, но большая часть явилась новостью.
У меня очень мало времени - мы проходим последнюю подготовку к бою, и я смогу только дать Вам ответ на письмо. Может быть, позже я смогу удовлетворить Вашу просьбу, потому что то, что Вы просите меня сделать, мне страшно хочется сделать, т.к. это и Ваша просьба - для меня самое дорогое, самое неотложное. Она воодушевляет меня.
Но Вы еще, видимо, не знаете, какое изменение произошло в моей службе. Я и все мои товарищи проходим последнюю подготовку перед боем. Мы - танкодесантники. Перед нами много трудностей и опасности. Сейчас почти нет свободного времени, и, чтобы сосредоточиться, спокойно подумать, слишком мало сейчас подходящих условий.
Я, конечно, помогу Вам, мажет быть, еще раньше, чем думаю, но многое будет зависеть не от меня.
Мне перед боем получить Ваше дорогое письмо, узнать, хотя и печальную судьбу моих друзой очень дорого. Если все будет благополучно, мы развернем большую, плодотворную переписку с Вами.
Я никогда не думал, что у меня уже нет стольких друзей - Краснянского, Клюзова, Третьякевича. О Минаевой Нине и о всех молодогвардейцах я много читал в газетах и письмах от родных. Так грустно об этом думать.
Ну, я заканчиваю. Уже темно, а в лесу света нет. Завтра утром, я узнал, мы выступаем. Когда Вы получите это письмо, это уже не будет тайной.
Итак, до свиданья! До свиданья после боя. Если будем живы, мы еще о многом поговорим.
Да! Поздравляю Вас с наступающим великим праздником 7 ноября, под сенью знамен которого, благословляющих нас, мы идем в бой! Привет всем и моим родным.
Я им больше не успею написать, а это письмо будет самым последним от меня, т.е. самым свежим.
Примите мой искреннейший дружеский привет.
Ваш воспитанник, гвардии младший сержант Клыго Б.Г.

I.II.43 г. Полевая почта № 07289»
.

Добросердечный и обаятельный, скромный, большой любитель театра, шутник, немного художник, чуть-чуть поэт, он был душой своих одноклассников. Ох, как много он мог рассказать о них! Но это его письмо стало последним.
Удрученная Анна Дмитриевна решала отказаться от неудачной затеи писать книгу. Но чем дальше, тем чаще вспоминались ей будничные события школьной жизни, а из них отчетливо проступали истоки душевной силы у обычных, порой совсем незаметных мальчишек и девчонок. Она настойчиво собирала материалы и в списке своих учеников - первых выпускников школы № 4 и тех, кому война не дала ее закончить, - делала пометки:
- Иван Виткалов - геройски погиб на фронте; а еще в сорок первом при прорыве кольца немцев под Харьковом радист танка Виткалов заменил убитого водителя и раздавил огневые точки врага, за что был награжден орденом Красного знамени.
- Юрии Виценовский, Михаил Григорьев - члены "Молодой гвардии", казнены 31 января 1943 года.
- Леонид Дадышев - член "Молодой гвардии", казнен 15 января 1943 года.
- Вениамин Жданов - погиб на фронте. О его подвиге газета «Комсомольская правда» писала; "Старший лейтенант Вениамин Жданов вел свое звено на выполнение боевой задачи. Бом был неравным. Противник в несколько раз превосходил силами наших. Машина Жданова загорелась. Стоял острый вопрос: использует ли командир парашют? Мгновение, и машина Жданова ринулась вниз, направляемая на склад горючего… Клубы черного дыма, поднявшиеся и окутавшие все окружающее, заставили противника остановить свои действия и дать возможность нашим самолетам скрыться».
- Нина Иванцова - член "Молодой гвардии", комсорг 8-го батальона связи 1-го гвардейского стрелкового корпуса 2-й гвардейской армии 4-го Украинского фронта.
- Ольга Иванцова - член «Молодой гвардии», комсомольский
работник.
- Борис Клыго, Александр Клюзов - геройски погибли на фронте.
- Анатолий Ковалев - член «Молодой гвардии, 31 января 1943 года бежал из-под расстрела, пропал без вести.
- Клавдия Ковалева - член "Молодой гвардии", казнена 16 января 1943 года.
- Александр Краснянский - погиб на фронте.
- Виктор Лукьянченко - член "Молодой гвардии", казнен 31 января 1943 года.
- Нина Минаева - член "Молодой гвардии", казнена 16 января 1943 года.
- Анатолий Орлов, Владимир Осьмухин, Виктор Третьякевич - члены "Молодой гвардии", казнены 15 января 1943 года.
- Сергей Тюленин - член «Молодой гвардии», казнен 31 января 1943 года.
- Любовь Шевцова - член "Молодой гвардии», казнена 9 февраля 1943 года...
Через много лет, в 1961 году Анне Дмитриевне Колотович удалось издать небольшим тиражем свою книгу «Дорогие мои краснодонцы».  Написали свои воспоминания Е.Н.Кошевая, З.Т. Главан, К.М.Иванцов, Л.В.Попова. И, несмотря на большую давность той суровой поры, не убывает интерес к истории «Молодой гвардии», интерес к познанию облика того героического поколения, которое ярко и талантливо изобразил А.Фадеев - люди пишут родственникам молодогвардейцев, учителям, в краснодонский музей. Пишут отовсюду - все хотят знать о героях больше, чем знают. Вот только малая часть того, что написали мне.
"Наша пионерская дружина носит имя бессмертной «Молодой гвардии". Уже десять лет мы по крупицам собираем материалы о молодогвардейцах. Три раза ездили в Краснодон. Познакомились и подружились с 22 семьями молодогвардейцев. А теперь рассказываем всем учащимся, которые приезжают к нам из района и области. Большой интерес наш музей вызывает и у взрослых...
Как взволнованы ребята, когда они рассматривают личные вещи Вити Третьякевича, Тоси Иванихиной, Тони Дьяченко, Лиды Андросовой, Вани Земнухова! В их взгляде и тревожная грусть о. погибших, и молчаливая клятва на верность молодогвардейцам.
Мы свято храним память и о Вашей Нине. Чтобы больше рассказывать о ней, пришлите свои воспоминания и ее личные вещи, если они сохранились.
Члены штаба музея "Молодая гвардия" средней школы № 12 Звездного городка".
"…Наша школа открыта совсем недавно. Но уже каждый пионерский отряд носит имя молодогвардейца. В дни рождения наших любимых героев мы проводим торжественные вечера, где читаем книги о них, рассказываем все, что знаем, минутой молчания чтим их память. Мы очень гордимся Вашей сестрой. Ее жизнь служит для нас примером, и память о ней сохраним навсегда.
Пионерский отряд имени Нины Минаевой и члены совета музея «Молодая гвардия», город Сердобск Пензенской области".
"...В нашем классе две молодогвардейские парты. За ними сидят лучшие ученики класса.
Пионеры отряда имени Нины Минаевой средней школы № 19 города Новосибирска".
«...Мы оформили стенд о нашей землячке Нине. Сейчас готовим демонстрационный столик, где разместим все, что отдала Ваша мама. Передайте ей - милой маме нашей Ниночки Минаевой, - большое спасибо. И пусть не переживает, что забыла она подать сахар к чаю. Все было очень хорошо: и встреча, и беседа на скамейке под акацией, где любила сидеть Нина, и вкусный с вареньем чай, и ароматное масло, и мягкие булочки.
Летом наметили побывать в тех местах, где родилась Нина, где жил и боролся ее дедушка.
Мы скоро заканчиваем школу. И для работы в музее готовим себе смену из пионеров 5 и 6 классов. По материалам о Нине уже подготовили очень активных ребят.
Члены штаба музея "Боевая слава" школы № 37 города Орла".
"...Этим летом мы побывали на родине героев - в города Краснодоне, встречались с родителями, с людьми, знавшими молодогвардейцев. Краснодонский музей зачислил наш музей своим филиалом. За три недели с начала учебного года мы провели 15 экскурсий, у нас побывало более 500 человек...
Члены совета музея "Молодая гвардия" школы № 8 город Томск".
Помнится, в 1946 году в нашу Первомайскую школу приехали гости - первая делегация московских школьников. И с той поры неразрывна связь учеников школы № 312 города Москва с Краснодоном.
Со всех уголков земли люди приезжают в Краснодон. Приезжают поучиться мужеству, обрести новые силы. Приезжаю и я. С волнением подхожу к братской могиле... И как прежде, как всякий раз вижу: над чернокаменной могилой, всегда ухоженной и прибранной, склонили свои ветви широкие акации. Они все в цвету, рясном и ароматном, сотни гроздьев, тысячи цветков. Цветы, словно белые пчелы роем облепили разлапистые ветки, собирают нектар... И я вспоминаю ту, что у нашего дома, ту, что сменила погибшую и теперь цветущая. С виду она еще слабая, нежная, хрупкая, а попробуй сломать - голыми руками не возьмешь! И всегда она одинакова; в благодатное лето и в засуху. Потому что корни у нее прежние, глубоко разрослись в земле.
Я иду по городу и такие же акации вижу повсюду: в новых скверах, вдоль новых улиц, в просторных дворах. И везде слышу: "Здесь она родилась... Отсюда он пошел в школу... Тут они вступили в комсомол... Этот парк посадили они. В нем любили гулять... Здесь стояла та черная биржа... На этих домах они вешали флаги, клеили листовки… По этой дороге везли их на казнь…»
С тревожным чувством я направляюсь к шахте № 5. Подхожу к шурфу. К террикону - свидетелю. Он помнит, как оборвали песню, как шурф стонал, как плакал Краснодон. Да, он помнит. Громада террикона вся в красно-бурых пятнах, точно впитала кровь погибших здесь. Дождевые потоки избороздили его. Но это - не борозды, это - морщины страдалиц - матерой. Я замечаю: молодые акации в новом сквере у шахты дружно тянутся вверх, а старый террикон с каждым годом становится ниже - нескончаемый людской поток уносит его по пылинкам. И я уношу. Так по пылинкам собирается прошлое, образуются глыбы истории… А может быть, то - не пылинки, а зерна? Они прорастают, дают всходы. Всходы новых героев.

Этот мир казался когда-то таким обыденным, заурядным, даже скучным.
И вдруг он встал перед ними такой неповторимо чудесный, вольный,
полный откровенных, прямых и чистыхотношений между теми, кто учил и кто учился.
                                                                                         А. Фадеев, Молодая гвардия, гл.19

В тот вечер 20 июня сорок первого года у них было странное душевное состояние: их привычная школа  пылала ослепительным отблеском заката и на бугристом краю Пятого, возвышаясь над серыми волнами крыш, она виделась,  как белый   корабль; как-то сразу, неожиданно общение учителей со вчерашними школьниками стало как с равными и это новое в отношениях, еще не понятая взрослость смущала их, сковывала, делала неловкими и неуклюжими. Завершилась долгая и большая работа, а вместо радости - грусть и тоска: жаль расставаться с беззаботной юностью, с друзьями, с учителями.
Взволнованно зазвучала прощальная речь директора школы и увела в раздумья,
- Наша школа будет гордиться вами, первыми выпускниками... Большого вам счастья на новой дороге!..
Много раз мечтали о ней, а тут расплылась, затуманилась…                           
Напутствия учителей, родителей,  гостей из районо и угольного треста не отвлекали от нахлынувших мечтаний.
Но вот закончилась торжественная часть и девушки: заволновались: все ли хорошо сделали? Ведь приготовили все самостоятельно. Даже мороженое!
Стали приглашать гостей за праздничный стол. Сами садились последними, кто с кем хотел.
Рая Безбожная, непоседливая зачинщица всяких шалостей, без смущения взяла Александра Краснянского под руку и потянула подальше от учителей, где уселась уже примелькавшаяся парочка - хорошенькая, верткая Тамара Пырч и крупный, плечистый увалень Петенька Волков.
Нина Минаева села рядом с преподавателем истории Ильей Моисеевичем Миловым и, видно, не случайно оказалась напротив Бориса Клыго, который угодливо потчевал Зинаиду Беляеву. Та капризничала, морщила нос.
После того, как Борис признался Нине, что не равнодушен к новенькой соученице Зине Беляевой, дружба у них разладилась. 
Нина глубоко в душе прятала свои переживания, стараясь казаться равнодушной.  Но задушевная подруга Нины Шура Тесленко, пышная и во всем степенная, с радостью подмечала, что старания Бориса не находят взаимности со стороны новенькой, и не раз убеждала Нину, что башковитому, компанейскому Борису скоро наскучит жеманная Зинаида.
Теперь Нина сочувственно улыбнулась Борису и с веселыми прибаутками принялась угощать соседей - учителя и Шуру.
Маленькая, юркая Нина Иванцова кинулась рассаживать между других девушек скучившихся в одном месте диковатых и неловких от смущения Александра Клюзова, Ваню Виткалова, Леню Мороза и, признанного в классе великим шутником, Вениамина Жданова.
Анна Дмитриевна с важным видом уселась посреди безмолвных, с ледяными лицами отличниц Нади и Раи Стасюк, прозванных "Созвездием Селедок", строго смотрела на суету озабоченных воспитанников и, кажется, думала:
"Не так сели - озорники далеко от глаз!" Ее подмывало привычное желание рассадить учеников в лучшем порядке, но, наверное, вспомнила, что это прощальный вечер, скупо улыбнулась и сдержалась от замечаний.
Пока произносились тосты и поздравления, Анна Дмитриевна внимательно посматривала на каждого: взрослые... совсем взрослые... самостоятельные. Ей вспомнилось комсомольское собрание, на котором принимали в комсомол Александра Краснянского и Петра Волкова.
Нина Минаева тогда первой выступила, честно сказала, что Краснянский несерьезно относятся к учебе, груб, неуравновешен. "Однако мы не должны оттолкнуть его. Наш долг помочь Краснянскому  исправиться", - твердо сказала она. Долго шумели, не соглашались с Ниной. А она горячо, настойчиво доказывала: принять его в комсомол нужно. И приняли.
А Пете Волкову отказали. Он в Краснодон приехал недавно и его в школе знали плохо. Комсорг Виктор Третьякевич объяснил: пройдет время, и заявление Волкова снова рассмотрят. Потом забеспокоилась Анна Дмитриевна; как дальше сложатся отношения в классе? Поймет ли Краснянский критику, а Волков - отказ? И она с подопечного класса глаз не спускала. А вскоре убедилась: ребята стали дружнее, и смело говорили друг другу правду… Да, класс был на правильном пути.
Размышления учительницы прервал звонкий голос Ильи Моисеевича. Воцарилась тишина, как на его уроках истории.
-Друзья! Предлагаю тост! За то, чтобы в жизни каждого сбылось главное желание: чтоб каждый по душе нашел себе место в жизни!
Илье Моисеевичу зааплодировали. Благодарно раскланиваясь, сияя улыбкой на молодом красивом лице, он сел, наклонился к Нине, спросил, кем она решила стать.
"Врачом", - ответила та. Год, дескать, доработает, маме поможет, потом - в мединститут. Учитель удивленно посмотрел не нее.
- А как же с театром?
- Я, Илья Моисеевич, в детстве хотела врачом стать.  И теперь убеждаюсь: как врач больше принесу пользы. А любовь к театру не пройдет, даже поможет в работе.
Нина оперлась пальцами о край стола и легко, без усилий изогнула их: с внешней стороной ладони вышел прямой угол. По ее мнению такие руки - музыкальные. И это хорошо для врача. Кроме того, позапрошлым летом, будучи в гостях у дедушки в Орловской области, она познакомилась с фельдшером лесничества Василием Ивановичем Кузовковым. Он большой авторитет в тех местах - народный профессор, лечит травами и ласковым словом, чуть ли не мертвых поднимает с постели. А Нину уверил в ее врачебных способностях и даже обещал передать секреты народной медицины.
Илья Моисеевич похвалил Нину за умение убеждать, - это он подметил еще при ее работе с пионерами, - пожелал упорства и настойчивости в достижении цели.
- Спасибо, Илья Моисеевич! И вы оставайтесь всегда  таким, каким мы вас любим. Вашу справедливость, ваши интересные уроки я буду очень долго помнить.
Учитель привстал, подал руку Нине. А она неловко пожала ее и вся вспыхнула смущенным румянцем.
Звучный голос баяна встряхнул, раззадорил девушек, повлек в соседний класс, подготовленный для танцев, закружил пары. Нина Иванцова потащила Леню Мороза за руку, а он упирался, застенчиво оглядывался на ребят. Всегда важный Саша Клюзов одобрительно кивнул Леониду, шутливо поклонился  Шуре Краснянскому, и они ловко закружились в гуще танцующих.
Временами по залу прокатывался дружный хохот - вспоминали забавные случаи из школьной  жизни. Борис Клыго подсел к учительнице Анне Алексеевне, "вечной студентке", - прозванной так за короткие, не по возрасту, платья с оборками и рюшками, - и они живо беседовали, без обиды вспоминали стычку на уроке.
В тот раз учительница, рассказывая новый материал, уткнулась в конспект, и ученики размагнитились - каждый занялся своим делом, кто-то даже мурлыкал  песню.
"Там, на задних  партах! Вы что, в театре?" - сделала учительница замечание. Все стихли, а Борис повернулся к Рае Безбожной и стал что-то доказывать. "Клыго! Вы не в театре. Сядьте как надо! Или оставьте класс!" Борис вскочил, зарделся, "А разве в театре можно вести себя как зря? Нужно подбирать выражения!" - бросил в гневе Борис и вышел из класса. Анна Алексеевна не подумала, что грубо прикасается к самому сокровенному чувству Бориса - в школе все знали о его влюблённости в театр, даже дали почётное прозвище "Горе-Качалов".
"Театр - это самое светлое, что только можно найти в моих чувствах", - писал Борис в новогоднем  послании Нине Минаевой и сокрушался, что из-за отсутствия на новогоднем вечере, он не услышит монолог Чацкого в ее исполнении. А когда та была в доме отдыха в Мариуполе, он писал ей, что много думает о постановке пьесы "Предложение", и сожалел, что не удастся им достать нужных костюмов и декорации.
Раскрасневшаяся, сиявшая Зинаида Вырикова вдруг ни с того, ни с сего громко затарахтела на местном наречии о казачьих манерах. Подзадоренная одобрительной улыбкой классного руководителя она повернулась к ней, прижала правую руку к сердцу и с поклоном зачастила:
- Приходи куме, приходи, родная! Я тебе и подлижан дам и вышничку насыпю. - Ее звонкий смех покатился по притихшему залу.
Анна Дмитриевна, недовольно поджав губы, метнула на Зинаиду строгий взгляд и та осеклась.
Пока баянист отдыхал, затеяли игру в жмурки. Глаза завязали Нине Минаевой. Но она не бросилась ловить. Вытянула вперед руку, изогнула большой палец, как ружейный курок, и задергала им. Все засмеялись. Нина быстро сориентировалась и в два прыжка оказалась возле Волкова, крепко вцепилась в него, А он-то почти на две головы выше ее. Загоготал басом.
-Надо же! Не смог увернуться. - И безропотно наклонил голову, чтобы ему завязали глаза.
Так и раньше играли часто. И каждый раз Нина использовала хитрые приемы - какой-нибудь выходкой смешила ребят и потом ловко кого-то хватала.
Снова танцевали, садились за стол, пели, шутили. И все больше понимали, что безвозвратно ушла, вернее, умчалась кипучая школьная жизнь с волнениями от позора за невыученный урок, с тревогами  от контрольных работ, от экзаменов, с таинственными переглядками на уроках, вначале пугливыми, робкими, потом настойчивыми, искрометными, радующими надеждой на встречу, на взаимность и любовь.
И когда пришла пора расходиться, прощаться с учителями, то долго не могли расстаться - вспомнилось и нахлынуло недосказанное, настежь распахнулись души, возбужденные грустью и радостью, и полились откровенные признания, клятвенные обещания помнить, дружить и откликаться...
На  второй день скова собрались в школе. Получили аттестаты. Сфотографировались. Кто-то предложил пойти на речку.
- А может в кино? Сегодня в летнем «Большой вальс», а в клубе Горького «Приятели». О десятиклассниках.
- На речку! На речку! - зашумела ватага и, как рой, заклубилась по ухабистым улочкам и переулкам, затененным пышными акациями.
Так и раньше гурьбой ходили на Бездонку, на самое опасное место - здесь Каменка когда-то изменила русло и затопила шахту.
Совсем недавно после случая на Бездонке Вениамин Жданов стал знаменитостью школы, спасая тонущего парнишку. Вениамин попал в водоворот, мальчика выхватил, толкнул его подоспевшему на помощь Саше Краснянскому, а сам чуть было не утонул. Правда, гибкий, пружинистый Вениамин был знаменит и своими шутками: то заявлялся в школу в майке и с галстуком на шее, то с большой луковицей на веревке, как с карманными часами.
По дороге на речку девушки предложили зайти домой к Нине Минаевой, чтобы всем вместе про вазу рассказать - так, может, мама не будет ругаться.
Вазы для украшения стола Нина принесла из дома, а когда их мыла, у одной выщербила край.
- Ой, девочки, не только о вазе надо говорить, - махнула рукой Нина. - Я на вечере платье порвала. А сегодня пуговицы на рукаве расколола. Представляете? Когда платье зашивала, слышу, мама идет. Я бросила платье в сундук, рукав под крышку попал. Пуговиц как не бывало.
Девушки знали, с каким трудом копились деньги на это праздничное платье. Знали, что пуговицы желтые, как янтарь, мама взяла на время у какой-то своей знакомой. Подругам до слез стало жалко Нину, и они настаивали.
- Нет, нет! Спасибо девочки за участие. Сама все скажу...
А на следующий день, услышав из репродукторов набатные слова наркома иностранных дел В.Н.Молотова о вероломном нападении германских войск, выпускники снова сбежались в школу. Одни, растерянные, молчали, другие твердо заявляли, что немедленно уйдут добровольцами на фронт, третьи яростно доказывали, что наша Армия сильная, и врагу не гулять по республикам нашим. Так и решили: война ненадолго, в крайнем случае, до осени. Не больше!
- Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами! - как клятву повторяли они слова из Заявления Советского правительства...
Встревоженный город продолжал жить мирной, будничной жизнью. Над копрами алели электрические звезды, извещая об ударной работе шахтеров. На терриконах ритмично, через короткие промежутки ухало и шуршало - скатывалась порода. Паровозы, пыхтя и буксуя, тащили составы с глянцевитым, сверкавшим, как жар, кусковатым углем.
Пройдет немного дней и большинство ребят из этого первого школьного выпуска окажутся на фронте. Учитель Илья Моисеевич Милов уедет к родственникам в Одессу и где-то по дороге сгинет.

 

Необыкновенно тихо было и в городеи во всей степи вокруг.
Ждали, что в город вот-вот войдут немцы, - немцы не приходили.
А.Фадеев  «Молодая гвардия» гл. 16

Кипучий, неспокойные поток беженцев неожиданно оборвался, точно его где-то перекрыли плотиной, и внезапная тишина гнетом неизвестности опустилась на город. Близко к полудню в той стороне, откуда ждали вражеское войско, ухнул взрыв. Немцы!.. Но не успела утвердиться эта догадка, как под ногами вздрогнула земля, оглушительно грохнули взрывы, и в тот же миг шахта 1-бис окуталась пылью, что-то большое и черное прошуршало над нашим домом и шлёпнулось в соседнем огороде. Прогремели еще дальние и близкие взрывы.
- Шахты рвут, - упавшим  голосом сказала Нина. Пыль на шахте рассеялась, и мы увидели запрокинутую голову копра,  искорёженную и пустую. Нам было ясно, что шахты не эвакуируешь, не переместишь в тыл, а, значит, их нужно уничтожить. Но они - основа, ядро всей жизни шахтерского города. Шахту очеловечили, ласково называли "родимой", "кормилицей", на копре зажигали звезду и все знали: отмечается ударная работа шахтеров. Шахтные гудки были неотделимой частью, организующим началом в жизни всякого здесь человека. У каждой шахты был свой, особый голос: 1-бис гудела басом, Чурилино-Западная - плаксиво, а где-то далеко, глухо - Урало-Кавказская. По гудкам сверяли часы.
Один гудок, протяжный и тягучий, торопил на работу, после трех коротких шахтеры шагали со смены. Шли медленно, вразвалку, важно неся на плече обушок или топорик с поленом; шли прямо в шахтерках, чумазые, с улыбчивыми лицами, на которых глаза и зубы белели, как снег; шли торжественно, неспешно, широкой грудью вдыхая запах полыни и улыбаясь ковыльному морю или редким цветам в этом крае: желтым звездочкам гусиного лука, синеватым, как небо, цветам цикория и фиалкам. По ночам эти люди казались необыкновенными светлячками - огоньки шахтерских ламп, мерно покачиваясь, группами и в одиночку, передвигались по улицам и холмам, через яры-балки.
Даже тогда, когда дружные голоса шахт тревожно объявляли о налётах вражеских самолётов, у людей теплилось надежда: шахты работают, значит,  немцев в город не пустят.
Теперь шахты мертвые. Не гудят гудки. Исчезла та невидимая сила,  которая руководила жизнью. Наступило безвластье. И люди сразу ощутили  неимоверную тяжесть охватившей их полной свободы.
Па улицах  появились одинокие красноармейцы в потных линялых гимнастёрках, с яркими следами отодранных петлиц, небритые, мятые и замызганные. Они ходили по дворам и просили милостыню.
Само то, что эти безоружные  военные не спешили  уйти от врага, как те горемычные  женщины, старики и дети дни и ночи бежавшие по шоссе, значило, что они не помышляли исполнять  свой долг  защитников, а страх за свою жизнь затмил ответственность за дезертирство и предательство. В наступающем безвластии они, точно черви после теплого дождя, выползли из оврагов и балок, чтобы сдаться противнику.
Именно таких пленных летнего отступления мы увидим потом, в декабре, когда  немцы, отступая, будут эвакуировать их в тыл. Впоследствии узнаем и горькую статистику: за всю войну из каждого десятка пленных погибли шесть.
А в те дни растерянность и отчаяние не подавили у людей вспыхнувшую против этих отступников злобу, даже более, обострили ненависть к ним. Сестра уже не могла сдерживать свой гнев, и когда на пороге нашего дома возник очередной военный без оружия, петлиц и пояса, с обветренным, щетинистым лицом, и жалостливым голосом попросил подаяние «бедному вояке, отставшему от эшелона» Нина вызверилась на него, презрительно бросила:
- Видно, какой вояка! Листовок немецких начитался? Совесть и облик человеческий потерял!
Бабушка дернула её за руку, чтоб та прикусила язык, Но Нина не унялась.
- Подайте беглому вояке! - передразнила она беглоармейца и выпроводила из хаты.
Перепуганная бабушка отчитала внучку: мол, эвона, какие они верзилы, и убить могут. А Нина возразила: они сейчас боятся даже  своей тени и, как трусливые зайцы, до прихода немцев будут в кустах прятаться. Тетя Дуня Орлова поддержала Нину.
Бедовая и проворная тетя Дуня появилась у нас недавно. Жена секретаря парткома шахты 1-бис Ивана Анисимовича Орлова, земляка моего отца, объявила своим соседям, что эвакуируется, бросила на произвол судьбы квартиру на Руднике и вдвоем с сыном, белобрысым Тимкой, моим сверстником, пришла к нам. Мама обрадовалась: с Орловыми пришло оживление. Нежный и певучий голос молодой и красивой тёти Дуни, называвшей себя "хохлушкой", звучал безумолку. "Ты, Нинуся, нэ сумуй. Всэ будэ добрэ. Мы з тобою ще посмиемось и поспиваемо. Мий Иван, колы йшов, казав, що скоро повэрнэться. Я йому вирю", - говорила она и увлекала Нину какой-нибудь работой.
Бабушка посмеивалась на ее подбадривания: мол, держалась кобыла за оглобли, да упала. А Нина преобразилась, и мне казалось, что к ней вернулась прежняя решительность и смелость, как тогда весной, когда отважилась она на генеральную уборку в хате.
Обычно, когда прекращали топить в хате печку, мама затевала генеральную уборку. А в этот раз Нина принялась сама. Бабушка запротестовала: разве можно самой осилить такую работу? Но сестра с песнями, с прибаутками побелила стены, вымыла дощатые потолки, выкупала цветы и не присела, пока все не закончила. И как-то незаметно, играя, втянула и меня с Шурой в работу. А когда занесли с улицы мебель, пахнущие свежим воздухом постели, развесили па окнах накрахмаленные занавески, Нина довольная, вся сияющая, закружила бабушку по квартире.
Конечно, то была просто работа, пусть большая и
тяжёлая, но ясная от начала до конца; а теперь вся жизнь, обстановка и даже люди стали как в тумане.
После случая с беглым армейцем бабушка стала запирать входную дверь изнутри не только на крючок, но и дубовой перекладиной. И все люди запрятались в домах: одни - подавленные страхом, угнетенные отчаянием, другие - пьянеющие надеждой зажить по-новому прятали от соседей свою радость.
Все понимали, что вот-вот в город ворвутся немцы, но никто не представлял, как это будет и что произойдет потом.
Те немногие, кто надеялся на лучшее, пустились прибирать дворы, готовились к желанной встрече. Тихий и мирный товаровед Райпотребсоюза Николенко прямо на глазах переменился, точно вывернулся наизнанку - тогда еще мало кто знал о его недавней стычке со своим приятелем Стопченко.
Известный в поселке участник гражданской войны Иван Васильевич Стопченко работал председателем Райпотребсоюза, перед самой войной - инструктором райкома партии, откуда и ушел в шахтерскую дивизию. А на днях, отступая от Красного Луча, командир роты связи капитан Стопченко заглянул домой и встретился с Николенко. Тот увидел Ивана Васильевича по-прежнему внушительным, подтянутым, невозмутимым, неожиданно ощетинился и ядовито бросил:
- Что, драпаете? Драпайте, драпайте! Немцы здесь быстро порядок наведут!
Иван Васильевич схватил Николенко за грудки, выхватил из кобуры пистолет... Но друзья остановили капитана: зачем, мол, об погань руки марать.
Теперь Николенко вынес стол на середину двора, накрыл белой скатертью, выставил яблоки и свежие, пахучие огурцы и помидоры, в нетерпении тормошился, выглядывал на улицу.
В возникшем безвластии, в полной свободе сорвались тормоза и у алчных: они кинулись грабить магазины, чайную, почту, конторы.  Нашему соседу Пименовичу достались в раймаге ржавые молотки, гвоздодеры и связка ружейных шомполов. Когда он, обливаясь потом, опасливо поглядывая по сторонам, спешил упрятать свою добычу, Нина увидела и рассмеялась:
- Мабуть, хапуга якийсь? - спросила тетя Дуня Орлова, еще не знакомая с Пименовичем.
Высокий и сухой с пышной бородой и длинными усами, он жил в десятке метров от нас, в хатке - мазанке с земляной крышей, поросшей бурьяном. Рядом с входной дверью в землянку стоял верстак, за которым Пименович жестянничал.     

Соседи о нём отзывались по-разному: Алимовна Попова хвалила за хозяйские руки, Ивановна Татарчук ругала как безбожника и матерюгу, а моя бабушка говорила, что он с камня лыки дерет.

Я часами любопытствовал возле Пименовича, дивился, как мягко гнется жесть и ладно соединяется в листы, превращается в ведро, бидон или лейку. Если мне удавалось выклянчить у него разрешение попробовать жестяные работы, Пименович непременно говорил под руку: "Не бей по краю, молоток зазубришь! В  шкворень тебя!" Я завидовал его богатству: за сараем, в котором он держал корову, хранилось множество всяких железок, старых вёдер, тазов; на вбитых в стену прутьях висели мотки   проволоки, подковы, древние замки, худые кастрюли.
Теперешняя добыча Пименовича раззадорила мальчишек - тонкий шомпол с деревянной ручкой на конце, попадись нам, мог быть и шпагой, и тростью, и рукояткой для катания обруча. И мы пустились обшаривать теперь ничейные шахты, базы, магазины. В школе, где недавно стояло воинская честь, нам попался ящик с зажигательными бутылками. От радости мы растопырили руки и петушками  закружились вокруг него, и, отпихивая друг друга кинулись расхватывать бутылки - хватали в охапку, за пазуху, в карманы.
Когда неуклюже бежали в сквер, у Тимки Орлова бутылка выскользнула, разбилась о землю и горящими каплями обдала его ноги. Он заорал во все горло, упал, задрыгал ногами, подхватился и задал чесу. С этого дня Нина вся в хлопотах и заботах о Тимке: отстранив бабушку и тетю Дуню, она смазывала ему ноги подсолнечным маслом, отгоняла мух, читала книжки.
Когда Тимка засыпал, она доставала из альбома последние письма Бориса Клыго и молча читала. Временами зардевшись, она улыбалась, ласково посматривала на посапывавшего Тимку, над его лицом помахивала рукой как веером, или, помрачнев, о чём-то задумывалась…
Письма эти сохранились. Вот они: с зарядом тоски по родному городу, по своим друзьям и с большой благородной гордостью за свое прошлое.

"Поздравляю с наступающим 1 Маем!
Здравствуй, Нина!

Вчера получил твое письмо вместе с письмом от Анны Дмитриевны. Напрасно ты делала в своем письме такое предисловие. Наоборот, ты сделала хорошее дело, что вспомнила своего друга по школе, по молодости. Я давно сам хотел написать тебе, но позабыл твой адрес. Теперь я его имею.
Нина, не знаю, как и благодарить тебя за то, что ты написала мне о наших бывших соучениках, о которых я до твоего   письма не имел ни малейшего представления. С Зиной Б. /Беляевой/ я имел переписку. Правда, я послал ей много писем, но получил всего одно. Теперь она, кажется, куда-то уехала, и я опять потерял связь, которую, к слову, наладить тоже было нелегко. Переписку с ней я вёл через г. Бер-Чугур.
Нина, ты, наверное, слыхала о постигшем меня несчастье, о гибели моего брата на фронте. Можешь себе представить, какое это безутешное, непоправимое горе. Жаль и его жену с ребеночком, которые теперь остались одни.
Нина, я теперь не в роте связи, а являюсь секретарем комиссара полка. Принят в кандидаты партии.
Пока все. Скоро жди еще моего письма. Напишу больше, сейчас некогда.

До свиданья. Привет всем, всем. Твой школьный товарищ Борис».

«Здравствуй, Нина!

Очень скучаю и по тебе, и по всем нашим в Краснодоне - оттого и пишу это письмо.
Нового о себе написать ничего не могу, кроме того, что я снова перешёл в Р. /роту/ связи на должность командира отделения и получил звание младшего сержанта.
В отношении здоровья и состояния духа - все в порядке, иначе и быть не может. Как хорошо, что ты подарила  мне свою фотокарточку. Теперь она в числе других, правда, немногих, приносит мне много  воспоминаний о прошлом.
Как дела у тебя с учебой? Как обстоят дела вообще во всем городе? Я очень мало стал получать писем, только из дома и имею регулярное сообщение. Зина Беляева, видимо, тоже забыла, что существует на свете некий Клыго Борис, и ничего не пишет вот уже скоро 2 месяца. Какие жестокие и несправедливые есть люди, к которым, к несчастью, приходится иногда крепко привязаться...
Нина, хотя ты пиши побольше и почаще. Меня интересует, где сейчас В./Виктор/ Третьякевич? Пока все.

До свидания. Привет всем, крепко жму руку. Борис. 3.6.42г.".

 

"Добрый день, Нина!

Мне сейчас очень грустно оттого, что страстно желаю видеть и ощущать всеми своими чувствами свой далекий, но родной Краснодон. Живу я хорошо, дух мой бодрый, я надеюсь, что скоро (может быть, так скоро, как никто из нас и не подозревает) мы все, кто останется жить, вернемся в свои родные места, но все же мне грустно, ибо там, куда рвутся мои мечты, находится положительно все, что создало меня человеком, что явилось предметом моего увлечения, радости, любви, то, за что я с миллионами других таких же, как я, рискую  жизнью.
Нина, как хорошо, что имеешь возможность найти в прошлом  светлое место для воспоминаний, а еще лучше, когда все, что успело пронестись вслед за 19-ю годами, представляет собою один светлый, чистый след.
Нина, пиши же больше о нашем городе и вообще чаше пиши, хотя бы так, как я. Я очень мало получаю писем от своих друзей - соучеников, только от тебя, да два письма от Раи Б./Безбожной /. Другие почему-то не пишут.
Я нахожусь сейчас в большой тревоге за здоровье своей мамаши, которая ещё не оправилась от горя, принесенного гибелью на фронте моего брата и беспокойством обо мне. Я просто не  знаю, чем ее можно успокоить.
Жизнь моя - всё такая же, неизменная. Нового пока нет. Погода стоит хорошая, хотя немного и прохладная.

Скажи Иванцовой О./Оле/, чтобы она написала мне письмо, я буду его ждать. Пиши о своей жизни. Цветут ли ваши розы? Пришли хоть один лепесточек, когда они будут. Ходишь ли в кино? Какие новые картины видела? В каких новых ролях видела старых наших любимцев-артистов? Ведь я видел кино очень давно.

Есть ли в городе приезжие актеры? Ходишь ли в парк? Кого чаще всех видишь?
Как все-таки грустно!
До свиданья. Привет всем. Твой друг Борис Горе-Качалов.

Пиши! Пиши!
9.6.42г."

Еще вчера они были просто школьные товарищи, беспечные и озорные,
и вот с того дня, как онидали клятву, каждый из них словно простился с собой прежним.
А.Фадеев,  Молодая гвардия, гл.40.

Светленькая, робкая такая?
- Ты не думай, она не робкая, она застенчивая, а она очень твердых убеждений.
А. Фадеев, Молодая гвардия, гл.31.

- Идут дощи. Холодни осинни туманы клубочать угори и спускають на землю мокри косы. Плывэ у сири бэзвисти нудьга, плывэ бэзнадия, и стыха хлылае сум, - тихо и однотонно читает Нина заученным по школьной программе отрывок из «Фата Моргана» М.Коцюбинского.
- Плачуть голи дэрэва, плачуть соломьяни стрихы, вмываеться сльозамы убога зэмля и нэ знае, колы осмихнэться. Сири дни зминяють тэмнии ночи...
Одинокая тоска и сумрак наполнили хату, и я бросил свое занятие - строить баррикады из табуретов и таскать подушки, изображая грузчика с тяжелой ношей, - подошел к окну, где стоит Нина, и толкнул ее, с целью заиграть. Но она не отозвалась - теребила косу и пристально смотрела на бедного прохожего. Он, с накинутым на голову мешком, шел в раскорячку, скользил, с трудом отлепливая ноги от дороги. Видно, большая нужда выгнала его из дома. Я уставился на смешные капли дождя: они, как живые, дрожали на оконном стекле, сливались друг с другом и неслись вниз, оставляя извилистый след.
- Бабушка, когда дождь кончится? - нарушила тишину Нина.
Подремывающая за столом бабушка разлепила глаза, широко зевнула и с довольной улыбкой отвечает:
- Запомни, милая: ежели с утра пошел, то - до обеда.   Ежели с вечера, то - на  сутки. Этот- с вечера, значит, зарядил надолго.
Сестра бросила взгляд на часы, схватила меня, как для танца, и, играя всем телом, живо запела:

                                                                         На рыбалке у реки
                                                                         Тянут сети рыбаки,
                                                                         На откосе плещет рыба
                                                                         Словно глыба серебра.
                                                                         Больше дела, меньше слов,
                                                                         Нынче выпал нам улов.

Нина поёт, на ходу одевается, поглядывает в зеркало, ловко натягивает сапоги, начищенные до
блеска, и, бросив «я к Иванихиным», кивает головой, соглашаясь с требованием бабушки не канителить, а возвращаться скорее.
В эти минуты сестра показалась мне прежней, как в довоенные годы, когда она собиралась на школьные  концерты. Бывало, нарядится в кофту с вышитыми рукавами, в холщовую юбку с красными петухами, наденет цветастый  фартук и зовет бабушку посмотреть.
- Хорошо, милая! Еще б монисто и кокошник! Наши девки так раньше одевались… Только вот юбка коротка. - Бабушка нежно поправляет одежду, разглаживает, довольно улыбается. - Береги одежку! Она из Наташиного холста. Домотканого.  А пряла она и ткала лучше всех в нашей деревне. Нина пританцовывает перед бабушкой и запевает:

                                                                              Пряла наша Дуня
                                                                              Ни толсто, ни тонко.
                                                                              Ни толсто, ни тонко.                                                
                                                                              Дуня моя, Дунюшка,                                                    
                                                                              Дуня тонкопряха.

-  Да ты не смейся надо мной, - говорит бабушка. Нина обнимает ее, кружит по комнате и с улыбкой говорит:
-  Да разве я над тобой смеюсь? Это я на концерте петь буду
-  Чего там! Знаю. Меня разумеешь. Но холст мой хоть и толще Наташкиного, да добротный. Ввек не сносишь! Ты лучше, дорогаичка, спой им про тех, что гудять, как их?..
-  Поняла, ба, поняла! - говорит Нина и запевает:

                                                                                Вдоль деревни, от избы и до избы
                                                                                Зашагали торопливые столбы,
                                                                                Загудели, заиграли провода -
                                                                                Мы такого не видали никогда…

Нина идет по двору прихорашивается, растроганная бабушка любуется внучкой и просит приходить домой пораньше.
Но сестра возвращалась из школы часто после ночных гудков: то у нее комсомольское собрание, то репетиция, то школьный вечер. Бабушка иногда выспрашивала, почему она не боится ночью ходить - дорога, по которой ходит Нина, петляет через пустырь, заросший высоким бурьяном, и широкую балку, изрытую  темными норами глинищ. Мне на этой дороге даже днем было страшно. А Нина объясняла, что ходит обычно с ребятами, а если сама, то песни поет и удерживает себя от оглядки.
Еще недавно, когда сестра задерживалась, дома не очень волновались - знали, что она у Иванихиных, вмиг добежит до дома. Но вот мама полюбопытствовала у Ольги Дмитриевны: что
Нина у них ночами делает? Ольга Дмитриевна удивилась: - Как это у нас? Они с Тоськой придут, крутнутся и тут же: "Мы к Минаевым". И Лилька с ними. Я спокойна была. А теперь не знаю, что и думать...
После этого разговора мама долго и строго пробирала дочь. Она ведь еще девчонка, а вокруг изверги. У них нет ни стыда, ни совести. Да и соседи что подумают?  Мама даже зло крикнула: "Запрещаю где-то шляться ночами!" Нина безропотно выслушала маму и спокойно объяснила, что ходит с друзьями в клуб имени Горького, там устраивают танцы и готовят концерты.
Мама всплеснула руками, ахнула: какие теперь танцы? Какие концерты? Заберут в полицию, дадут плёток, будет не до концертов. А Нина твердо уверяла в безопасности гуляний - концерты ведь для немцев готовят.
Спокойствие дочери и ее убедительные доводы обезоружили маму. У нее даже не зародился вопрос: почему дочь и ее подруги, которых она не раз одергивала за открытую и бурную враждебность к оккупантам,  к местным оборотням, вдруг собираются их ублажать концертами? Но спокойствия у мамы хватало до очередной ночи.
Дожидаясь Нину, она припадает к окну, всматривается в улицу. А в непроглядной тьме лишь  можно представить ряд черных скелетов акаций, что стоят вдоль низкой каменной ограды, да широкую ухабистую улицу, изъезженную, раздавленную колесами, а теперь залитую дождями, расквашенную и непролазную.
Вдруг в том направлении, откуда ждем Нину, всполошились собаки, на кого-то набрасываются с остервенением. Лай приближается, перекидываясь из двора во двор. Мама оживилась:
наконец-то дочка идет. Но лай внезапно оборвался и за окном по-прежнему лишь только дождь сечет и барабанит по стеклам, крыше, хлюпает по земле и стенам.
Бабушка ходит от окна к окну, тревожно высказывает, что внучка промокнет до нитки, простудится.
Мама думает, что дочку уже схватили, увезли в полицию и теперь бьют и издеваются, как хотят - собаки ведь лаяли совсем рядом, может возле дома Кулешова или полицаев Ураловых, где нередко целыми ночами кутили и куражились их собутыльники.
А Шура убеждает, что полицаи не дураки, чтоб по такой погоде охотиться за кем-то.
-  Ну, где ее родимец носит? - плаксиво говорит  мама и метается по комнате.
-  Вот девка неугомонная! - вспыхивает бабушка. - Ложись, Наташка! Она, поди, у Тоськи заночует...
Сестра возвращалась после полуночи, негромко, несмело постукивала в бабушкино окно.
-  Да слышу, слышу, - шепчет бабушка, вскакивает с кровати и, вся белая, в мешковатой рубахе, проплывает по хате открывать дверь. - Где ж ты шастаешь, окаянная? Темень, хоть глаза выколи. На сапоги глянь. Куда ж тебя нелегкая угораздила? Помой, чтоб мать не видела!
Утром мама допрашивает бабушку, а та отбивается:
-  Ну, что ты пристала, как банный лист? Пришла она вскорости, как ты легла. И  я только-только задремала.
-  Ты снова юлишь, мать! Часы одиннадцать били - ее не было.
-  Грех хы мой! Не могла я на часы поглядеть - в хате-то, как в чулане. Спичек бы где достала! - переходила в наступление бабушка. - С десяток осталось. Сходила б за огоньком! Печку распаливать надо.
Мама покорно взяла совок и ушла к соседям за горящими углями. А Нина подхватилась с кровати, обнимает бабушку, целует.
Раз как-то, словно в благодарность за защиту, Нина восторженно сказала, что принесла ей радостную весть: немцы в бывшем итээровском клубе церковь открыли.
-  Хорошо бы послушать, чему молятся, - серьезно оказала Нина.
-  Что я дура совсем? - бабушка удивленно посмотрела на внучку, не понимая ее намерений. - У них, антихристов, вера чужая. А батюшка может и русский, да не наш.
- Поп русский… и, говорят, кто-то там листовки подбрасывает. Если хочешь, я буду тебе провожатой, - с заискивающей улыбкой Нина  смотрит на бабушку, гладит по голове и убеждает, что интересно побывать в церкви.
Но, быстро поняв, что роль соблазнительницы не получилась, она прижалась к бабушке и стала хвалить за ее твердость, а та, польщенная одобрением, широко улыбнулась и говорит, что она, хоть и не обучена грамоте, а кумекать может - старого воробья на мякине не проведешь.
В хате появилась мама с чадящими углями, зло хлопнула дверью: она еще с вечера готовилась строго отчитать дочку, обругать за бесчеловечное отношение к матери. Но, увидев бледное лицо и хрупкую фигуру дочери, прижавшуюся к полному телу бабушки, у нее защемило сердце: какая у дочери радость дома? Ни еды нормальной, ни ласки. Разве ей самой, в таком возрасте не хотелось погулять? На вечеринки, бывало, за несколько верст ходила в деревню. И все лесом. Но тогда
она зверя боялась. Теперь люди страшнее зверей. Напорется на немцев, а ночью закон один.
То ли от распаленного воображения, то ли от удушливой гари по лицу у мамы покатились слезы. Она склонилась над печкой и строго спросила Нину, когда та перестанет шляться ночами и терзать матери сердце.
Нина подошла к маме, обняла за плечи и шутливо говорит бабушкиным голосом:
-  Не согрешай, Наташка!
Чтобы скрыть улыбку, мама отвернулась, недовольно махнула рукой:
-  Что хочешь, то и делай. Ты уже взрослая…
Ночные гулянья не прекратились и когда сестра поступила на работу. В первые месяцы оккупации она по-всякому уклонялась от регистрации на бирже труда. Но вот зачастили по домам полицаи выявлять трудоспособных, все чаще стали угонять молодежь в Германию, и мама попросила соседку Ежову пристроить Нину на молокозавод. Вскоре ей дали место приемщицы молока. Единственное, чем она обрадовала нас - хлеб принесла. Получила его по талонам, как зарплату: 200 граммов на себя - работника, и 150 граммов на меня - иждивенца. Сама попробовала, разругалась: такой хлеб даже скотине не дают - овсяная мякина застревала в зубах, вонзалась в язык, десны, щеки.
-  А куда денешься? По-теперешнему и такой пойдет, - заключила бабушка.
Приемный пункт, где теперь работала Нина, помещался в бывшем книжном магазине - обшарпанном флигеле на базаре. Когда я приносил сестре обед, она с радостью встречала меня,
усаживала под прилавок и вручала кружку с молоком. А сама, наскоро съев кашу, подходила к окну и, казалось, равнодушно смотрела на шоссе, по которому громыхала военная техника, обводила взглядом базарную площадь и вдруг спохватывалась, закутывала по-старушечьи голову платком, вытаскивала из-за пустых бидонов наполненную чем-то сумку и говорила мне, что скоро вернётся.
-  А ты куда? - испуганно спрашивал я.
-  На кудыкину гору. Не бойся! Сейчас никто не придет. А я скоро, - говорила сестра и исчезала за флигелем, за которым в нескольких шагах начинался "Шанхай".
Этого  посёлка сторонились и немцы, и полицаи - нездешнему человеку легко запутаться в лабиринте узких проходов между беспорядочных, сумбурно притулившихся друг к другу хаток - мазанок. За Шанхаем, над уступами пологих крыш, с вознесенными на шестах скворечниками и деревянными флюгерами, высились суровые и таинственные останки сожженной городской бани.
В стылом приемном пункте после холодного молока меня знобило. Но вот, наконец-то, сестра вырастала в дверях запыхавшаяся, зарумяненная и вся легкая, радостная кидалась ко мне, тормошила и смеялась, что я посинел весь, но уши у меня горячие, это у дурачков холодные, и, выпроваживая меня домой, говорила, что с работы пойдёт прямо в клуб.
Однажды, ни с того ни с сего, Нина разбудила меня чуть свет и, заигрывая, повела на работу. В осеннем пальто, облегавшем талию, в белом вязаном берете, с красным шелковым кашне на шее, она выглядела нарядно, празднично, шла быстро и мурлыкала песню. Когда в сером тумане показалась темная громада шахтного копра, Нина свернула к шоссе, ускорила шаг и громче запела песню. Вдруг она остановилась и указала на маячившую впереди толпу людей:
- Интересно. Что-то случилось. Пойди, толком всё разузнай, а вечером расскажешь.
Она поправила на моей голове кепку, нежно пошлепала по щекам и, загадочно улыбнувшись, заспешила на работу, крикнув  вдогонку:
- Обед сегодня не приноси!
На железнодорожной насыпи толпившиеся люди смотрели в сторону шахтной котельной, где у самой трубы суматошились, размахивали руками, что-то втолковывали друг другу немцы и полицаи.
-  Вот, молодцы! 0тметили праздник, - тихо сказал кто-то.  
Старушки крестились, славили Господа Бога.
-  Дюже смелые. На такую высотищу влезть! Тут снизу смотреть - голова кругом идет.
Люди смотрели на маленький красный флаг на высокой   кирпичной  трубе и робко,  шёпотом восторгались смельчаками, диву давались, а  кто-то посмеивался над оккупантами. Но их беспомощность была понятна: сорокаметровая труба при взрыве шахты потрескалась, скобы, по которым лазили на нее,  местами вывалились.
Но вот принесли веревку, с трудом зацепились за ближайшую скобу, и хваткий полицай стал взбираться наверх. Взобрался, потянулся к громоотводу и, не прикоснувшись к флагу ловко, как акробат, спустился на землю - оказалось: рядом с флагом была прикреплена дощечка с надписью "заминировано". Из винтовок по флагу открыли стрельбу, а он спокойно колыхался, освещенный утренними лучами солнца.
Оккупанты предложили большую награду тому, кто снимет флаг. Но люди, опасливо оглядываясь, стали расходиться. Лишь через несколько часов, не обнаружив возле флага никакой мины, его сорвали.
В этот день 25-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции жители города видели восемь красных флагов: на других шахтах, на школе № 4, на бывшем здании райисполкома.
Вечером Нина и Тоня Иванихина особенно ликовали, смеялись, передразнивая трусливых полицаев, поверивших, что флаг заминирован.
-  Что это с вами сегодня? - спросила мама.
-  Как же, теть Наташа? Сегодня наш праздник. Мы пойдем погуляем. Нам нужно репетировать, - сказала Тоня и, как всегда, приласкалась к моей маме.
Впервые девушки не услышали возражений.
И вот пришел день первого большого концерта в клубе имени Горького. В эту субботу 5 декабря, в день Советской конституции Нина рано вернулась из села Верхняя Краснянка, где она теперь учительствовала, и, наскоро поев, убежала в клуб.
Присутствующие на концерте немцы были довольны: молодежь веселится, танцует, даже заигрывает с полицаями, артисты что-то веселое говорят со сцены, поют и зал смеется.
Полицейские, разопревшие в туго стянутых серых шинелях, ватных фуфайках, довольно хлопали в ладоши, смачно затягивались махорочными цигарками, улыбчиво поглядывали на своих хозяев.
Учительница Александра Емельяновна Дубровина, которую девушки затянули на концерт, была вне себя, кипела вся, возмущаясь халтурными выступлениями самодеятельных артистов, бездумной веселостью молодежи. Майя Пегливанова сдерживала учительницу, а после концерта долго убеждала, что так нужно. И та согласилась.
А сестра пришла с концерта довольная, сияющая - в хромовых сапожках, в черной облегающей юбке и черном жилете поверх белой кофты, она выглядела стройной, торжественной и изящной. Испуганная бабушка потянула внучку к окну глянуть на зарево пожара, небось, мол, конный двор Донэнерго горит. Но Нина равнодушно отвечает, что горит  далеко, где-то в городе, в том направлении, мол, биржа стоит. Шура, не отрываясь от окна, спрашивает Нину:
-  Как ты думаешь, кто это все делает? То флаги вывесил, то теперь биржу поджег.
-  Почему "поджег"? А может от печки загорелось, - улыбаясь, ответила Нина. - Ложись спать! А то много будешь знать - быстро состаришься...
В ту ночь действительно сгорела биржа труда, в которой были списки 2-х тысяч краснодонцев, намеченных для угона на рабскую работу в Германию.
После оккупации, когда станет известным, что молодогвардейцы в подвале сожженной городской бани создали склад оружия и боеприпасов, мне станет понятным, куда и с каким грузом отлучалась из приемного пункта сестра. Стали понятными  цели длительных репетиции в клубе имени Горького, который был для подпольщиков легальной штаб - квартирой. Понятны и цели самодеятельных концертов: ими отвлекалось внимание оккупантов

 

А эти тачки, - памятны они будут народу на многие годы!..
                                Тысячи, тысячи людей прошли  с ними сквозь весь Донбасс,
из конца в конец и в зной, и пыль,и в дождь, и грязь, и в мороз,  и в снег,
да чаще чем с добром на базар - искать себе кров или могилу.
А.Фадеев,
"Молодая гвардия", гл.39
.

Жучка появилась неожиданно. Ее считали погибшей, а она, вся взлохмаченная, в репейниках игриво кинулась в бабушке, заюлила и, радостно тявкая, пустилась вокруг дома. Нина поймала ее, подхватила на руки, ласкала и с тревогой в голосе умоляла сказать, где наши, что с ними случилось. А собака дрожала вся, скулила, тянулась лизнуть ее в щеку. Бабушка заохала, запричитала: душа ее давно неладное чует, с того самого дня, когда наши ушли менять.
В  тот же день исчезла Жучка. Нина полагала, что она увязалась за ними, но бабушка возразила: не пойдет она в даль такую, небось, убили на мыло.
Теперь появившаяся Жучка делала вероятной догадку Нины, и, как недобрый вестник, пробудила тревогу, запавшую в душу еще с первого похода за хлебом.
На  тот поход по донским станицам, чтобы выменять хлеб на вещи, рискнули многие горожане. Мама и  Мария Александровна Стопченко взяли помощниками сыновей - нашего Шуру и Владимира Стопченко - и влились в поток тачечников. Шли бодро, с хорошим настроением, уверенные в удаче. Через сорок километров остановились на ночлег неподалёку от железнодорожной станции «Лихая». Только расположились в акациевой рощице, как нагрянули немцы.
Они оторвали мальчишек от матерей, согнали в колонну и повели куда-то. Пригнали их на станцию. Истерзанная за лето немецкими бомбежками, она и теперь чадила воронками и корежилась подыхающими вагонами. Немецкий офицер объяснил пленникам,  что станцию разбомбили Советы, поэтому им, "руси", восстанавливать, и приказал для начала вагоны с бревнами разгрузить.
У ребят ох жары и страха давно пересохло во рту, но воду принесли только охраннику. Он запрокинул ведро над головой, пьет и демонстративно обливается, фыркает от удовольствия.
"Тикай,  ребята!" - пронеслась чья-то команда, и все бросились врассыпную. На станции стрельба поднялась, а мальчишки примчались к отчаявшимся матерям, похватали тачки и всей толпой, обезумевшей от страха и радости, всю ночь бежали сломя голову от этой  станции - лихой и треклятой. А за Донцом новое потрясение: берег реки и обе стороны дороги были усеяны полузарытыми трупами красноармейцев и в слащавом, приторно-липком настое трупного воздуха роились тучные мухи. Матери отвлекали ребят, а те, как заколдованные, не могли оторвать взгляд ох этой жуткой картины. На обратном пути тачки с зерном местами грузли в песке по самую ось и мальчишки, упираясь коленями о землю, толкали тачку плечом или крутили колеса руками.
Я слушал мамин рассказ и с ревностью смотрел на брата: стойкого и безропотного мученика, который спокойно и равнодушно воспринимал и даже горделиво отклонял материнскую жалость и трогательную бабушкину ласку. Но только мама обмолвилась о наших самолетах, звук которых они не раз    слышали до ночам, как на покойницком лице брата пробежала улыбка, впалые глаза загорелись, ожили, и он пустился рассказывать подробности. Мама перебивала его и, добродушно подшучивая, с усмешкой говорила, что не мог он сосчитать самолеты - каждый вечер без сил валился на землю и дрыхнул без задних ног.
Нина широко улыбнулась, подошла в Шуре, обхватила его за плечи и, заглядывая в глаза, сказала: "Вот видишь? Я же говорила! Живы наши!». Ничего не зная о судьбе наших войск, она всякий раз пыталась рисовать желательную обстановку, чтобы убедить себя и собеседников в скором повороте событий, в скором начале разгрома врага. Услышав о бомбежке Лихой, о ночных полетах наших самолётов, она ухватилась за это малое подтверждение своей правоты, за это новое фактическое основание для надежды.
Бабушка настоятельно потчевала внука и сердито бросила маме: хлеб, мол, такой   нам не нужен, из-за него дитя можно лишиться. Если не от извергов, так от тяжестей.
Поэтому во второй поход мама ходила сама. Но вернулась с пустыми руками. А месяц спустя, когда запасы зерна истаяли на глазах, мама, собралась в новый поход.
В то раннее утро все в доме были в тех суетливых хлопотах, какие бывают в последние минуты перед дальней дорогой. Шура заботливо осмотрел тачку, попинал ногой спицы железных колёс, подтянул веревку, которая держала поклажу: полмешка картошки для еды в дороге, бидон с питьевой водой, банку с солидолом для смазки колес и оклунки с вещами для обмена на хлеб - отцовское теплое пальто, мамин костюм, два рулона деревенского домотканого холста, Нинины выходные хромовые сапожки. По обычаю присели перед дорогой, помолчали. В эти минуты бабушке рисовались картины первого похода, но она помалкивала, чтоб не накликать новой беды. Потом не выдержала и, утирая фартуком слезы, высказала маме наставления: Шурушку беречь и самой не лезть на рожон. Уже попрощались, как мама вдруг спохватилась и кинулась  что-то искать.
-  Куда я ткнула, - бурчала она. - Нина, ты не знаешь, куда я марлю засунула?
-   Марлю?.. Марлю я взяла, - виновато ответила Нина.  - Понимаешь, ма, мы к новогоднему балу готовимся. Костюмы делаем. Она мне очень нужна была. А спросить - тебя дома не было.
-  Ты, как малое дите. Да за неё мне полмешка хлеба дали бы. Пятнадцать метров!.. А копирка где?
Несколько пачек копировальной бумаги оставил нам Иван Григорьевич Дубченко.
-  Бумагу у малого спрашивай! Окромя его, никто не возьмёт - высказалась бабушка.
Я зарделся, как жар от порыва ветра, готов был разреветься и указать на сестру, но она опередила и спокойно сказала, что бумагу тоже она взяла: квитанции выписывать и немного на молокозавод отнесла.
- Нет, чтобы в дом, а ты - из дому. Видно, не будет из тебя хозяйки! - мама рассержено махнула рукой, и, не взглянув на нас, впряглась в тачку.
Шура, как пристяжной, стал сбоку, ухватился за оглобли, и они, не оглядываясь, заспешили в сторону шоссе.
Нина молча смотрела им вслед, и по лицу ее катились тихие слезы - видно, терзалась она нанесённой маме обидой или укоряла себя за невысказанную   правду. Мне стало жаль ее: не могла она в такую минуту признаться, что копирку на свои пустяки перевела - я не раз видел, как она с подругами что-то писала через нее.
Бывало, соберутся у нас в зале, рассядутся вокруг стола и, обложившись книгами, что-то старательно пишут. Однажды писали они, а неугомонный ветер трепал сорвавшуюся с крючка ставню, она тоскливо поскрипывала, временами сильно бухала об стену. Девушки вздрагивали, испуганно озирались на окна и прикрывали руками свое писание.
-  Не могу больше. Пойду закрою. Все равно надо свет зажигать, - бросила Нина и выбежала из хаты.
-  Чего вы в потемках - то, девчата? - крикнула бабушка из передней. - На-кась, унучик, понеси им моргалик.
-  Да мы, бабушка, скоро кончим. Последняя песня осталась, - ответила Тоня Иванихина.
Я принес им коптилку, и сестра - еще две. Пока она делала горки из книг, устанавливала на них коптилки, счищала с фитилей нагар, Нина Герасимова рассказывала про солдат, которые улеглись прямо на полу, и как она дрожащими руками полила из кружки в каждый сапог, а потом очень боялась, что схватят, но когда утром проснулась - их и след простыл.
Нина рассказывала, и все чувства были у нее на лице: круглое, с высоким лбом и тонкими дугами бровей, оно довольно улыбалось и горело так, что хоть гаси коптилки.
-  А какая кислота? - спросила Тоня.
-  Не знаю. Говорят, в подвалах шахтной базы нашли. В бутылях.
-  Мирово получилось! Теперь пошлёпают босиком, - засмеялась Тоня.
- Представляю, -   прыснула сестра. - Но я вот что думаю, - она глянула на меня и запнулась,- Посмотрите, девочки, какой мой Вовка! Уже выше стола, - Нива привлекла меня к себе, обняла, гладит по голове. - И уши у него быстро растут. А чтоб они не торчали, он голову на ночь полотенце обматывает.
Я загорелся до слёз, стукнул сестру кулаком, ринулся тушить коптилки и выскочил из зала, как угорелый.
И всегда так: чтобы я "не развешивал уши", она чем-то конфузила меня, и я не показывался на глаза ее компании, смущенный и занятый думами, как отомстить ей. Но приходило утро, и сестра ласково просила меня  «не в службу, а в дружбу» сбегать на шоссе и посмотреть, куда и с чем едут немцы. От радости я забывал обиду, выношенную месть и в душе даже восторгался Ниной, избавившей меня ох школы - когда в  конце сентября в школе открыли четырехлетку, и мама завела разговор о моей учебе, Нина вспылила:
- Какая это школа? Теперешний директор из бывших кулаков, а учитель Лаврентий Макарыч, по прозванию Гусак, воспитывает линейной по голове:
- Вовка в такую школу не пойдет! Придут наши - догонит! - категорически заявила она.
Я с приятелями убегал на площадь и, расположившись в сквере, мы с интересом смотрели, как матовое, точно марлевый лоскут,   солнце разгоралось, выбрасывало яркие лучи, рубило ими в клочья и расшвыривало в стороны молочную пелену и потом легко, играючи расправлялось с остатками тумана, засевшем в балках и отступившем в сады, к речке. Но вот оживало шоссе, и наше внимание было на военной технике. Калибры пушек, типы танков и броневиков мы знали, как свои пять пальцев. Но с каждым дней все больше автомашин мчало обратно, от фронта.
-Раненых, говоришь, много везут? - у Нины загорались глаза, она от радости тискала меня, целовала и с восторгом говорила, что немцам теперь крепко достаётся, отошла коту масленица.
Довольный, я снова убегал на площадь и нередко часами смотрел, как разрушали памятник на могиле Красных бойцов. Когда полицейские приводили для этой позорной работы коммунистов Кравцуна, Копинского и Ероненко, у памятника скучивались прохожие и ополчались на осквернителей:
-  Что ж вы, изверги, пакость творите? Над мертвыми - то. Охламоны проклятые!
-  Этими б кирками да по их головам! По этим выродкам!
Рассевшиеся на надгробии полицаи играли в карты, реготали и будто ничего не слышали. А разрушители то отворачивались от людей, жались к обелиску, точно выставленные нагишом прятали стыдные места, то суматошились или валандались, прикидывая, что делать дальше.
Ажурные перила с красными звездами они развалили быстро, а высокий обелиск подрубили, но повалить не могут - он весь пронизан стальными прутьями и по центру большая труба.
-  Небось, не взрывают, чтоб над шкурниками поглумиться. Да и над нами поизмываться.
- А может, они днем здесь, а ночью в поле скирды жгут? Уж сколько ночей пожары.
-  Эти не осмелятся. Им собственная шкура всего дороже. Темы разговоров у памятника быстро менялись, дробились, как упавшие капли ртути, и растекались по поселку всякими слухами: то полицаи у кого-то корову увели; то, якобы, можно корову в балках поймать - кто-то целое стадо у немцев: отбил и по степи разогнал; то бог знает кто, видать, мальчуганы, немецкие машины застопорили по-мудреному: в бензин соли насыпали.
Теперь, когда появилась Жучка, я высматриваю на шоссе, средь тачечников маму и брата. Одни из них налегке спешат в хлебные места, другие, ухватившись костлявыми руками за оглобли и перекладину, тащат груженые тачки, чуть ли не падая на землю, а они, эти двухколесные повозки, на ухабах и рытвинах, как норовистые лошади, бросают из стороны в сторону отощавших женщин и подростков.
-  Где выменивали? - спрашивали те, что спешил  на восток.
-  Да кто где. Мы в Морозовской. А кто и ближе, - нехотя, еле переводя дух, отвечали встречные.
-  А далече эта Морозовская?
-  Да как сказать... Уж больше недели идем.
Но наши появились дома без тачки. У мамы рука платком обмотана, косынкой на шее подвязана.
-  Жучка пришла? - спросила она.
-  Да воротилась. Что с рукой-то, говори? Где тачка, - вся бледная, испуганная спросила бабушка.
-  Теперь, мать, корми ее наравне с нами. Золотая собака, - сказала мама.
Пока мыли ей голову и расчесывали длиннющие волосы, она неторопливо рассказывала о случившемся с ними.
Из-за марли, поди, все и началось.  Шли расстроенные и не заметили, что Жучка увязалась. Только на седьмом километре, возле Изварино, увидели. Несколько раз прогоняли, а она убежит за пригорок и высматривает, когда тачка тронется. Потом сжалились, позвали. Так она от радости закружилась вокруг тачки, как ужаленная, и всю дорогу впереди бежала, за сусликами игриво гонялась. Если встречались немцы, то она загодя шмыгала под тачку и жалась к ногам
В Глубочке пристала старушка, у которой ночевали: отдай собаку, мол, внучку забава будет. Недолго думая, согласились - Жучка и сытая будет, и вдаль такую бежать не надо. Старушка в благодарность даже покормила и дала в дорогу. В Терновом хуторе наменяли зерна и на обратном пути наведались в Жучке. "Нету ее, миленькая, - говорит старушка. - Отвязалась и убежала. Дня три по двору металась, скулила, к еде не дотрагивалась".
Снова расстроилась мама: такую собаку предала. И, не отдыхая, заспешили домой. Но не получилось  так, как задумали: на Васильевском разъезде поломалась тачка. Ладить нечего было - ось с одним колесом отломилась. Кто-то посоветовал на поезд попроситься, а мама, не думая, подошла к немцу - в дороге ведь и ворога назовешь родным отцом. Русским языком объяснила ему, чего она хочет, а тот, как коршун, налетел на нее, ударил по лицу, пихнул автоматом в грудь. Она кубарем скатилась с насыпи. Еле поднялась, подошла к Шуре и тут почувствовала нестерпимую боль в руке. Потом добрые люди и руку поправили, и зерно сохранить обещали.
-  Да-а. Нишь угадаешь, где упадешь, где встанешь, - вздыхая, сказала бабушка.
-  Все им зачтется. За все ответят, - в ярости сказала Нина.
Мама нежно посмотрела на меня:
-  Найди-ка, Володя, Жучку! Я ее приласкаю.
Я боялся говорить правду. Но теперь мне жалко стало и Жучку, и маму, и я не выдержал:
-  Нет больше Жучки! Убили! Колька Бойцов видел, - выпалил я и сжался от страха.
Все опешили. Сестра подскочила ко мне, схватила за шиворот, судорожно затрепала. Брат отвесил на мою голову звонкий и больной щелчок - делал он это мастерски, с протяжкой по волосам.
Мама, вытирая слёзы, тихо сказала:
-  Барбосы проклятые! Изверги! Как фрицы! - она зашмыгала носом, снова стала строгой и озабоченной, какой я видел ее почти всегда.
Спустя месяц, когда у мамы зажила рука, и она приготовила санки, чтобы идти за выменянным зерном, Нина остановила ее:
-  Нет, ма! Не нужно. Наши жмут на Морозовскую. Теперь без хлеба дождемся…
Попозже мама поразится предсказаниям Нины. А в те минуты, поглощенная мыслями о предстоящей нелегкой дороге, она не задумалась над ее словами - привыкла: если что говорит дочь, значит, так оно и есть, так и должно быть.
Впоследствии станет известно, куда делась марля, и для каких "песен" использовалась копировальная бумага: уже в октябре 1942 года на квартире Ульяны Громовой девушки Первомайки Антонина и Лилия Иванихины, Нина Минаева, Майя Пегливанова, Ангелина Самошина, Нина Герасимова, Александра Бондарева создали склад медикаментов и перевязочных средств. Сотни метров марли, бинты, йод, различные лекарства были подготовлены для решительных действий подпольщиков. За период оккупации подпольщики выпустили и распространили 5000 экз. листовок 30 наименований.
Потом станет известным и то, что Олег Кошевой, Иван Земнухов, Анатолий Лопухов, Василий Левашов, Аня Сопова, Сергей Левашов, Анатолий Попов, Майя Пегливанова, Уля Громова, Нина Минаева, Шура Бондарева, Володя Куликов в разных частях района сожгли скирды хлеба, подготовленного для отправки в Германию, а молодогвардейцы Сергей Тюленин, Семен Остапенко, Володя Осьмухин, Демьян Фомин уничтожили немецкую охрану и отбили гурт в 500 голов скота, предназначенного к отправке в Германию.