Ким заканчивал войну в Чехословакии младшим лейтенантом. Было ему, артиллеристу, около двадцати. В     последнем бою за важный окоп на высотке он заменил убитого командира. Его товарищу снесло голову, и какой-то крестьянин помог похоронить обезглавленное тело у себя во дворе. Сам Ким Костенко был тяжело ранен в бедро, в руку, в шею. Окопчик и высотку они не сдали.

Потом были самые счастливые минуты в его жизни. Он, искалеченный красавец, шагал по освобожденной Праге - чуть вздернутый нос, озорная темная челка спадала на лоб. С тротуаров, балконов, из окон их забрасывали сиренью, он подволакивал ногу, ныла рука, горло было перебинтовано, а все лицо - в губной помаде.
За тот бой младший лейтенант был награжден полководческим орденом Александра Невского. За всю войну его, этот орден, получили всего одиннадцать или двенадцать лейтенантов. Еще у него был орден Боевого Красного Знамени, три ордена Отечественной войны, немыслимое количество медалей. Он не надевал их после войны - стеснялся. Инна Руденко, жена, рассказывает, что только однажды, в какой-то юбилей, они всей семьей - еще сын и дочь - заставили его надеть гимнастерку со всеми наградами и знаками ранений, и все четверо вышли из дома на улице Горького, чтобы спуститься к могиле Неизвестного солдата. Их тут же окружила толпа - такой моложавый, стеснительно-озорной лейтенант с таким иконостасом: за что? где? когда? Их останавливали старики, женщины, дети. До могилы Неизвестного солдата они так и не добрались.
В пятидесятых годах Ким работал собственным корреспондентом "Комсомольской правды" в Донецком и Ворошиловградском регионах.
Хрущевская оттепель заканчивалась, начинались заморозки, когда он вошел в важный кабинет Ворошиловградского КГБ и попросил высокого начальника ознакомиться с делом молодогвардейцев.
- Нельзя, - ответил начальник. - Необходимо разрешение прокуратуры Союза.
Ким позвонил в Москву, в газету. Явился снова в КГБ, протянул разрешение.
- Нельзя, - повторил начальник. - Необходимо разрешение прокуратуры Украины.
Ким снова позвонил в редакцию. Принес в КГБ новое разрешение.
Начальник сидел за огромным столом, на котором возвышались горы папок с надписью "Молодая гвардия" и штампами "Совершенно секретно" и "Хранить вечно".
- Какие строки, какой страницы, какого тома вам прочесть?
- Откуда я знаю? - ответил журналист.
- И я не знаю.
- Потом я понял, рассказывал мне Ким, - они почему-то боялись, что я буду интересоваться Олегом Кошевым, и я сказал, что мне нужен Виктор Третьякевич (по роману Стахович, - предатель, сгубивший всех молодогвардейцев). Начальник облегченно вздохнул, нажал кнопку и вызвал офицера.
- Папки будут в его руках, и он выборочно прочтет вам...
Костенко впервые вскипел, но вошедший офицер дал ему знак.
Офицер оказался порядочным малым, он выходил из комнаты, оставляя журналиста один на один с документами. И журналист нашел то, что искал. Не Олег Кошевой был комиссаром "Молодой гвардии", а... "самолюбивый предатель" (по Фадееву) Виктор Третьякевич.
Семью Третьякевичей к этому времени все глубоко ненавидели, презирали. Брат Виктора капитан Владимир Третьякевич прошел войну, мечтал о военной карьере, но его гнали отовсюду со словами "брат предателя". Другого брата, Михаила, комиссара партизанского отряда, прочили в секретари обкома партии по идеологии, а в итоге отправили работать на мельницу. С первого памятника-пирамиды над братской могилой молодогвардейцев имя Третьякевича было сорвано, и мать, стыдясь людей, пробиралась на могилу к сыну украдкой, когда темнело.
Фадеев писал роман наскоро, торопил ЦК партии. Консультировал его майор-особист.
- Я был в Краснодоне, - рассказывал Ким, - родственники молодогвардейцев рассказывали, что Фадеев жил у матери Кошевого, в другие дома заходил только в те, которые указывала она. Все были обижены на Кошевых...
Пострадал не один Третьякевич. У Фадеева есть еще Лядская и Вырикова, дешевые подружки немецких солдат, согласившиеся за 23 марки в месяц работать осведомителями гестапо.
"Подружки" даже не знали друг друга, каждая считала, что вторая фамилия в романе вымышленная. Впервые они встретились и познакомились только в 1990 году - две старушки, прошедшие тюрьмы, лагеря, издевательства. Перед этим Ольге Александровне Лядской вручили бумагу о реабилитации: "за отсутствием состава преступления". Зинаида Алексеевна Вырикова тоже ожидала реабилитации, хотя "все равно и молодость, и вся жизнь загублены, инфаркт, два инсульта..."
И самый главный герой "Молодой гвардии", ее командир, офицер Иван Туркенич оказался как бы не у дел. Нелепость: рядовые члены "Молодой гвардии" - Герои, а командир - нет. Дело в том, что он, единственный кадровый офицер в "Молодой гвардии", попал в Краснодон, бежав из плена. То есть "предатель Родины", какими были объявлены миллионы советских военнопленных (приказ + 270 от 16 августа 1941 года).
В том же 1990 году Туркенич был награжден (посмертно) Золотой Звездой Героя.
Когда во второй половине пятидесятых годов в "Комсомольской правде" появились статьи Костенко о "Молодой гвардии", казалось, во всей стране наступил шок. К нему пришла Валя Борц, подруга Олега Кошевого:
- Зачем и кому это нужно? Пусть останется, как у Фадеева. Ведь это разрушит веру. Вырастет циничная молодежь.
- Нет, - сказал он.
- Ну пусть тогда будут два комиссара в "Молодой гвардии" - и Третьякевич, и Олег останется...
На Кима написал длинную жалобу в ЦК партии исполнитель роли Олега Кошевого в кино Иванов, в ней он лил на журналиста несуразную бытовую грязь. В ЦК выяснили, что актер Иванов окончательно спился, и письмо отложили. Против Кима выступил очень популярный тогда журнал "Юность". Кима перетаскали во все кабинеты ЦК комсомола.
Выстоял. Мало того, издал книгу, правда, совсем малым тиражом.
Маститый режиссер Сергей Герасимов пришел к журналисту домой.
- Что делать с фильмом?
- Не знаю, - ответил Ким.
Режиссер, к чести его, вырезал кадры, где предатель Стахович- Третьякевич выдает на допросе имена друзей и где - очень сильная была сцена! - молодогвардейцы, босые, избитые, стоят на краю шурфа, куда их вот-вот столкнут фашисты, и у их босых окровавленных ног ползает, вымаливает прощение предатель.
А в конце фильма, где развевается красный флаг, звучит за кадром голос диктора: навечно останутся в памяти народа имена героев- молодогвардейцев Олега Кошевого, Сергея Тюленина, Любови Шевцовой... гаснет экран, и уже на темном полотнище голос диктора среди других имен последним произносит имя Виктора Третьякевича.
В конце концов Третьякевич был награжден (посмертно) орденом Отечественной войны I степени, как "первый комиссар "Молодой гвардии".
Сравнительно недавно, лет, может быть, 10 назад, когда старая журналистика, защищавшая рядового человека, уходила на покой, а впереди маячила новая - лихая, кавалерийская, с придворными интригами и сплетнями, в это переходное время Кима пригласили к себе студенты факультета журналистики. Он не оратор, но тут пошел. И какой-то молодой студент спросил:
- Как вы лично понимаете значение журналистики?
И он рассказал, как после своих публикаций в "Комсомолке" отправился к матери Виктора Третьякевича, которая прежде ходила на могилу сына тайком. Очень долго благодарила журналиста, вышла его проводить и посреди сельской улицы отвесила ему низкий, до земли, поклон.
Улица была длинная, он шел, оглядывался, женщина все стояла в поклоне, он повернул на другую улицу, в последний раз оглянулся - она так и не разогнулась, словно застыла.
Да, то была старая, как теперь говорят, журналистика, она часто заступалась за рядового человека, и он, рядовой, когда терял все надежды на чиновную власть, когда перед ним захлопывались все двери, он шел в редакции в поисках последней помощи. Часто помогали, иногда не могли помочь. По крайней мере, та - старая - журналистика сочувствовала маленькому бесправному гражданину.
...Нынче если нужны какие-то сведения у преемников КГБ, не выходя из кабинета, не отрываясь от стула, звонят в пресс-центр.
Забыв о рядовом человеке, нынешняя журналистика все больше становится отстойником политических и придворных интриг - маленький человек с его действительными страданиями никому не нужен.
Партии, союзы, фракции, движения. Потомки будут судить по газетам о сегодняшней жизни, как по маршальским воспоминаниям о войне: фронты, армии, дивизии, а солдата - нет, и не отличить побед от поражений.
Депутаты, члены правительства, окружение президента, банкиры. Когда я наблюдаю, как субботний красавчик-телеведущий, словно с витрины парикмахерского салона, материт одного банкира за то, что тот обошел другого банкира, я слышу, как в его, телеведущего, карманах шелестят толстые пачки денег, которые он получает от обойденного банкира.
Сейчас можно все - и не надо никакой смелости.
Раньше смелость была нужна иногда только для того, чтобы промолчать.
Ким мечтал после войны отыскать в Чехословакии свой окопчик и могилу товарища в крестьянском дворе. Тут как раз весна 1968-го, зрел август, и его отправили в командировку разузнать, что это за антисоветские настроения бродят в родной для него Праге.
Он бродил и ничего не узнавал вокруг - лесок, поле похожи, но какие-то новые дома и дороги вокруг.
Скрипнула калитка:
- Лейтенант!
У забора стоял старик-крестьянин, во дворе которого они похоронили товарища.
И могилу, и окопчик - все нашел. А о настроениях в Праге писать отказался. Его вызвали в ЦК партии. Отказался.
Он как бы второй раз хотел спасти Прагу, но моторы советских танков уже были заведены.
Костенко в конце жизни крупно повезло. Журнал "Новое время" отправил его в Прагу своим постоянным корреспондентом. 1990 год. Февраль. Еще продолжалась "бархатная революция", чехи узнали, наконец, всю правду об августе 1968-го. Советские танки сбрасывали с пьедесталов, перекрашивали в розовый цвет, русским хамили в лицо.
Инна:
- Я сказала Киму: я уеду отсюда. При чем тут я? Я те танки в 68-м не посылала.
Ким жестко:
- Ты знаешь, как мне дорога Прага! Но если какой-то чех плюнет в меня, я переживу. Ведь мы с тобой тогда, в августе, на Красную площадь не вышли.
...Милый Ким. Где мог погибнуть - жив остался, а погиб - в том же 1990-м, в конце, в автокатастрофе. Года в Праге не прожил.
Каждую минуту своей жизни, когда писал или отказывался писать, он знал, кому и зачем это нужно.
Однажды в родных стенах я услышал приговор:
- Очень жаль, что так медленно умирают старые "Известия".
Так не говорят даже у постели больного врага.
Но главное, я почему-то верю - по крайней мере, надеюсь - что старая милосердная журналистика еще вернется, в том числе и в "Известия".
Лишь бы не затвердел окончательно народ в безверии и цинизме, иначе окажется не нужна ни одна самая милосердная старая строка.

КНИЖНОЕ  ИЗДАТЕЛЬСТВО СТАЛИНО  ДОНБАСС,  1959
К. КОСТЕНКО

 

 

ИЗВЕСТНО,  что с того дня, как в городе появилась первая листовка, подписанная коротким и гордым именем «Молодая гвардия», вся краснодонская городская полиция была поставлена на ноги. Гитлеровцы рыскали по всему городу, подозрительно принюхиваясь к каждому встречному. Но напасть на след неизвестных смельчаков, бросивших вызов фашистским оккупантам, никак не удавалось. Тем временем приходили все новые и новые вести: кто-то вывесил красный флаг на копре шахты № 1-бис, кто-то напал на часовых, охранявших лагерь военнопленных, кто-то заложил мину на дороге, ведущей в Луганск. На мину наскочила немецкая автоколонна с боеприпасами, и двое суток ухали на окраине взрывы.
Хмурым осенним утром в краснодонскую районную жандармерию приехал начальник немецкой окружной полиции Эрнст Эмиль Ренатус. Маленький, тучный, с огромным круглым животом, туго перетянутым широким поясом, он метался по кабинету на коротеньких толстых ножках, неистово стучал по столу кулаком:
- Растяпы! Не можете поймать кучку каких-то молокососов. На передовую всех загоню!  Под Сталинград!..
Срочно вызванный в жандармерию начальник городской полиции Соликовский стоял навытяжку в дальнем углу, подобострастно ловя каждый взгляд высокого начальства. Ренатус подбежал к нему, схватил за пуговицу мундира, резко притянул к себе и, коверкая русские слова, злобно прошипел:
-  Даю  вам   три  дня! Понимайт? Драй таге, - он растопырил перед носом три куцых, поросших рыжей щетиной пальца. Если партизан  не  будут  поймайт...
Начальник окружной полиции сделал выразительный жест, будто затягивал невидимую петлю на шее Соликовского, и резко вскинул  руку.
В тот же день в городской полиции состоялось экстренное совещание комендантов участков. Помахивая плетью, с которой он не расставался ни днем ни ночью, Соликовский слово в слово повторил все, что услышал от начальника окружной полиции, и присовокупил от себя несколько отборных  ругательств:
-  Запорю гадов, если не доставите мне тех, кто писал эту листовку. Живыми   или мертвыми доставить  их  сюда.
Получив нагоняй и подробный инструктаж, полицаи стали расходиться. Вместе со всеми двинулся к выходу и комендант поселка Первомайка Подтынный.
-  Ты обожди... - ткнул в его сторону Соликовский.
Подтынный рассказал суду о своем разговоре с  начальником   полиции.
Достав из ящика пачку дешевых немецких сигарет, начальник полиции не спеша закурил, несколько раз глубоко затянулся, потом  испытующе посмотрел в глаза Подтынному:
-  Ты был  офицером Красной Армии? Подтынный четко пристукнул каблуками:
-  Яволь! Так точно...
-  Значит, военное  дело знаешь, порох уже  нюхал... Эти   все  подлецы, -  Соликовский брезгливо махнул рукой  на дверь, - при первом  же  выстреле    разбегутся,    как крысы.  А тут дело пахнет    жареным.  Понимаешь?   Надо  действовать   решительно   и   не церемониться.  В Первомайке партизаны проявляют себя особенно активно. Нужно тряхнуть  их как  следует.   Ясно?   Оправишься   - получишь награду.
Во время судебного следствия Подтынный признался:
«Я старался вовсю. В поселке мы провели повальные обыски. Всех, кто был на подозрении, тащили в участок. Избивали, заставляя признаться в связи с партизанами. Специальные отряды полицаев круглосуточно патрулировали по улицам. По ночам на перекрестках мы устраивали засады, надеясь поймать тех, кто расклеивал листовки. Но все старания были тщетны. Поймать молодогвардейцев нам не удалось...»
Однажды после очередной засады один из полицаев пришел в участок и доложил, что ночь прошла  спокойно.
-  Ладно, иди отдыхай, - устало махнул ему  Подтынный.
Гитлеровец повернулся к выходу. И тут Подтынный увидел у него на спине небольшой листок бумаги. На нем четкими печатными буквами было написано: «Холуи! Зря стараетесь. Лучше подумайте о спасении своей шкуры. Народ жестоко отомстит предателям. «Молодая  гвардия».
Давно истекли три дня, предоставленные Ренатусом местной полиции для поимки молодогвардейцев. Прошли еще три дня и трижды по три... Начальник окружной полиции чуть не каждое утро звонил в Краснодон, грозил всех расстрелять за бездеятельность. Соликовский метал громы и молнии.
Но   молодогвардейцы   были   неуловимы...
В тот злополучный день, когда за кражу новогодних подарков для немецких солдат были задержаны Мошков, Земнухов и Третьякевич, никто из полицаев и не подозревал, что в их руках оказались одни из самых активных членов подпольной комсомольской организации. Мало ли хлопцев попадало в те времена в полицию за разные мелкие дела!
Узнав о причине ареста, Соликовский приказал следователю по «криминальным делам»:
-  Подержи   их   несколько  дней   в   холодной, выпори хорошенько,    а    потом    гони  в шею. И так в камерах тесно...
Ни один из задержанных ни словом не обмолвился о существовании подпольной организации. Впоследствии, когда войска Советской Армии вступили в Краснодон, один из тут же пойманных работников городской полиции следователь Кулешов заявил на следствии, что молодогвардейцев выдал Третьякевич, не выдержавший побоев. Это была ложь, по-видимому, рассчитанная на то, что подлинному предателю удастся скрыться. В действительности же, как показало следствие, полиция узнала имена членов  «Молодой  гвардии»  совсем  из другого  источника...
В тот самый день, когда намеревались выпустить Мошкова, Земнухова и Третьякевича, к начальнику районной жандармерии   гаубтвахтмейстеру   Зонсу     постучали.
- Начальник шахты № 1-бис, - сообщил вошедший. - Имею честь передать вам следующий документ. Надеюсь, он вас заинтересует...
И он положил на стол листок из школьной тетради, исписанный мелким, торопливым почерком.
Вот точный текст подлого доноса, с которого начались трагические  страницы в истории   «Молодой   гвардии»:
«Заявление. Начальнику шахты № 1-бис. Я нашел следы подпольной молодежной организации и стал ее членом. Когда я узнал ее руководителей, я вам пишу заявление. Прошу прийти ко мне на квартиру, и я расскажу    вам    все подробности. Мой адрес: ул.  Чкалова, № 12, ход 1-й, квартира  Громова Василия   Григорьевича.
Почепцов   Геннадий».
Автор этого доноса Геннадий Почепцов был сверстником и товарищем многих молодогвардейцев. Он учился с ними в одной школе. Все знали его как тихого, неприметного парня, у которого трудно сложилась жизнь: Почепцов рано остался без отца и жил с отчимом, человеком корыстолюбивым, желчным и злым. Когда встал вопрос о приеме Почепцова в подпольную организацию, никто не высказывал  возражений.
На первых порах ему не давали никаких серьезных поручений. Но Почепцов присутствовал на заседаниях штаба, знал в лицо многих молодогвардейцев, в том числе и членов штаба Олега Кошевого, Улю Громову, Ваню  3емнухова,   Сергея Тюленина...
О связи Почепцова с подпольной организацией знал и его отчим В. Г. Громов. Когда по поселку прошел слух о том, что полиция арестовала Мошкова, Третьякевича и Земнухова, отчим  сказал:
- Доигрались! Дружки твои уже сидят с полиции. И за тобой скоро придут... Пока не поздно, сообщи, кому следует все, что тебе известно. Немцы щедро заплатят. Проси корову, а то, может, и дом подарят...
Мелкая, трусливая душонка не выдержала первого же испытания. Спасая собственную шкуру, Почепцов предал тех, кто считал его товарищем.
Начальник шахты Жуков, которому отнес заявление Почепцов, не пошел на квартиру к Громову. Он отдал донос Зонсу, тот с нарочным немедленно переслал его Соликовскому.
Через несколько часов Почепцов был арестован. Впрочем, под стражей он пробыл недолго. Вечером начальник городской полиции сам любезно распахнул ему дверь и, прощаясь, долго, признательно жал ему руку.
Арестовать указанных Почепцовым членов «Молодой   гвардии»   поручили   Подтынному.
ГЛУХОЙ  морозной  ночью   по  пустынным улицам Первомайки двинулся усиленный отряд фашистов во главе с Подтынным. Подходя к дому, указанному в составленном Почепцовым списке, Подтынный с тремя гитлеровцами заходил в квартиру и, ни слова не говоря, сильным ударом валил с ног свою жертву. Фашисты быстро связывали арестованному руки, ноги, вытаскивали на улицу, бросали в сани. Через несколько минут   процессия  двигалась   дальше...
Первой в ту ночь была арестована Тоня Иванихина. Ее стащили прямо с постели, не дав даже одеться. В одной сорочке Тоню до рассвета возили по городу в открытых санях. Следом за ней были схвачены вожак первомайской группы Анатолий Попов, Саша Бондарева, Борис Главан, Майя Пегливанова, Демьян Фомин... К утру в городскую полицию были доставлены восемнадцать молодогвардейцев   поселка.
- Одновременно аресты подпольщиков шли и в городе. Четыре камеры городской полиции  были забиты до отказа.
Дальше   началось самое   страшное.
Самые жестокие издевательства, самые зверские, каких не могла выдумать даже средневековая инквизиция, были пущены в ход гитлеровцами, чтобы заставить говорить отважных подпольщиков. Молодогвардейцев били в камерах, пытали на допросах, хлестали плетками в коридорах. Фашисты изощрялись друг перед другом, придумывая все новые и новые пытки. В кабинете Соликовского, где обычно допрашивали арестованных, потолок, стены и даже мебель   были сплошь залиты кровью...
Нельзя без содрогания читать страницы судебных протоколов, где записаны показания фашистских палачей о нечеловеческих мучениях, которым подвергались молодогвардейцы на допросах. Вот несколько выдержек  из  них:
«Я охранял арестованных комсомольцев в камерах. Они возвращались от следователей с опухшими от избиения лицами, в кровоподтеках и синяках. Еле державшихся на ногах, их волокли с допросов и втаскивали в камеры. Я отказывал избитым комсомольцам даже в воде, когда они с пересохшими ртами подходили к дверям камер, прося дать им возможность утолить нестерпимую  жажду...»
«На допросах мы жестоко избивали комсомольцев плетьми и обрывками телеграфного кабеля. Наряду с этим, чтобы заставить говорить молодогвардейцев, мы подвешивали их за шею к скобе оконной рамы в кабинете Соликовского, инсценируя казнь через повешение. Так были допрошены Мошков, Лукашев, Попов, Жуков и восемь девушек, фамилий их не помню...»
«Вопрос:
- Кто из молодогвардейцев подвергался избиениям в полиции?
Ответ:
- Мучениям и пыткам подвергались все без исключения члены организации «Молодая гвардия».

А вот что показал В.  Подтынный:
«Работая в должности заместителя начальника городской полиции, я часто заходил в кабинет Соликовского. Видел, как он и следователь подвергали допросам  арестованных молодогвардейцев, причем жестоко избивали их плетьми, резиновым шлангом, проволокой...»
Подтынный самолично допрашивал одного из самых стойких, самых бесстрашных молодогвардейцев - Сережу Тюленина. Когда знакомишься с документами и показаниями, перед глазами встают  картины допроса.
...В кабинет Соликовского втолкнули окровавленного  бледного  Сережу. По  всему его телу, едва прикрытому изодранной рубашкой, виднелись кровоподтеки и ссадины. Взглянув на него, Подтынный сделал большой глоток из стоявшей на столе рюмки, шагнул вперед и молча ударил наотмашь по лицу кулаком. Сережа пошатнулся, но удержался на ногах и прислонился к стенке.
-   Будешь   говорить?  - прохрипел  Подтынный.
Сергей   отрицательно   покачал   головой.
Тонко взвизгнула плеть - на Сережином плече вздулся кровавый рубец, второй, третий...   Сергей   молчал...
-   Выпустите  ее!   - коротко   бросил   Соликовский дежурившему   у   двери     гитлеровцу.
Скрипнула дверь. Двое полицаев ввели в кабинет Сережину мать, Александру Васильевну Тюленину. Увидев сына, Александра Васильевна побелела, как мел, вся затряслась...
-  Вот,  полюбуйся  на    своего    щенка,  - криво  усмехнулся    Подтынный. - Молчит... Может, ты заставишь его говорить?
Александра Васильевна продолжала молча смотреть на сына. Один из сопровождавших ее гитлеровцев толкнул старуху в спину,  другой  занес  над  нею  плеть...
Собрав последние силы, Сережа рванулся к матери, но двое дюжих фашистов снова прижали его к  стенке.
-  Сволочи!   -   прошептал   Сергей   трясущимися губами.  - Сволочи!..
Сильный удар сапогом свалил его на пол. Снова заходила по его телу плеть.
-  Сыночек,  родной,  -  обезумев  от горя, мать упала на пол, прижалась к ногам Подтынного.   -  Отпустите  его,   прошу...
И  тут  раздался  Сережин  голос:
-  Мама,  не   надо!   Не   смей!!!
И, подчиняясь ему, мать медленно поднялась на ноги, перекрестилась и замерла у стенки. Пустыми, ничего не видящими глазами она смотрела, как пытают ее сына.
А Сережа, увидев, что мать поняла его и подчинилась ему, впервые за все эти дни улыбнулся.
С этой улыбкой Сережа перенес все муки, которые чинили ему озверевшие фашисты. Он улыбался, когда четыре толстые «цыганские» иглы по самое ушко вонзились в его пальцы. Улыбался, когда ему зажали ноги между половинками двери, улыбался, когда раскаленным добела железным прутом жгли его ладони.
Два часа продолжалась пытка. Наконец Подтынный в последний раз спросил Сережу:
-  Будешь  говорить?
Сережа  яростно  мотнул  головой:
-  Нет!..
Когда его уносили из кабинета, он потерял  сознание.

ПОМНИТЕ, в романе А. Фадеева «Молодая гвардия» одна из самых юных подпольщиц Тоня Иванихина чистосердечно признается своим подругам: «Я очень боюсь мучений. Я, конечно, умру, ничего не скажу, а только я очень боюсь...»
Тоня была хрупкой, впечатлительной девочкой. Больше всего она боялась крови...
Фашисты пытались воспользоваться Тониной слабостью. На допрос ее всегда приводили последней. К этому времени кабинет Соликовского становился похожим на бойню, а гитлеровцы - на заправских мясников. Всюду была кровь...
Тоня входила в кабинет, осторожно переступая через лужи крови. Подойдя к столу, она поднимала свои большие, широко поставленные глаза и в упор смотрела в лицо следователю. В этом взгляде было все: ненависть, удивление, отвращение...
Не было только страха.
Ее сильно били. Однажды озверевший фашист ударом ноги, обутой в кованый сапог  сломал ей три ребра. Тоня потеряла сознание. Ее окатили водой, и, когда она снова раскрыла глаза, в них были та же ненависть, то же отвращение. Эсэсовец, специально присланный Ренатусом для усиления пыток, не выдержав этого взгляда, схватил раскаленный прут и дважды ткнул им девушке в лицо. Тоня ослепла за день до казни...
А вот что рассказали палачи о том, как допрашивали   Анатолия   Попова.
Анатолий был самым сильным парнем  Первомайке. Силу его полицаи узнали в ту ночь, когда пришли его арестовывать. Взять вожака первомайской группы оказалось не очень-то легко - вчетвером гитлеровцы с трудом повалили его на пол.
В первые дни Анатолия водили на допрос со связанными руками - боялись. Только тогда, когда после жестоких побоев Анатолий уже не мог держаться на ногах, палачи решили  снять веревки.
Допрашивал его Соликовский. Наклоняясь над лежавшим на полу парнем, он снова и снова  спрашивал,  орал:
-  Ну что,  одумался?   Называй  соучастников.
-  Гад!..   -   отвечал   Анатолий.   -   Жаль, не убили мы тебя раньше. Ну ничего, другие доберутся...
Его подвешивали к ручке оконной рамы, закладывали пальцы в дверной косяк. Испробовав все орудия пыток, начальник полиции снова подошел к тяжело дышавшему Анатолию. Вместо ответа Анатолий ударил его ногой. Взбешенный Соликовский схватил со стола широкий немецкий тесак и с размаху рубанул им по ноге Анатолия.
В тот день, 15 января 1943 года, Анатолию Полову исполнилось девятнадцать лет. Придя в себя после пыток, перенесенных на допросе, он раздобыл у хлопцев клочок бумаги и кровью написал на нём: «Поздравь меня, мама, с днем рождения. Не плачь, утри слезы».
Записку согласился передать один из полицаев, сосед Поповых. Поздно ночью он тихонько постучал в окно, бросил в форточку бумагу и шепнул: «Иди, мать, в полиции, может, успеешь  попрощаться...»
Не чуя под собой ног, мать Анатолия, Таисия  Прокофьевна, выбежала  на  улицу.
Ярко светила луна. У самого здания полиции Таисия Прокофьевна увидела, как распахнулись ворота, из двора выехала крытая брезентом автомашина и на большой скорости помчалась к шурфу шахты № 5. Из-под брезента глухо доносилась песня. Хриплые юношеские голоса негромко пели любимую  песню  Владимира Ильича  Ленина:
Замучен   тяжелой   неволей
Ты  славною  смертью   почил...
В этом хоре Таисия Прокофьевна услышала и голос своего сына.
Их везли на казнь.
...Как ни изощрялись палачи, им не удалось вырвать ни единого слова признания у молодогвардейцев. Они не слышали жалоб, мольбы о пощаде. С гордо поднятой головой  молодые патриоты приняли все муки.  Они предпочли   смерть предательству.
«... Подавляющее большинство молодогвардейцев вели себя на допросах с достоинством. Несмотря на избиения, они упорно не выдавали своих товарищей»,  - откровенно признали палачи.
Так же мужественно юные подпольщики шли на казнь. На следствии Подтынный показал:
«Один раз мне пришлось сопровождать группу молодогвардейцев к месту казни. Я видел, как следователь по «криминальным  делам»  из    маузера    расстреливал   в упор молодогвардейцев, затем их сбрасывали в шурф. Комсомольцы при этом держались мужественно, с достоинством, никто не просил о пощаде».
В материалах судебного следствия по делу Подтынного есть копия показаний эсэсовца Древитца, который во время оккупации служил в жандармерии в городе Ровеньки. Как известно, здесь были расстреляны руководитель «Молодой гвардии» Олег Кошевой и бесстрашная связистка подпольщиков Люба Шевцова.
С наглым цинизмом Древитц описывает их казнь:
«Поставив арестованных на край заранее вырытой в парке большой ямы, мы всех расстреляли. Затем я заметил, что Кошевой еще жив и был только ранен. Я подошел к лежавшему на земле Кошевому и в упор выстрелил ему в голову.
Из числа расстрелянных во второй партии очень хорошо запомнил Шевцову. Она обратила на себя мое внимание своим внешним видом. У нее была красивая, стройная фигура, продолговатое лицо. Несмотря на свою молодость, она держала себя очень мужественно. Перед казнью я Шевцову подвел к краю ямы для расстрела. Она не произнесла ни слова о пощаде и спокойно, с поднятой головой приняла смерть...»

*  *  *                                                                                                                                                            .
ПРЕЗРЕННЫЕ палачи, обагрившие свои руки кровью лучших сынов и дочерей Отчизны, не ушли от возмездия. Меч Советского правосудия сурово покарал кучку подлых трусов и предателей, всех тех, кто послушно выполнял волю своих фашистских хозяев, чинил насилие над героями Краснодона.
...В густом тенистом парке, раскинувшемся в самом центре Краснодона, сооружен величественный памятник павшим героям «Молодой гвардии». У подножия его высятся горы живых цветов. Со всех концов страны приезжают сюда люди, чтобы поклониться праху отважных юношей и девушек, беззаветно любивших свою  Родину, свой народ.
Отдав свои жизни за счастье народа, они обрели  бессмертие.

 

____________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011