Книга издана к 65-летию создания "Молодой гвардии", но почему-то перепечатана не с 4-го издания, а с 3-го, когда большинство матерей, о которых рассказывала Г.Плиско, были ещё живы. Сейчас, к сожалению, ни одной
из матерей подпольщиков не осталось в живых
____________________________________________________

Фотографии из книги смотрите ЗДЕСЬ
____________________________________________________

 

Галина  Плиско
Матери Молодогвардейцев
Документальные очерки
Издание 5-е, дополненное
Луганск,2007

Мы всегда будем помнить бессмертный подвиг "Молодой гвардии", никогда не перестанем восхищаться мужеством сыновей и дочерей Краснодона. И всегда с благоговением будем произносить имена матерей, вырастивших юных патриотов.
Книгу журналистки Галины Плиско составляют очерки о матерях Героев Советского Союза О. Кошевого, Л. Шевцовой, И. Земнухова, У. Громовой, С Тюленина, а также других молодогвардейцев.
Рассчитана книга на широкий круг читателей.

Автор сердечно благодарит всех, оказавших финансовую помощь в издании этой книги

МАТЕРІ МОЛОДОГВАРДІЙЦІВ
Автору книги «Матери молодогвардейцев»
                                Галині Пліско присвячую

То був не спалах - вічний вогонь
Мужності мого народу;
То була суть душі моїх земляків -
Не гнутись, не поклонятись, не плазувати
Перед недоброю силою чужою;
То була безвідмовна материнська любов
До минулого, сущого і прийдешнього квітобуяння -
Подвиг молодогвардійців. А ми з тобою,
Що близько стоїмо біля їхніх матерів,
Довіку братимемо снагу
З їхнього вічного вогню,
А потім від нас іще грітимуться й грітимуться
Покоління.

                                                    Іван Драч
АВТОГРАФИ МАТЕРІВ МОЛОДОГВАРДІЙЦІВ

Щось є величне і горде і щемливе до неймовір'я
У цих почерках материнських, що пишуть славу дітей,
А діти дощем проливаються на це краснодонське подвір'я,
А діти їх дітьми лишились, прорвавши греблю смертей!
Давно одкипіли ті сльози! Та шурфи оті незагоєні,
І знов вони разом з дітьми у прірви оті летять,
Галстуками їх перев'язують, честь віддають їм воїни,
На сивих вустах скорботних дітей їхніх бачу печать!
їм з кожною зустріччю знову потрібно усе пережити,
Пройти крізь усі тортури дитячими тими грудьми,
Зірку, на лобі вирізану, заполоччю перешити,
І жити, сміятись і жити, і бути живими людьми!
Течуть мільйонні потоки, схиляються роки і роки
Перед молодогвардійцями - бронзове їхнє лиття...
А їм з-під мільйонного тупоту вчуваються тихі кроки,
І діти, крівненькі діти, у шурфи летять і летять...
А діти, білі метелики, влітають на їхні подвір'я,
А діти просять автографи з Фадєєвим коло грудей.
Щось є величне і горде і чисте до неймовір'я
У цих почерках, що так схожі на почерк своїх дітей…

 

На центральной площади Краснодона возвышается величественный памятник "Клятва". Рядом братская могила молодогвардейцев. На черных мраморных плитах - имена коммунистов и комсомольцев, павших в борьбе за свободу и счастье нашей Родины. И огонь Вечной славы у стелы "Скорбящая мать".
Горестный и мужественный профиль женщины, окаменевшей в скорби. Как символ негасимой памяти о безвременно ушедших детях, о тех, кто отдал свою жизнь ради жизни других.
Во все времена ради своих детей, ради их счастья и их стремлений матери не щадили себя. Они помогали своим сыновьям в революционной борьбе, сражались на фронтах гражданской войны, были первыми на стройках пятилеток
Вспомните суровый и мужественный плакат "Родина- мать зовет!" В грозном сорок первом она звала на бой ради жизни. В час тяжкого испытания стала мать олицетворением веры в непобедимость народа.
Но самый большой подвиг наших матерей в том, что они вырастили для борьбы, для подвига сыновей и дочерей, научили их любить свою Родину, быть непримиримыми к ее врагам.
Матери молодогвардейцев! На вашу долю выпало страшное испытание - пережить своих детей. Вы осилили ни с чем не сравнимое горе и перенесли любовь свою на подрастающее поколение, сделали так много для пропаганды подвига "Молодой гвардии".
В 1943 году по просьбе ЦК комсомола Украины Е. Н. Кошевая выступила в освобожденном Харькове. Ее слушали воины, уходящие в бой. Они клялись матери комиссара "Молодой гвардии" мстить нещадно врагу за смерть юного ее сына, за тысячи других сыновей и дочерей, погибших на фронтах, в партизанских отрядах, в застенках гестапо.
Прошло уже более 40 лет. А матерям и спустя десятилетия тяжело рассказывать о гибели своих детей. Но каждая из них понимала значение этих встреч для воспитания юного поколения.
У матерей молодогвардейцев всегда была большая дружба с рабочими бригадами. С радостью и сыновней любовью встречают шахтеры и труженики полей Ефросинью Александровну Ковалеву, Лидию Савельевну Жданову, других матерей и родственников подпольщиков.
В школах, Дворцах, клубах часто можно было видеть невысокую женщину в темном платочке - Прасковью Титовну Бондареву. Какой мерой можно измерить горе матери, потерявшей пятерых детей? Ее двух маленьких сыновей унес 1918 год. Как тяжело переживала молодая мать эту утрату! Но не знала она, что новая война принесет еще одно горе. В январе 1943 года погибли участники "Молодой гвардии" ее сын и дочь - Вася и Шура. Жестоко расправились фашисты с самым младшим сыном Митей: от их побоев он вскоре умер. Трудно представить, что такое горе перенесла эта женщина.
Сын Татьяны Ивановны Сафоновой Степан погиб в Каменске Ростовской области. Чтобы ближе быть к могиле сына, мать переехала жить в Каменск, позже поселилась в Донецке у племянницы. Она иногда приезжала в Краснодон на встречи с питомцами школы, где учился ее сын, чтобы просто походить по улицам, по которым ходил ее Степа.
Мать командира "Молодой гвардии" Ивана Туркенича - Феону Ивановну - краснодонцы любили за сердечность и отзывчивость. И люди старшего поколения, и самые юные октябрята и пионеры знали ее. Знали не только в Донбассе, но во всех республиках страны, за рубежом. Сотни писем, полученных ею,- это документы признательности за ее материнский подвиг документы благодарности за воспитание сына.
"Туркенич - это жизнь, молодость, все самое лучшее, что впитала в себя молодежь за годы Великой Отечественной войны". Эти строки из политдонесения 99-й стрелковой дивизии неоднократно приводили курсанты и офицеры в своих письмах, адресованных матери, героя. Маршал К. К. Рокоссовский, присутствовавший на похоронах Ивана Туркенича, прислал его матери альбом с фотографиями, свидетельствующими о том, как в Польше чтут память ее сына, советского офицера, командира краснодонских подпольщиков. Немало писем получала Феона Ивановна из Кракова, Варшавы, Жешува. "Иван Туркенич погиб за свободу и независимость нашей страны,- писали матери героя польские геологи. - Это еще больше сближает наши народы".
Нескончаемым потоком идут в Краснодон письма. "Здравствуйте, мама! - так тепло и нежно начинаются письма к родителям молодогвардейцев.- Расскажите о Вашем сыне, о его героическом подвиге".
"Нас породнило страшное горе. Нас породнил - шурф шахты № 5, куда сбросили наших детей",- писала из Кишинева М. А. Виценовской мать Бориса Главана Зинаида Трофимовна.
Младший ее сын Михаил, сражаясь на фронтах Отечественной войны, мстил за трагическую гибель краснодонцев и пал смертью храбрых, освобождая Эстонию. "Слово о сыновьях" - так назвала книгу 3. Т. Главан о своих героических детях.
С гордостью и материнской теплотой рассказывают о своих детях бывшие учителя Мария Петровна Петрова, Полина Дмитриевна Лопухова. Это они, мудрые и добрые матери - школьные наставницы, воспитали подлинных героев.
Их раньше времени состарило горе, убелила седина. Многих из них уже нет в живых:  матери командира "Молодой гвардии" Ивана Туркенича Феоны Ивановны, матери Ули Громовой Матрены Савельевны, матери Любови Шевцовой Ефросиньи Мироновны. В 1973 году умерла Ольга Дмитриевна Иванихина, в июле 1975 года не стало Александры Васильевны Тюлениной.
Ушли из жизни Таисия Прокофьевна Попова, Анна Васильевна Фомина-Пегливанова, Елизавета Алексеевна Осьмухина, Клавдия Карповна Гукова, Лидия Даниловна Левашова, Мария Михайловна Елисеенко, Наталья Федоровна Минаева, Анна Егоровна Дубровина, Екатерина Яковлевна Сумская, Прасковья Титовна Бондарева, Анна Иосифовна Третьякевич, Ольга Петровна Загоруйко, Анастасия Ивановна Земнухова, Дарья Кузьминична Андросова, Мария Андреевна Борц.
Краснодонская мать - эти два слова стали символом великой любви и великого мужества. Ее всегда мы будем прославлять и дивиться ее стойкости.


                                                                                                                НЕ  ПРИПАДЁТ  К  НЕЙ

ГОЛОВОЮ  ПАМЯТНИК,

                                                                                                                   МАТЬ  НЕ  ПОГЛАДИТ

БРОНЗОВЫХ  ВОЛОС…
Евгений Евтушенко

Небольшой холодный класс сельской школы. Поздний зимний вечер подступил к окнам, причудливо разрисованным морозными узорами. Слабенькая электрическая лампочка бросает желтоватый свет на детские сосредоточенные, взволнованные лица. Только что в "Роман-газете" вышла "Молодая гвардия" А. Фадеева, и старенькая седая учительница после уроков вслух читает нам, семиклассникам, вдохновленные, захватывающие страницы героической летописи краснодонских орлят.
И уже за полночь, сразу повзрослевшие, необычно молчаливые, мы расходимся по домам и долго не можем уснуть, растревоженные подвигом юношей и девушек из Краснодона. Помню, как до самого утра, тщательно подбирая слова и стараясь не делать грамматических ошибок, я несколько раз переписывала письмо маме Олега - Елене Николаевне Кошевой.
Больше тридцати лет прошло с той далекой поры. Среди тысяч и тысяч писем, которые получала мать юного комиссара "Молодой гвардии", затерялось то наивное, исполненное горячих чувств, детское мое письмо...
И вот мне предстоит встреча с Еленой Николаевной - женщиной, чей светлый образ вошел в сердца миллионов людей, чья жизнь стала символом материнского подвига.
В Краснодоне найти Кошевых было легко, хотя они недавно и сменили старую квартиру. Там, где до войны и в дни оккупации жил Олег, теперь звенят детские голоса.
Здесь расположен городской Дворец пионеров. На стене, выходящей на Садовую улицу, - мемориальная доска с барельефом пяти героев-молодогвардейцев.
Новый многоэтажный дом, в котором поселились Кошевые, тоже смотрит своими окнами на Садовую, ставшую частью величественного мемориала "Молодая гвардия".
Елена Николаевна и Вера Васильевна (бабушка Вера) встретили ласково, приветливо. С больших, немного тронутых желтизной фотографий на стене смотрит Олежка - совсем еще мальчик с высоким крутым лбом и внимательными, удивительно добрыми глазами. Он будто прислушивается к тому, что рассказывает его мама. Рассказ ее - неторопливый, с мягким украинским выговором - напоминает аккуратно разложенные странички тетради, где все записи делались без черновиков, начисто. Диктовала их сама жизнь.
Страница первая
День рождения ее сына - 8 июня 1926 года - казалось, был соткан из солнца и радости. В зеленых палисадниках небольшого украинского города Прилуки, что на Черниговщине, где жила тогда семья Кошевых, цвела сирень, наполнявшая узенькие улочки чудесным ароматом.
Родители долго решали, как назвать сына. Матери очень хотелось, чтобы имя было гордым, красивым. Выпускница педагогического техникума, она хорошо знала историю, литературу и, перебирая в памяти события, легенды, нашла, наконец, то, что искала.
- Такого маленького да назвать Олегом? - недоумевал свекор, усмехаясь в длинные казацкие усы.- Ну, то уж если сами решили, будем называть его Олежеком...
Когда Елена Николаевна уходила на работу в детский сад, дед часами просиживал на увитой диким виноградом веранде, что- нибудь мастеря п хозяйству и любуясь спокойным внуком, что деловито агукал в самодельной коляске.
В семье Кошевых много читали, знали и любили украинскую народную песню. Теплыми летними вечерами, когда после рабочего дня собирались все вместе, кто-нибудь запевал старинную песню. Чаще это были Елена Николаевна и дядя Олега, его большой друг Павел Кошевой. (Павел Федосеевич Кошевой погиб на фронте в конце 1942 г.) Посадив четырехлетнего племянника на колени и тихонько покачиваясь, начинал он свою любимую песню о детях-сиротах, которых злая тетка не пустила к себе в дом, чтобы они отогрелись от лютых зимних морозов. Олег слушал внимательно и сразу становился грустным. А когда песня стихала, взволнованно теребил мать:
- Мне очень жаль тех детей. Ты бы так никогда не сделала, правда, мамуся?
Елена Николаевна прижимала светлую головку к своей груди, объясняя ему, что люди бывают добрыми и злыми. Но все же больше хороших, а ей очень хочется видеть своего сыночка сердечным, великодушным и сильным.
Она очень любила свое дитя, заполнявшее ее жизнь. Но эта любовь не была слепой. На помощь в воспитании сына приходили и знания педагогики, и раздумья над окружающей жизнью, и собственный опыт работы с детьми.
Бывало, споткнувшись о камень, упадет Олежек, и сердце у нее сожмется от нахлынувшей жалости: побежать бы, поднять на руки это теплое, бесконечно родное тельце, не дать скатиться ни единой слезинке. Но она не бросалась на помощь - хотела, чтобы сын поднимался сам, не боялся боли.
Елена Николаевна учила Олега быть чутким к чужой беде. И радовалась, видя, как он становится частью ее существа.
Как-то, готовясь к первомайским праздникам, она провела несколько вечеров за швейной машинкой. Сшила ему костюмчик и курточку с матросским воротничком.
Мальчику особенно понравилась матроска. Но буквально накануне праздника, возвратившись из соседнего двора, где жил его товарищ шестилетний Гриша - младший в многодетной семье, Олег решительно подошел к матери. Необычно серьезное лице сына насторожило Елену Николаевну.
- Я хочу тебя попросить,- поднимая на мать карие, в темных длинных ресницах глаза, начал мальчик.- У меня к празднику две обновки, а у Грини - ни одной. Давай отдадим ему мою матроску...
Понимая, как важно поддержать ребенка в его добром порыве, Елена Николаевна, к большой радости Олежки, сразу согласилась. И сколько раз потом этот огонек доброты, бескорыстия, самоотверженности, поощряемый и постоянно поддерживаемый матерью, будет озарять короткую и прекрасную жизнь Олега, притягивая к нему сердца не только сверстников, но и взрослых. Это чувство личной ответственности за счастье других всегда будет главным в его жизни. С ним он будет перед лицом товарищей давать клятву. С ним он до конца пройдет весь путь борьбы. И уже в камере, избитый, изуродованный, приговоренный к смерти, он будет поддерживать боевой дух товарищей.
Но до того у матери и сына еще было множество счастливых солнечных дней, когда вместе бродили берегом маленькой извилистой речки Удай, протекающей на околице Прилук, или, обложившись книгами, поочередно читали вслух полюбившиеся сказки и повести. Уступая настойчивым просьбам Олега, Елена Николаевна часами рассказывала ему о героической истории нашей страны, о своем отце Николае Николаевиче Коростылеве, раненном при штурме Зимнего дворца в 1917 году. Вместе они ходили в районную библиотеку за книгами, на сверкающий серебристыми искрами каток, складывали замысловатые фигуры из металлических деталей "Юного конструктора", восхищенно рассматривали экспонаты исторического музея в Полтаве, поднимались к памятнику великому Тарасу в Каневе. И день ото дня крепли их дружба и доверие друг к другу - чувства, придававшие их отношениям особую красоту и силу.
Страница вторая

Над Краснодоном (В Краснодон Кошевые переехали 15 января 1940 г. по приглашению брата Елены Николаевны - Николая Николаевича Коростелёва) все чаще стали появляться вражеские самолеты. Иногда они пролетали так низко, что с земли можно было разглядеть на распластанных крыльях черную паучью свастику. Надсадно ревя моторами, фашистские стервятники обрушивали на город свой смертоносный груз.
Елена Николаевна не пропускала ни одной сводки Совинформбюро. Положение на фронте становилось все более тяжелым. Враг приближался к городу.
Елена Николаевна очень изменилась. Будто погас у нее внутри какой-то мягкий свет, придававший всему ее облику особое обаяние и притягательность. Суровее, строже стали черты бледного лица, между бровями залегла глубокая складка. Только коса -  толстая, цвета спелого пшеничного колоса - по-прежнему блестящим венком обвивала ее голову; придавая невысокой фигуре Елены Николаевны горделивую осанку.
Когда мимо дома по Садовой вперемешку с военными частями пошли первые беженцы - измученные, седые от пыли женщины с плачущими детьми на руках, заскрипели колесами подводы, самодельные тачки, груженные домашними пожитками,- всегда деятельная, энергичная, она словно оцепенела, растерялась. Нужно было принимать какое-то решение, но Елена Николаевна молчаливо простаивала у ворот, дожидаясь брата. Николай Николаевич, главный геолог комбината "Краснодонуголь" в эти дни почти не ночевал дома, и ей казалось, что с его появлением придут какие-то отрадные вести.
Наконец было решено: эвакуироваться.
- Да чтобы я смотрел здесь на немецкую погань! Конечно же, уедем со своими. Правда, мама?
За день до отъезда под вечер занемогла бабушка Вера. Всю ночь металась она в жару, и Елена Николаевна не успевала менять компрессы. Отводя со лба матери седые прядки, в эти часы, проведенные у кровати больной, она с особой ясностью почувствовала, как дорога, духовно близка ей мать. Бывшая батрачка, в первые годы Советской власти Вера Васильевна вступила в коммунистическую партию, много лет работала парторгом в совхозе. Душевно щедрая, любившая добрую шутку, прямая и бескорыстная, как много передала она и дочери, и внуку...
Уехать без матери Елена Николаевна не могла. Нужно было отправлять Олега с семьей дяди Коли и группой рабочих- буровиков.
В ожидании подводы она на некоторое время осталась вдвоем с сыном.
- Это так ужасно, что мы не можем ехать вместе,- говорил Олег, встревоженный предстоящим расставанием.- Я все время буду волноваться за вас с бабулей.- Немцы придут, заставят на них работать. А разве комсомольцу можно допустить такое? Но там я сидеть не стану, пойду в армию или к партизанам. Только как вы тут будете одни?
- О нас не беспокойся. Мы уж как-нибудь... A вот тебе, сынок, надо уезжать. Да только боюсь я за тебя очень.
Мать уже не сдерживала слез, замирая при мысли, что через полчаса наступит разлука, которой может не быть конца. Что ждет Олежека, детей брата там, на забитых дорогах и переправах под бесконечными бомбежками? Доберутся ли они в тыл невредимыми?
Проводила подводу за город. И шла бы дальше, если б Николай Николаевич - всегда такой сердечный, понимающий сестру в ее душевных порывах - на этот раз не проявил твердости и не приказал ей возвращаться. В опустевшем доме, где валялись неприбранные вещи и царила гнетущая, пугающая гишина, Елена Николаевна проплакала весь вечер, теперь уже бабушка Вера, как могла, утешала дочь:
- Не у нас одних горе, доню. Всех людей взбаламутили супостаты...
20 июля 1942 года в Краснодон вступили немцы. А ровно через пять дней Олег вместе с дядей Колей и его семьей возвратился домой. Два здоровенных ефрейтора из обслуги немецкого генерала, занявшего квартиру Кошевых, сидя посреди двора на перевернутых табуретках и сыто гогоча, освобождали солдатские котелки, когда Олег, громко хлопнув калиткой, привычно вошел на родное подворье.
Елена Николаевна не поверила своим глазам. Прикрыв рот рукой, она тихонько вскрикнула. Сын сильно похудевший, будто опаленный огнем пережитого за эти несколько дней, смерил обоих "фрицев" откровенно ненавидящим взглядом, а потом уже подошел к матери, которая поспешила увести его в летнюю кухоньку, где они теперь теснились с бабушкой Верой. Накормила его и, уложив на старенькую раскладушку, присела рядом.
Ей показалось, что успокоить Олега невозможно: он клокотал от гнева, рассказывая, с какой жестокостью немецкие летчики на бреющем полете расстреливали из пулемета колонны беженцев, как мародерствовали фашисты, прорвавшие нашу оборону под Новочеркасском.
- Они хуже зверей,- вскипал он, резко поднимаясь в постели.- Ты ведь сама говорила, мама, что справедливая месть - святая. Помнишь?
Думала ли Елена Николаевна о смертельной опасности, угрожающей сыну и всей семье, когда узнала, что товарищи Олега собираются вести подпольную войну в оккупированном городе? Конечно, думала. Ведь она была матерью. Но, кроме того, Елена Николаевна была человеком, глубоко преданным советскому строю, давшему ей самой и всему народу возможность в полной мер испытать счастье свободной и радостной жизни. Именно поэтому она не могла отговаривать ребят, поднявшихся на борьбу, всем сердцем понимая, что жить на коленях они все равно не смогут.
Елена Николаевна долго была под впечатлением событий той страшной сентябрьской ночи, когда фашисты закопали живыми в землю большую группу арестованных шахтеров.
...Однажды вечером они с Олегом вышли посидеть на лавочке возле дома. Сын что-то рассказывал матери, когда тишину нарушил резкий тревожащий звук. "Будто струна оборвалась",- напишет годы спустя в своей "Повести о сыне" Е. Н. Кошевая. Потом страшные звуки повторились, до слуха донесясь приглушенные людские голоса. Кто-то запел "Интернационал", но мелодия сразу оборвалась...
Олег первым понял, что происходит.
- Мамочка, это в парке, я побегу туда. Я знаю, кого там убивают!
- Чем же ты поможешь, родной мой? - Елена Николаевна целовала его залитое слезами лицо, гладила волосы, и только сила материнской любви смогла удержать в ту минуту сына от безрассудного поступка. Как и многие жители Краснодона, Елена Николаевна знала об аресте коммунистов Валько, Зимина и многих беспартийных активистов. С первого дня прихода немцев они наотрез отказались работать на врага. И погибли мучительной смертью, живыми закопанные в городском парке.
Спустя несколько дней, вернувшись из города, Елена Николаевна застала дома нескольких ребят. Среди них она узнала Ваню Земнухова и Толю Попова. С ними сидел и дядя Коля. Увидев мать Олега, ребята смутились, кое-кто стал неумело прикрывать лежавшие на столе исписанные листки бумаги. Сын встал ей навстречу и объяснил:
- Мы пишем листовки.
А товарищей сразу успокоил:
- Не бойтесь, мама - мой друг и советчик.
Олег протянул страничку, вырванную из школьной тетради: листовка призывала население прятать молодежь от угона в Германию, повсеместно оказывать сопротивление фашистам.
В ту ночь Олег впервые за свою жизнь без предупреждения не ночевал дома, и мать до утра не сомкнула глаз: что-то новое, пугающее входила в жизнь сына, и остановить его уже было невозможно.
Утром Олег, радостно возбужденный, сообщил матери, что за ночь они распространили все листовки, а две даже всунули в карман полицаю. Она, скрыв от него свои давешние ночные тревоги, только попросила быть осторожнее, выбирать надежных товарищей.
О создании в Краснодоне подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия" Елена Николаевна узнала от сына.
- Поздравь меня, мама,- сказал он однажды.- Я стал членом организации и дал клятву до последнего дыхания бороться с захватчиками.
Молодые подпольщики работали под руководством коммунистов. В доме Кошевых не раз бывал Филипп Петрович Лютиков - руководитель подполья, Мария Георгиевна Дымченко, Степан Григорьевич Яковлев. Часто приходила Налина Георгиевна Соколова, активная общественница, председатель городского женсовета.
Неизменно приветливая, Елена Николаевна радушно встречала каждого и никогда не досаждала Олегу расспросами. Было ясно: раз у серьезных, уважаемых в городе людей возникла необходимость встречаться с ее сыном и его юными товарищами, значит, все они делают одно большое и нужное дело. Содействовать им без лишних разговоров Кошевая считала своим священным гражданским и материнским долгом. Она охраняла проходившие у них в квартире заседания штаба "Молодой гвардии", собирала в городе нужную юным подпольщикам информацию, вместе с бабушкой Верой прятала оружие.

                                                                                      *   *   *
В самом конце Садовой стояло длинное одноэтажное здание, где размещалась биржа труда. Там хранились документы юношей и девушек, подлежащих угону в фашистскую неволю. Как-то вечером Вера Васильевна вышла во двор по хозяйству, а через минуту вернулась с криком:
- Пожар! Зарево на Садовой... Не биржа ли полыхает?
- Угадала, бабуля. А управа? - сразу оживился Олег, откладывая книгу.
Бабушка Вера, приподняв очки над переносицей, хитро взглянула на внука:
- А что, и управа должна гореть?
Елена Николаевна поняла, что этот поджог - дело рук молодогвардейцев. Знала она также о том, что юные подпольщики резали телефонные провода, подрывали вражеские машины, освободили большую группу военнопленных. И ко всем этим делам был причастен ее сын. Член штаба "Молодой гвардии". Комиссар.
Первого января 1943 года в городе начались аресты. Предатель выдал организацию. С группой товарищей Олег решил пробираться в партизанский отряд.
- Как только удастся соединиться с партизанами, придем на выручку товарищам. С собой я беру пятёрку: Тюленина, Борц, Нину и Олю Иванцовых. Да ты не бойся, мама, - говорил он.
Сердце подгоняло ее. Скорее, скорее, пока не явилась полиция, проводить сына из дому!
Собирая Олега в дорогу, Елена Николаевна сказала:
- Не бери с собой комсомольский билет. Я его надежно спрячу.
То был единственный случай, когда сын решительно возразил ей:
- Я всегда слушал тебя, мама. Но сейчас иначе нельзя. Какой же я комсомолец без билета?
Елена Николаевна поняла, что возражать бесполезно, просительно посмотрела на мать. Не чувствуя, не замечая, как толстая игла до крови колет ей пальцы, Вера Васильевна зашила в пиджак Олега его билет. Несколько бланков временных комсомольских удостоверений он зашил в подкладку пальто сам.
Олег ушел, а в дом вскоре ворвались полицаи, гестаповцы. Кричали, требовали указать, где находится сын. Спокойно, с достоинством человека, ни разу в жизни не солгавшего, Кошевая ответила:
- Я действительно не знаю, где мой сын.
Спустя несколько дней арестовали дядю Колю, 16 января Елена Николаевна вместе с Верой Васильевной понесла ему передачу. Возле полицейской управы толпились женщины. Плача, они всматривались в списки юношей и девушек, якобы отправленных в ворошиловградский концлагерь. Каждый из двадцати трех, названных в списках, а в действительности уже казненных, был известен Елене Николаевне по "Молодой гвардии".
Каждое утро теперь возле управы вывешивались эти страшные листки с фамилиями юношей и девушек, переведенных в "концлагерь". Но весь город знал: ночью на машинах их отвозили к старой шахте и сбрасывали в шурф - мертвых вместе с ранеными. Общее горе надрывало Кошевой душу. Но то, что в списках не было Олега, поддерживало в ней огонек надежды.
Вечером у дома Кошевых остановилась тройка лошадей, запряженных в сани. В дом вошли заместитель начальника городской полиции Захаров, полицаи. Здоровый, белобрысый предатель довольно поблескивал светлыми свиными глазками.
- А ну, давай одежду сына - всю, какая есть,- гаркнул он на Кошевую.
- Дома ничего не осталось. Все уже забрали,- замирая от предчувствия недоброго, тихо ответила Елена Николаевна.
- Это такая же правда, как то, что ты не знала, где твой сын,- грубо оборвал ее Захаров.
- И сейчас не знаю,- почти шепотом промолвила она, чувствуя, как пол медленно уходит из-под её ног.
- Зато мы знаем,- оскалился предатель.- Еще отстреливаться вздумал, негодяй. Нашего человека порешил.
- Олегу... можно еду принести?
- Еду? Да его и в Краснодоне нет. Вообще нет, понимаешь? Расстрелян твой сын в Ровеньках.
От этих слов, от нахлынувшей к проклятому палачу ненависти она словно задохнулась. И уже не слышала, как, топая сапогами, уходили из квартиры полицаи и что говорила Вера Васильевна...
11 марта 1943 года, почти через месяц после освобождения Краснодона, Кошевые узнали, что в Ровеньках будут раскапывать могилы расстрелянных. Елена Николаевна быстро собралась в дорогу. "Только б узнать, что его нет среди погибших,- молила она, судьбу, - и тогда еще можно будет надеяться, ждать". Вместе с ней пошли Нина и Оля Иванцовы. 18 марта у раскрытых могил в Гремучем лесу они провели весь день - Олега среди расстрелянных не было. И только на следующий день, когда раскопали покрытую снегом неглубокую могилу, еще не видя лица сына, Елена Николаевна узнала его по цвету рубашки, которую надевала на него перед последним расставанием. Это был он, ее родной, ее единственный ребенок. Не снег лежал на его висках - седина. Один глаз был выколот, на щеке зияла запекшаяся рана. Только волосы - русые, шелковистые, как живые, шевелились под леденящим ветром...
Когда Елена Николаевна вместе с девушками везла гроб сына к центру Ровеньков, к госпиталю, их догнала колонна красноармейцев.
Невысокий худощавый солдат, отделившись от строя, поравнялся с санками:
- Кого везешь, мать?
- Сына,- еле разомкнула она будто омертвевшие губы.
Отодвинув крышку гроба, солдат медленно стащил с головы ушанку с красной звездочкой.
- Совсем молодой... Но верь - мы отомстим за него. За всех отомстим,- произнес он и побежал догонять товарищей.
20 марта 1943 года в пятом часу вечера Олега хоронили на центральной площади в Ровеньках. Рядом с ним поставили гробы Любы Шевцовой, Виктора Субботина, Семена Остапенко, Дмитрия Огурцова. Их хоронили, как солдат, павших смертью храбрых.
Братскую могилу тесным кольцом окружили красноармейцы, жители города. Воины приспустили боевые знамена, оркестр сыграл траурный марш. Прогремели залпы салюта.
Прямо после похорон бойцы шли в наступление: недалеко возле Боково-Антрацита продолжался жестокий бой за родную землю.
Малиновое, полыхающее над горизонтом солнце как-то сразу зашло, и только тогда Иванцовы смогли увезти Елену Николаевну от невысокого холмика мерзлой земли, выросшего в центре города.
Страница третья
Серебристый воздушный лайнер легко скользит по белоснежным облакам. В салоне самолета слышатся голоса. Многие из советской делегации впервые летят в Германскую Демократическую Республику.
Откинувшись на спинку высокого кресла, Елена Николаевна прикрывает глаза. В Берлине ей предстоит много встреч, и сейчас из множества фактов, калейдоскопа событий и дел, которыми были так богаты послевоенные годы ее жизни, нужно отобрать для выступления самое главное.
Она могла бы, к примеру, рассказать о том, как сразу же после выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Олегу и другим членам штаба звания Героя Советского Союза в Краснодоне начали создавать музей "Молодой гвардии".
Еще шла война, а Елена Николаевна много ездила, выступая перед бойцами воинских частей, уходящих на фронт, - страстное материнское слово зажигало в сердцах воинов священный огонь, звало к возмездию. Но, возвращаясь в родной город, все свое свободное время Е. Н. Кошевая отдавала Организации музея: у родных и близких молодогвардейцев собирала вещи, фотографии, книги, дневники и другие документы, оформляла экспозиции, вела обширную переписку
Памятным событием в жизни Елены Николаевны стало ее участие в работе первого Всемирного конгресса сторонников мира, проходившего в Париже. Около четырех тысяч женщин, представительниц более 50 национальностей, стоя приветствовали мать Олега Кошевого, когда она закончила рассказ о шахтёрском городе, колыбели юных героев, об их короткой, ярко вспыхнувшей жизни. Как сестру, обнимали се матери героев французского Сопротивления. С теплой надписью передала Е.Н.Кошевой портрет своей дочери-коммунистки, погибшей в крематории Освенцима, мать Даниэль Казановы.
Елена Николаевна могла бы много рассказать о том, как продолжается сегодня жизнь Олега и его товарищей по подполью. Мчатся по стальным магистралям тепловозы, бороздят свинцовые волны океанов пароходы, перекликаются горны пионерских лагерей, названных именами молодогвардейцев. Значит, жив и ее сын, и никогда не исчезала его ласковая улыбка, не угасал свет карих, бесконечно добрых глаз.
Несколько лет назад к Кошевым пришли молодые парни. Елена Николаевна и бабушка Вера узнали среди них одного из лучших бригадиров краснодонской шахты «Таловская» Федора Лобко.
- Мы посоветовались с ребятами, - начал, немного волнуясь, бригадир, - и решили: зачислим в наш коллектив Олега и будем работать за него.
Так в забоях многих шахт Донбасса встали рядом с молодыми горняками и другие молодогвардейцы. На них были заведены трудовые книжки, а заработанные деньги перечислялись в Фонд мира Герои вдохновляли на самоотверженный труд, они стали мерилом совести для целого поколения.
...Самолет уже пошел на посадку, а Елена Николаевна так и не решила, о чем будет говорить на предстоящих встречах. Внизу был аэродром. Она прильнула к иллюминатору - и поразилась. Будто лазурное море плескалось внизу: на взлетном поле стояли сотни немецких пионеров в голубых блузах, с красными галстуками на груди. Они приветственно махали букетами гвоздик.
Елена Николаевна, сойдя с трапа, знакомилась с представителями Немецкого Союза Молодежи. Вдруг кто-то вкрадчивым жестом притронулся к ее рукаву. Рядом стояла молодая худощавая женщина с блокнотом в руке. Темные, со стальным отливом очки закрывали почти наполовину ее и без того маленькое лицо. Представившись сотрудницей одного из заокеанских журналов, она попросила Кошевую ответить на один вопрос:
- Скажите, с каким чувством вы ступаете на землю ваших бывших врагов? - по тонким губам скользнула недобрая улыбка.
Елена Николаевна сразу поняла, что бы хотела услышать от нее иностранная журналистка.
- Что ж, мне не трудно этим поделиться,- какое-то мгновение помолчав, сказала она.- Я летела в Германию новую, демократическую, и уверена, что встречу здесь не убийц моего сына, а друзей- антифашистов. В Германии много матерей, сыновья которых были насильно угнаны Гитлером на войну. С ними меня роднит горечь утрат и общая цель - борьба за то, чтобы кровавые злодеяния никогда не повторились.
Явно не удовлетворенная ответом, журналистка отошла, а мать комиссара"Молодой гвардии" облегченно вздохнула: сама того не желая, иностранка помогла ей найти основную, самую важную мысль предстоящих выступлений перед немецкими друзьями

Сколько было их у нее за последние годы - разных выступлении, памятных, волнующих встреч! В огромных городах и маленьких селах, со взрослыми и детьми, с соотечественниками и зарубежными друзьями - эти встречи были своеобразным свидетельством неувядающей народной любви к юношам и девушкам из Краснодона, которые совершили свой подвиг во имя Отчизны.
С 1967 года Е. Н. Кошевая   на заслуженном отдыхе. Но все дни ее жизни целиком были заполнены общественными делами и заботами. Коммунистка, делегат нескольких партийных съездов Украины, член Ворошиловградского обкома Компартии Украины, она много сил и энергии отдавала патриотическому воспитанию молодежи, вела обширнейшую переписку с организациями, школами отдельными людьми. В праздничные дни на груди Елены Николаевны появились многочисленные правительственные награды -  орден Трудового Красного Знамени, орден Отечественно войны и  "Знак Почета", медали. И от их блеска будто светлело, становилось величественнее в своей простоте и скорби лицо матери, воспитавшей героя.

Стайка школьников-подростков, попетляв по окраинным улочкам Первомайки, нерешительно остановилась на невысоком каменном холме, густо поросшем душистым чабрецом, степными травами. Ребята растерянно оглядывались по сторонам. В послеобеденный зной вокруг не было ни единого человека, к которому они могли бы обратиться.
- Я же говорил, надо было дождаться экскурсовода,- пробасил полный веснушчатый парнишка.- А то закомандовали: сами, сами. Вот теперь и ищите...
- Погоди-ка ворчать,- не сдавалась высокая девочка с косичками.- Ведь мы, кажется, уже на месте. Смотрите: вон еще ряд домов, а за ними и Каменка виднеется. Помните, Уля с подругами нашла там белую лилию?
Возле осевшего, но еще добротного дома, который ребята так долго искали, они разом молчаливо застыли - каждый хотел сам прочесть то, что было написано на мемориальной доске, узнать, что именно в этом доме жила Герой Советского Союза, член подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия" Ульяна Громова. От волнения, сами того не замечая, пионеры заговорили шепотом: надо было решить, кому первому заходить во двор. Но в то самое время, когда девочка с косичками приоткрыла калитку, на крыльцо из дома вышел худощавый старик с пышными седыми усами. Ободренная его приветливой улыбкой, ребячья стайка, как ртуть быстро перелилась из-за калитки во двор. Заранее приготовленная речь была позабыта, и школьники наперебой стали рассказывать, что они - члены пионерской дружины имени  Ульяны Громовой - приехали в Краснодон из Сибири, а точнее из Братска, что они долго мечтали побыть в доме, где родилась и жила Уля.
Матвей Максимович пригласил ребят в дом. Там, в прохладных, с низкими потолками комнатах он стал рассказывать о любимой дочери, показывать ее вещи, книги, все то, что окружало Ульяну в годы ее детства и опаленной войной юности. Дети обратили внимание на две книги, стоявшие рядом на этажерке. Роман "Последний из Удэге" А. Фадеева принадлежал Уле и занимал почетное место в ее небольшой домашней библиотеке. "Молодую гвардию" - Фадеев после выхода романа отдельной книгой с проникновенной сердечной подписью подарил Громовым.
- Знала бы Уля, что спустя годы появится здесь эта книжка, что Фадеев будет писать о ней задумчиво промолвила одна из девочек дрогнувшим голосом, и ребята разом обернулись в ее сторону - напряженно сосредоточенные, встревоженные.
Матвей Максимович ничего не ответил, только провел коричневой бугристой рукой по светлой головке школьницы.
Пионеры уже собрались уходить, когда девочка с косичками спросила Матвея Максимовича Улиной о маме. Что-то дрогнуло в лице хозяина дома сразу изменив его выражение. Так на глазах молодеет вековой кряжистый дуб, омытый весенним дождем и согретый ласковым прикосновением солнечного луча, чтобы через какое-то время снова свернуть свои пожухлые листья и погрузиться в привычное течение бытия.
Воспоминание, за которым стояла целая жизнь, всколыхнуло все в душе.
-- Умерла моя голубонька, Улина мама,- помедлил с ответом Матвей Максимович.- А какой была - разве расскажешь двумя словами? Пока жива была, мне казалось, и солнце на небе светило ярче, чем теперь. Больше полувека с ней рядом прожили, а промелькнуло все одним днем. Редкой душевной щедрости была моя Матрена Савельевна, хорошей матерью своим детям. Тут, в поселке, люди часто ее вспоминают, добрую память она оставила у многих. В заботах о других, считай, и пролетела ее жизнь. Уля очень на мать была похожа и характером, и внешностью...
Проводив ребят, Громов присел на лавочку возле дома, устало откинулся к стене. Как часто в былые годы проводили они здесь с женой летние вечерние часы. Эта лавочка была их любимым местом отдыха вплоть до той поры, когда многолетняя тяжелая болезнь совсем лишила Матрену Савельевну возможности передвигаться и приковала ее к постели.
Сидя рядом, они обычно молчали, изредка обмениваясь несколькими короткими фразами. Когда за плечами больше полувека совместно прожитой жизни, много ли надо, чтобы понимать друг друга? Ведь тогда даже сердца привыкают стучать в одном ритме. Нужен совсем маленький толчок - одно слово, чтобы мысли обоих, переплетаясь, потекли в едином русле, а внутренний взор каждого обратился к тому, что довелось пережить вместе.
Как живое увидел Матвей Максимович перед собой лицо жены, ее глаза раненой птицы, после Улиной смерти они так ни разу больше и не улыбнулись.
Опершись на суковатую палку, он сомкнул веки. И откуда-то издалека, словно из чьей-то совсем чужой жизни, неожиданно выплыл перед ним ослепительно-солнечный день. Отчетливо, до мельчайших деталей увидел он чьи-то радостные лица, красные цветы в развевающихся гривах вороных... Она - в длинном белом платье с фатой, и рядом он - с четырьмя "Георгиями" на груди за японскую. Вспомнил, как невесте говорили: "Счастливая, за героя, георгиевского кавалера выходишь..."
Об этом же памятном далеком дне спустя многие годы рассказывала своим старшим дочерям Антонине и Клавдии Матрена Савельевна, не забывая при этом в шутку прибавить, что и сама не знает, как случилось, что она, донская казачка, вышла замуж за украинца-полтавчанина. "Геройством своим причаровал меня, наверное, ваш батько,- говорила посветлев лицом.- Как начнет, бывало, рассказывать, как в разведку под Мукденом ходил, как воевал с японцами,- заслушаешься".
Впрочем, умением рассказывать ярко, образно и сама Матрена Савельевна обижена не была. Потому времени слыла она человеком грамотным, со всего поселка Первомайки приходили к ней женщины - кто с просьбой написать письмо, кто за добрым советом. А у самой пятеро детей, муж, хозяйство. Хлопот, как говорится, невпроворот. И все ж в редкую свободную минуту лучшего занятия чем книга, Матрена Савельевна и не знала. Прочитанное после обязательно пересказывала детям. Как завороженные, всегда особенно внимательно слушали ее младшие - Елисей и Ульяша. Из материнских уст узнали они свои первые в жизни сказки в детские души вместе с негромким ласковым голосом входили понятия о добре и зле, о справедливости и верности, раскрывался огромный неведомый мир, в котором им предстояло жить.
Мать очень радовала та трогательная привязанность, которая с самых ранних лет связывала Елисея и Улю. Началось все со случая, о котором в семье всегда вспоминали с улыбкой...
Ульяша родилась 24 января 1924 года, когда на дворе стояли редкие для Донбасса холода, а зимняя стужа, казалось, навсегда сковала землю ледяным панцирем. Несмотря на то, что девочка была пятым ребенком в семье, ее появлению все обрадовались. Больше других был доволен четырехлетний Еля. Он прыгал вокруг колыбели сестренки, пытаясь погладить маленькое смешное личико, и все просил разрешить ему поносить девочку по комнате. Как-то бабушка, мать Матрены Савельевны, пошутила:
- Отнесу-ка я Улю соседям. Кормить ведь у нас ее некому, все делом заняты.
Еля заволновался, а потом расплакался:
- Не отдам Улю соседям. Сам кормить ее буду... И нянчить буду всегда.
Неосознанное чувство привязанности с годами переросло в верную и преданную дружбу: все время брат и сестра проводили вместе, никогда не разлучались.
Близко, почти у самого дома Громовых, начинаюсь уходившая к речке левада, поросшая высокой сочной травой. И если случалось Матрене Савельевне звать самых младших к обеду, она обычно называла имя Ели или Ульяши, и сразу же откликались оба.
В зимние вечера допоздна светились окна в доме Громовых. Сюда, на огонек, часто сходились соседи, друзья. На стульях, на кровати, а то и  просто на чистом, выдраенном песком дощатом полу, подстелив под себя одежонку, усаживались многочисленные слушатели - дети и взрослые. За столом, поближе к неяркой лампочке, занимали место Антонина или Матрена Савельевна. Читали вслух "Кобзарь" Taраса Шевченко, повести Джека Лондона, пьесы Шекспира, рассказы Максима Горького.
Распахнув огромные черные глаза, маленькая Уля вбирает в себя не всегда понятные ей, но такие завораживающие прекрасные слова великих писателей. Взволнованная открывшимся перед ней удивительным миром, девочка с благодарностью смотрит на мать: это она, мама, придумала так интересно, так хорошо проводить зимние вечера, казавшиеся раньше нескончаемо длинными.
Первого сентября 1932 года Громовы провожали самую младшую в первый класс. Матрене Савельевне так хотелось пойти с Ульяшей до самой школы в заполненный детворой просторный двор и увидеть как она, счастливая, нарядная, с новым портфельчиком, переступит порог своего первого класса. Хотела, но не смогла: обмороженные в проруби больные ноги причиняли ей все больше страданий - без костылей она уже почти не обходилась.
Особенно донимала боль ночами. Неотступная тупая, она не давала женщине сомкнуть глаз, чтобы никому не мешать, в теплые летние ночи. Матрена Савельевна выходила из дома во двор. Опускалась осторожно, чтобы никого не разбудить на скрипучие ступеньки крыльца и, тихонько раскачиваясь, будто убаюкивая свою хворь, сидела иной раз до самого рассвета. Оставаясь наедине с собой, обращалась мыслью к своим детям. За старших Тоню, Клаву и Нину она была спокойна: у старших дочерей уже были свои семьи, любимая работа. Елисей в 1937 году после средней школы по особому комсомольскому набору поступил на учебу в летное училище и, закончив его, работал в Ленинграде. А как сложится судьба младшей?
Учителя хвалили Ульяну. Впрочем, лучше всяких слов о трудолюбии и способностях дочери говорили ее переводные табели из класса в класс: за все годы учебы в них стояли только отличные отметки. Директор школы И. А. Шкреба, встретившись однажды с Матреной Савельевной, очень похвально говорил о своей ученице:
- Удивительная девушка! Умная, скромница. Читал недавно ее письменную работу о происхождении жизни на земле. Чувствуется, как умело использован дополнительный материал. У вашей дочери аналитический ум, склонность к исследованию. Может, ее будущее в научном труде.
Приятно было матери слушать те добрые слова, и, откровенно гордясь дочкой, она передала разговор мужу. Но Матвей Максимович, всегда отличавшийся строгой сдержанностью в отношениях с детьми, и на этот раз оказался верным себе:
- А почему бы ей и не учиться? Советская |власть всем дорогу к знаниям открыла.
Но когда вечером, управляясь во дворе по хозяйству, увидел возвратившуюся из школы Улю, чуть заметно улыбнулся в свои пышные усы: его самого не меньше, чем мать, радовали успехи дочки. Даже городская газета "Социалистическая Родина" напечатала фотографию Ули , как лучшей ученицы и активной комсомолки.

На центральной площади Краснодона, возле памятника "Клятва", уже давно не видно невысокой полной женщины. Серыми глазами, окруженными сетью глубоких морщин, она, бывало, пристально всматривалась в запечатленные в бронзе лица дочери и ее друзей, что застыли, устремив взор в голубую дымку над горизонтом, откуда встает из-за пологих донецких холмов и островерхих терриконов искрящееся солнце.
Пока могла самостоятельно передвигаться, приходила она на площадь. Те, кто видел ее здесь в последний раз, рассказывают, что она принесла и положила у памятника ветку огненно-красной рябины. Как капли крови, пламенели на темном граните гроздья ягод, а женщина долго стояла в молчаливой задумчивости, склонив белую, будто снегом  усыпанную голову. О чем были ее мысли, что хотела сказать своей Любе, мы не знаем и теперь не узнаем никогда: Ефросиньи Мироновны Шевцовой нет уже в живых.
Но осталась о ней добрая, светлая память в сердцах тысяч школьников, юношей и девушек, ветеранов - всех тех, кому рассказывала она о Любе и ее товарищах во время волнующих встреч, проходивших не только в Краснодоне, но и в других городах страны, тех, кто близко знал ее многие годы, и тех, кому довелось с ней увидеться хоть раз.
Несколько коротких личных встреч, воспоминания близких и ее самой помогают представить жизненный путь этой обаятельной сердечной женщины, силу ее материнской любви, ту обстановку, в которой кристаллизовался характер Героя Советского Союза Любови Шевцовой.
На Изваринском руднике, где Григорий Ильич Шевцов работал забойщиком, родилась 8 сентября 1924 года девочка - словно солнечный зайчик поселился в квартире. В 1927 году переехали Шевцовы в Краснодон. Здесь и прошли Любины школьные годы. Ефросинья Мироновна не могла нарадоваться на единственную дочь - росла она боевой и веселой, хорошо училась. Первой была на уроках физкультуры и на воскресниках, не давала спуску задирам-мальчишкам.
Зная, как любит девочка животных, как охотно занимается в школьном кружке юннатов, подарила ей Ефросинья Мироновна ежа и черепаху.
- Смотри, мать, не слишком балуй Любку,- ворчал Григорий Ильич, а сам сдержанно улыбался, наблюдая, с каким восторгом приняла Люба мамин подарок.
- Кто животных любит, тот и человеку плохого не сделает,- отвечала ему жена, в глубине души тоже опасаясь, чтобы в безмерной родительской любви и достатке единственная дочь не выросла самолюбивой, избалованной привередницей.
Еж Мишка и черепаха Улита так привязались к Любе, что удивляли даже взрослых. Как только девочка садилась завтракать, они выползали из своих уголков и усаживались возле ее ног.
- Мамочка, и они голодные,- смеясь говорила Люба и наливала ежу молока, а черепаху потчевала мясом. Животные не любили одиночества, и если Люба задерживалась после уроков в школьных кружках, Мишка и Улита вылезали из дома, перебирались через двор, где, дожидаясь дочку, сидела на скамейке Ефросинья Мироновна, и присоединялись к ней.
Материны пожелания, чтобы вырастала Любаша доброй к людям, отзывчивой и душевно щедрой, исполнялись в полную меру.
- Купили мы как-то Любе красивые новенькие туфельки,- рассказывала Е. М. Шевцова на одной из встреч с пионерами.- Пошла она в них в школу вприпрыжку, с белым огромным бантом в русых волосах. А возвратилась... в рваных тапках. "А где же туфли"? - спрашиваю.- "Ой, мам, я подарила их Нине. Она сиротка, у нее нет никого, а я уж лучше в старых перехожу".
Другой раз соседской девочке Люба отдала свое пальто. Разве могла я наказывать свое дитя, когда у самой душа болела за тех Любиных подружек и понятна мне была ее доброта.
Случалось, иногда Люба приносила матери неожиданные огорчения. В основном, когда проявляла дочь свое неуемное озорство. То вдруг вздумалось ей стрельнуть на уроке из рогатки в своего соседа по парте Сережу Тюленина. Классный руководитель об этом написала в дневнике, добавив, что теперь вынуждена рассадить неразлучных друзей.
А однажды, встретив Ефросинью Мироновну в городе, учительница А. Д. Колотович рассказала ей:
- Прихожу рано утром в школу. Во дворе ребята стоят, головы вверх задрали. Я подумала, что самолет летит. Посмотрела - и обмерла. На самом краешке крыши, возле сточной трубы, стоит на одной ноге Люба - "ласточку" делает. Ребята сказали, на спор с кем-то полезла. Потом, правда, приходила извиняться...
Не миновать бы Любаше материнской нотации, да пока дошла Ефросинья Мироновна домой на свою Первомайку, и сердиться перестала, себя не раз вспомнила. Разве в гражданскую под Царицыном не лезла со своей санитарной сумкой в самые опасные места? Может, и вправду, раздумывала, люди говорят, что яблочко от яблони далеко не падает. И все же для порядка Ефросинья Мироновна пожурила дочку. Только Люба и не подумала огорчаться. Она никогда не унывала, все с улыбкой, шуткой, песенкой. На мать и вправду была похожа: прямотой характера, общительностью, безобидным озорством. В руках горело все, за что бы ни бралась - убирать ли в доме, вышивать или скроить себе новую кофточку.
Уезжая со школой в колхоз на уборку урожая, Люба всегда возвращалась с букетом полевых цветов, и тогда дом наполняли медовые запахи.  Вместе с матерью они отбирали синеглазые васильки, огненные маки, белоголовые ромашки. Разложив их на столе, Люба спешила зарисовать всю эту живую красоту в альбом. По тем рисункам в долгие зимние вечера она вышивала салфетки и дорожки, поражая всех своей тонкой работой. Сидя за вышивкой, она часто просила отца или мать рассказать ей о их юности.
Быстро бегала иголка с цветной ниткой в нежных Любиных пальцах, а мать вспоминала ушедшие годы и будто молодела на глазах, оживлялась.
Многодетной семье, где росла Ефросинья Мироновна, жилось так трудно, что дети и хлеба не всегда досыта наедались. Незадолго до революции умер отец, оставив пятерых сирот. Чтобы как-то прокормиться, ушел поводырем со слепым по России младший двенадцатилетний брат. Вслед за ним вскоре оставила родной дом и Фрося. В поисках поденной работы попала она из Ростовской области Поволжье.
В тревожном восемнадцатом гражданская война докатилась и до Царицына. В тяжелых боях проливали свою кровь красноармейцы, и хоть была Ефросинья не очень грамотной, но твердо решила, что место рядом с теми, кто воюет за новую жизнь. В месяцы героической обороны провела Фрося среди бойцов, перевязывая раненых, спасая от смерти тех кто споткнулся о вражью пулю на поле боя. Санитарка полевого передвижного госпиталя, она ни раз получала благодарности от красного командования за старательность, за удивительную смелость.
Не думала тогда, что именно там повстречала свою единственна любовь, свою судьбу - Григория Шевцова. Приметил он тоненькую, похожую на березку, проворную санитарку в белой косынке, когда приходил сменить перевязку на раненой руке. А потом, когда уже и зажила, зачастил Григорий к палатке с красным крестом.
Был он человеком суровым, обветренным войной. В окопах первой мировой, будучи на Западной Двине, познакомился с большевистской "Правдой", в семнадцатом добровольно вступил в Красную гвардию в 1-й Самарский полк. В горниле битв сложилась у него твердая убежденность в правоте дела, за которое борются большевики.
В начале 1920 года Григорий и Ефросинья поженились. Царицын - Симбирск - Тамбов - Самара - вот этапы боевого пути воинской части, вместе с которой прошли молодые Шевцовы - он с винтовкой, а она с санитарной сумкой.
В память о том времени остался пожелтевший наклеенный на картон снимок. Сняты на нем молодыми Григорий Ильич и Ефросинья Мироновна. Она - по-девичьи тоненькая, доверчиво положила ему руку на плечо. Рассматривая этот снимок, Люба всплескивала руками:
- До чего же ты была красивая у меня! - И тут же просила мать вспомнить и напеть ей песню о революции или гражданской войне. Люба подбирала мелодию на гитаре, и как-то само собой получалось, что заканчивались такие вечера песнями о Каховке, о партизане Железняке - будто врывался в уютную квартиру ветер героических лет. Люба в такие минуты становилась задумчивой, серьезной и молча прижималась к матери, гордилась тем, что родители ее "тоже делали революцию", как позже рассказывала она своим одноклассникам из школы имени Ворошилова.
В 1940 году Люба окончила семь классов. К тому времени ее уже знали в городе как активную участницу художественной самодеятельности: ни один школьный концерт не проходил без участия Любы и ее друзей - Сережи Тюленина, Вани Земнухова, Нины Минаевой. И часто, бывало, отрепетировав очередной концертный номер, песню и танец, Люба просила:
- Ну-ка, мамочка, оцени, какие из нас артисты!
В седьмом классе Люба как-то сразу вытянулась, заметно похорошела, угловатость подростка сменилась в ней мягкостью движений, блестящие светло-русые волосы, которые она перестала заплетать в косы, стали завиваться в золотистые локоны. Ефросинья Мироновна по-матерински радовалась, открывая для себя особую прелесть дочки: не будучи красивой, она отличалась удивительным обаянием, женственностью. Особенно хороши были у Любы глаза под черными крылатыми бровями - большие, небесной голубизны, в длинных загнутых ресницах. Тетя, приехавшая в гости к Шевцовым и впервые видавшая Любу, не сдержала восхищения. "Глаза-то у тебя как пролески цветут!" - воскликнула она, обнимая племянницу, чем не на шутку рассердила Ефросинью Мироновну. "Зачем лишний раз хвалить дивчину? Не в красоте сила человека, да и пусть не зазнается, мала еще",- журила она сестру.
Агиткультбригаде Люба уделяла много внимания. Бывало, среди дня заскочит во двор - веселая, шумная, наскоро соберется и, на ходу уплетая пышку, обнимет мать:
- Мы едем выступать.
И умчится. А вернувшись, подробно расскажет, как тепло принимали самодеятельных артистов шахтеры Краснодона или колхозники подшефных колхозов в Батыре или Суходоле. В Изварино, на свою родину, где люди хорошо помнили Шевцовых, Люба ездила особенно охотно, радовалась, когда местным жителям нравились песни и танцы в ее исполнении.
Однажды, возвращаясь со своими друзьями с рудника, Люба простудилась. Врачи установили крупозное воспаление легких. Именно это обстоятельство и помешало девушке продолжать учебу в школе - болезнь протекала тяжело и требовала длительного санаторного лечения. Только к лету 1941 года она окончательно выздоровела и заявила родителям о своем твердом намерении поступать в Ростовский театральный техникум.
- Что ж, если нравится тебе это дело, мы с матерью возражать не станем,- ответил, усмехаясь, Григорий Ильич.- Тем более что тебя и так уже все Любкой-артисткой зовут.
Вскоре из техникума, куда Люба посылала запрос, пришел ответ: предлагали высылать документы. С той бумажкой девушка кинулась к матери и закружила ее по двору, сияющая, безмерно счастливая, как может быть счастлив человек, приблизившийся к осуществлению своей заветной мечты. Такой радостно-оживленной Ефросинья Мироновна уже больше не видела дочку никогда. Это было 18 июня 1941 года, за четыре дня до начала войны.

II

В феврале 1942 года Любу приняли в комсомол. Необычно строгая, принесла она домой комсомольский билет. Присела рядом с матерью на диван и, переворачивая его странички, тихо сказала:
- Ну вот я и комсомолка. Жаль, папе некуда написать про это событие.
Ефросинья Мироновна поцеловала дочку, смахнула непрошеную слезу: от Григория Ильича, что эвакуировался со своими на восток, не пришло к тому времени ни одной весточки. Ждала известий, как и многие другие женщины, в чью жизнь ворвалась война. Плакала ночами, прячась от Любы, вздрагивала при каждом стуке в окно. Почтальон все время проходила мимо двора, а те, кто мог бы что-то рассказать про Григория Ильича, ничего толком не знали. Лишь однажды знакомый шахтер, провожавший на восток вагоны с горным оборудованием, сказал Шевцовой, что видел случайно ее мужа. Было это на забитой вагонами и людьми железнодорожной станции. Они перекинулись несколькими словами, но тут началась бомбежка, после которой шахтер Григория Ильича больше не встречал. "Многие там остались, Мироновна, но твоего-то, наверное, судьба сберегла",- как мог, утешал он соседку.
Через город между тем все чаще проходили воинские части. Красноармейцы останавливались на короткий постой в просторном дворе Шевцовых. Люба, вопреки материнскому запрету, не давала прохода солдатам:
- Научите стрелять меня и моих подружек!
И стреляли-таки в маленьком сарайчике, когда мать по хозяйственным делам отлучалась из дому.
Через месяц Люба уехала в Ворошиловград, убедив мать, что будет учиться на фельдшера.
Только потом уже, после того, как навсегда сомкнулась над Любой земля ровеньковского Гремучего леса, узнала Е. М. Шевцова, что вместе с Володей Загоруйко, Васей и Сережей Левашовыми училась дочь в партизанской школе, что с сентября сорок второго стала она связной подпольной организации, а затем и членом штаба "Молодой гвардии".
Сколько выдержки и душевных сил потребовалось девушке, чтобы от матери, которой доверяла она самые сокровенные тайны, скрыть главное дело своей жизни! Открытая, непосредственная, когда было нужно, она умела молчать.
Перед отъездом Люба говорила:
- Не бойся, мама, ты же знаешь, что я везде за себя смогу постоять и не пропаду нигде.
Мать действительно знала бойкий характер Любы, ее подчас безрассудную смелость. Только разве можно было унять то беспрестанное беспокойство, что укоренилось в материнском сердце с первого дня войны? Ведь она уже видела в гражданскую и кровь, разруху и, если бы могла, заслонила б собой дочку, мужа, свой город, над которым с каждым днем все сильнее разгоралось грозное зарево.
Примерно через неделю после того, как фашисты заняли Краснодон, под вечер увидела мать, как мимо окон мелькнуло яркое цветастое платье. Кинулась навстречу дочери, прижала к груди. На второй день, еще не успели они как следует наговориться, Любу вызвали в полицию: кто-то донес о ее приезде.
- Ну что? - спросила с тревогой, только дочка встала на пороге.
- Отбрехалась,- нервничая, взволнованная неприятным разговором, ответила Люба,- сказала, что училась, а потом работала в одном из военных госпиталей. Когда Красная Армия стала отступать, нас, мол, распустили, вот я и вернулась в Краснодон.
Такое объяснение выглядело правдоподобным, поверила ему и Ефросинья Мироновна. О том, что происходило потом, в черные дни оккупации, она рассказывала так:
- Часто через город гнали пленных красноармейцев. Не знаю откуда, но Любе всегда было известно, кто будет идти в охране: немцы или румыны. Румыны вроде бы не такие злые были. Накануне пробежит по дворам, насобирает у соседок еды, выберет в доме, что есть, раздаст в колонне и успокоится немного.
А раз смотрю, как кинется она в толпу пленных, румына с автоматом оттолкнула и кричит:
- Братец, миленький, наконец-то, отпустите его в свою семью!
Выходили мы того солдата, подлечили, ушел он к своим. Обещал, что писать будет, если останется жив. Но, наверное, сложил где-то голову.
Другой раз поздно вечером двух бойцов наших привела, еле живые оба. Обмерла я: ведь немцы вокруг, полицаи на нас за отца косо смотрят, а тут и сосед по какому-то делу, как на грех, зашел. Верить ему нельзя было. Ругаться стал: кого это вы у себя привечаете? Узнают, дескать, власти, несдобровать и соседям. Любе б смолчать или придумать отговорку какую, только не в ее это характере. Как она взорвется:
- И язык у тебя поворачивается? Ты что, забыл, как с отцом в шахте работал, честным человеком прикидывался?
Еле я их разняла, а потом всю ночь ждала: не приведет ли "соседушко" собак-полицейских. Слава богу, обошлось.
А как-то раз пригласила Люба домой румынских солдат, играла им на губной гармошке, танцевала. Потом вышла в другую комнату и быстренько отудила в банку вина из их запасов. "В погреб отнеси",- мне шепнула. Когда ушли подвыпившие гости, Люба - бледная, уставшая, будто совсем другая - объяснила:
- За это вино можно из концлагеря человека  спасти.
Больше всего боялась в те дни Ефросинья Мироновна, что угонят дочку в Германию - уже не одна партия молодежи была отправлена в товарняках на немецкую каторгу. И когда с биржи принесли повестку, посоветовала Любе и ее подруге Оле Остапенко, прибежавшей в слезах к Шевцовым:
- Есть, девчата, одно средство, попробуем, может, сумеем обмануть вражин.
Перед тем как идти на комиссию, напоила Ефросинья Мироновна подруг крепким настоем чая, пачка которого сохранилась с довоенных времен. Врач, осматривающий девушек на бирже, нашел у них сильное сердцебиение и диагностировал порок сердца. Позже, смеясь, они долго благодарили домашнего "знахаря". Понимая, что в следующий разобман может быть раскрыт, Люба, посоветовавшись с матерью, решила устроиться на работу в клуб имени Горького, где до войны она так охотно занималась в балетной студии.
Евгений Мошков выхлопотал "артистам" справки о том, что они находятся на службе и отправке в Германию не подлежат. Приветливо мать принимала в своем доме Любиных друзей по совместной работе в клубе - Виктора Третьякевича, братьев Левашовых, Ваню Туркенича. Ребята играли на струнных инструментах, пели так славно и задушевно, что она порой забывала о том, что творилось за стенами ее дома. Но это были только мгновения, а возвращение к действительности походило на горькое пробуждение после страшного сна.
Однажды Ефросинья Мироновна услышала, как Третьякевич прошептал Любе:
- В час ночи, возле террикона...
Мать с трудом сдержала себя. Все это время ее мучила тревога, неизвестность. Она видела, что дочь скрывает от нее что-то очень важное и, как ей подсказывала интуиция, опасное. И в то же время Ефросинью Мироновну волновала судьба дочери, ее доброе имя.
После того, как Третьякевич ушел, она упрекнула Любу:
- Такое время, а у тебя в голове гулянья!
Люба в таких случаях всегда отмалчивалась, отделывалась отговорками. И опять где-то пропадала целыми днями, а иногда и не ночевала дома. Разное приходило матери в голову, измучилась вся, плакала, стыдила дочку:
- Опомнись, люди говорят, что ты с немцами гуляешь. Где же видано, чтобы девушке не быть дома ночью?
Она, бывало, посмотрит на меня грустно так, а потом скажет, что отца ищет по лагерям. Верю я и не верю. Как-то в начале декабря перед зеркалом долго сидела, губы подкрасила. Сказала, что в клуб собирается. Снова я не сдержалась: "Перед немцами будешь выкаблучиваться? Что же это ты делаешь, ,Люба?
Перемолчала она, а возвратившись к полуночи, легла в кровать, не раздеваясь. Днем от людей услышала я, что сгорела биржа труда с карточками на парней и девчат, которых должны были отправлять в Германию. А что "красного петуха" пустили Люба, Сережа Тюленин и Виктор Лукьянченко, даже не догадывалась. Слов своих недобрых, чистому дитю своему сказанных, сколько жить буду - не прощу себе,- делилась своей болью Ефросинья Мироновна в одну из наших встреч...
Люба впервые открылась матери, когда в городе начались аресты:
- Это все мои друзья, и мне надо им как-то помочь - Виктору, Жене, Ване.
Быстро собралась и, больше ничего не сказав, спешно уехала в Ворошиловград. Она хотела попытаться установить связь по рации с командованием Красной Армии, чтобы попросить помощи молодогвардейцам. 8 января 1943 года Люба была арестована.
Ничего не зная об аресте, Ефросинья Мироновна услышала на базаре, что в городскую полицию привезли какую-то артистку, прятавшую рацию. И хоть жила уже в неотступной, ежечасной тревоге за дочь, что это Люба - не подумала. Как и раньше, ходила выглядывать ее за ворота, дожидаясь дочку домой.
"...Потом к нам пришли немцы и привели с собой Любу,- читаем в воспоминаниях матери, хранящихся в фондах музея "Молодая гвардия".- Переодеваясь за шкафом, она успела шепнуть мне: "То, что чемодане, сожги". Увели ее, а я сразу за чемодан, раскрыла - там пачки бумаги, перевязанные шпагатом. Быстро побросала их в печь. Не успело сгореть все, заявился проклятый Соликовский с немцами, сделали обыск, но в печь заглянуть не догадались - , там тлели бумаги. Чемодан, как выяснилось позже, принадлежал Жоре Арутюнянцу, в нем были готовые листовки".
Будто пелена упала с глаз Ефросиньи Мироновны, когда приоткрылось перед ней то тайное, необыкновенно важное, что, связанная данным словом, -вынуждена была скрывать Люба все дни оккупации. Понимая ., что дочь-комсомолка никогда не предаст товарищей, она ужаснулась, отчетливо представив себе, что грозит ее Любе, что ожидает.
Часами, пока совсем не застывала на холоде, простаивала под стенами полиции, а возвратившись домой, не находила себе ни минуты покоя. Матери казалось, что даже вещи, окружавшие Любу, чувствуют ее отсутствие, нависшую над домом беду. Сиротливо валялись на стульях Любины платья, и мать, привыкшая к постоянному порядку в доме, несколько раз принималась их убирать. Но, как только прикасалась к дочериным вещам, у нее опускались руки и комок подступал к горлу. "Пусть лежат платьишки,- уговаривала себя.- Вот скоро Любочка вернется и наденет, какое захочет. Зачем же их прятать"...
Она мучительно искала выхода, мысленно обращалась к мужу: "Где ты, Гриша? Посоветуй же мне что-нибудь. Как помочь Любе вырваться от тех извергов, как ее спасти? Подскажи, отец..."
Однажды ночью, не уснув до утра, мать, как ей показалось, нашла выход. Затемно заторопилась в полицию.
Она тогда еще не знала, что видит Любу в последний раз. И когда им удалось перекинуться словом, торопясь и волнуясь, попросила дочку отдать немцам рацию, чтобы смягчить свою участь.
Дрогнуло что-то в лице дочери. Долгим, полным невысказанной любви взглядом посмотрела она в постаревшее лицо матери:
- Прости, мамочка. Ничего я отдать им не могу! Пусть будет как будет...
Из ровеньковского гестапо, где фашисты около месяца подвергали нечеловеческим пыткам Любу Шевцову, чтобы узнать у нее местонахождение рации, коды связи, юная подпольщица сумела передать больной матери одну-единственную записку: "Здравствуйте, мамочка и Михайловна! Мамочка, вам уже известно, где я нахожусь... Прости меня за все, может быть, я тебя вижу в последний раз"...
Уже зная точно, что будет расстреляна, в сером полумраке утра 7 февраля 1943 года Люба последней мыслью обратилась к самому дорогому человеку.
На забрызганной кровью, покрытой седой изморозью стене камеры, где содержались заключенные, огрызком карандаша она написала:

"Мама, я тебя сейчас вспомнила.
                                 Твоя Любаша.
Прошу простить меня. Взяли навеки.
                                          Шевцова".

О чем именно вспомнила Люба? О том ли, что учила ее мама быть честной и свободной? О том ли, что от сердца матери, отдавшей молодость пламенным годам гражданской войны, зажгла она свой огонь беззаветной любви к Родине? О том, что матери трудно будет потерять ее, единственную?.. Известно только, что перед самой смертью Люба думала не о себе, а о тех страданиях, которые неминуемо должна была пережить ее мама, и за них просила у нее прощения.
"В сером платке и темно-синем пальто, с руками, заложенными назад, гордо и спокойно шла она между деревьями Гремучего леса",- писала спустя несколько дней матери женщина, волею случая ставшая свидетельницей казни отважной разведчицы-радистки.
...Там, где у гранитного подножия памятника стояла невысокая сероглазая женщина с веткой огненно-красной рябины в руке, сегодня и всегда лежат живые цветы.
От нас, живых,- бессмертным.