Родственники
Третьякевичи
Третьякевичи
Иосиф Кузьмич
отец
13 марта 1883 - 4 июля 1956
___________________________________
отец
13 марта 1883 - 4 июля 1956
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Дедушка Иосиф Кузьмич Третьякевич (1883-1956) - отец моего папы, сохранил дореволюционную паспортную книжку, выданную ему в 1915 г. московской столичной полицией. Из нее следует, что правильнее его называть Осип Казимирович. Дедушка Ося, как я его называла, оказался молодцом в том смысле, что оставил своим потомкам подробные записи о своих родителях и своей жизни, которые он назвал «Памяткой».
Почти вся она была им написана до войны. Я приведу ее здесь с небольшими сокращениями. Постараюсь мало делать исправлений, чтоб сохранить его стиль. Тут описана не только история семьи дедушки, но и положение страны в то время.
Памятка Третьякевича Иосифа Кузьмича (дедушка написал «Казьмича»)
Я родился 1883 г. марта 13 дня в семье крестьянина бедняка Казимира Андреевича Виленской губернии, Ошмянского уезда, Ивейской волости, село Дуды. Мать моя, Екатерина, тоже из бедной семьи крестьянина Неяведовича, деревня Дробыши той же волости и уезда. Вероисповедание - католическое, национальность - белорусы. У моих родителей осталось нас детей в живых пять человек: сестра Сусанна, брат Франц, брат Андрей, сестра Михайлина и я, самый младший. Отец и мать жили вместе с дядей в одной хате. У дяди Антона было шестеро детей - три сына и три дочери, а всего нас было 16 душ вместе с дедом нашим Андреем. Дед был хромой, ему сломали ногу казаки, когда он был на собрании в Ивве. Тогда крестьяне отказывались идти на барщину, в 1861 г., и для их подавления были пущены казаки.
Мое детство было тяжелым. Хлеба не хватало, хлеб пекли с мякиной, больше всего ели картошку, которой тоже не было вволю, варили только в мундирах. В 1888 г. брата Франца взяли на военную службу, деда Андрея похоронили. Дядя Антон предложил моему отцу разделиться, больше вместе жить не желал, потому что у него были работники, а у нас самого главного работника взяли на службу. Весной 1889 г. имущество, постройки и скот отец с дядей разделили. Нам досталось старая хата и лошадь. Но по уговору на нашей лошади дядя летом тоже работал. Хлеба ничего не было, сразу начали занимать по родственникам. Денег не было, чтоб купить гарнец соли, который стоил 7 коп., и керосина фунт - 4 коп.
Отец решил договориться с евреем Ицкой Полячек, который торговал в нашем селе в лавке и скупал в селе фасоль, везти фасоль в город Вильно -114 км - 25 пудов за 2 рубля (при этом свой корм и харчи). Но торговец - алчность наживы! - вместо 25 пудов погрузил около 40. Отец и брат не досмотрели, лошадь затянулась и в городе заболела. С трудом дошла домой, после чего на третий день пала. Ветфельдшер и бабка, которая шептала, не помогли. Остались без лошади, на которую была вся надежда. Отец задумался - весна недалеко, пахать не на чем, продать нечего, но с семьей без лошади жить нельзя - задушит голод. Решил идти к родным просить в долг денег. Один дядя дал до весны 10 руб., другой 5 руб., и за 15 рублей купили плохонькую лошаденку, на которой работали с трудом и слезами три года и даже больше.
Мне исполнилось уже 7 лет. Я стал гонять скот и стеречь в поле, помогал семье. Это работа трудная - всегда мокрый, холодный, в лаптях и самоделковом старом пиджаке. На весь день мать даст в торбочку хлеба с мякиной или картошки в мундирах - вот и все питание в поле. Мать, отец и сестры были довольны мной, так как я освобождал сестер от этой работы, и они могли обе идти работать к помещику. У помещика они работали за 15 коп. в день, причем на своих харчах.
Я очень хотел учиться грамоте. Школа находилась в Ивве, от моей деревни 7 верст. Одевать и обувать нечего. Отец в первые годы в школу меня не отпустил, а брат Андрей очень хотел, чтобы я учился. Решили учить меня дома польской и русской азбуке, помогала мне мать учить буквы и читать по слогам. Я за зиму начал читать на польском и русском языках. На вторую зиму отец договорился с соседом, чтоб я с его братом учился у них за 1 рубль 50 коп. Проучился две зимы, читал и писал и кое-какие решал задачи. Отпустили меня в школу, но долго учиться мне не пришлось, так как дома случился 1 ноября пожар и я должен был помогать дома работать. На том мое образование и кончилось. К весне построили новую хату и сарай.
Мне было уже 16 лет. Я задумал ехать в Петербург. В 1892 г. мой брат Франц отслужил срок военной службы, вернулся домой ст. унтер-офицером с нашивками и галунами. Одет был чисто, его в деревне уважали. На службе он был полковым каптенармусом. Пожил дома месяца два, но не женился, уехал в Кронштадт искать работу - там работали наши земляки. В порт он не мог устроиться, так как не имел никакой специальности, и пришлось работать сторожем - охранять мост близ ворот военного порта, где проработал 6 месяцев. Через одного офицера ему удалось устроиться в порт слесарем. Так он проработал в порту 40 лет, обзавелся семьей - жена Виктория, дочь Мария, сын Володя и сын Виктор (немой). Жил он вместе с родителями жены, тесть - поляк Вихровский, работал старшим слесарем в порту, он же помог брату изучить специальность слесаря, после чего брат стал зарабатывать неплохо. Высылал домой деньги и посылки.
В нашей семье стало улучшаться, брат Андрей стал взрослый, сам работал по хозяйству. Сестер выдали замуж, и осталось нас четверо - отец, мать, брат Андрей и я. А у меня только и были мысли уехать в Питер. Но как подойти к родным, чтоб дали на дорогу 7 руб. и помогли получить в волости паспорт, так как без родителей старшина не выдавал паспорта такому возрасту, как мой.
В один прекрасный вечер я вижу, что моя семья в хорошем настроении, особенно, отец. Я и решил просить его, чтоб отпустили меня в Питер и дали на дорогу денег. Но отец категорически отказал, мать с братом были согласны, но против отца ничего не говорили.
А я заявил, что все равно уеду, и стал думать, как достать денег и без отца получить паспорт. Денег 10 рублей дала двоюродная сестра Агафья, у нее муж был скрипач, играл на свадьбах, деньги у нее были. Теперь главное - достать паспорт. Я договорился за 25 коп. с одной соседкой сходить со мной в волость вместо матери. Но когда старшина ее увидел, то сразу понял, что его обманули. Он велел ее посадить в карцер, а мне раза два дал по шее и отправил домой, пообещав поговорить с отцом, чтоб тот хорошо меня выпорол. Оказывается, старшина был двоюродным братом моей матери. Так я паспорт не получил на этот раз. Но мысль о поездке в Питер не бросил и, наконец, уговорил отца меня выпустить из дома - паспорт получили, и брат Андрей отвез меня на станцию Бастуны. Моя мечта сбылась, на второй день после отъезда из дома я прибыл в Петербург, разыскал своих земляков, которые там работали уже года по два и больше.
Остановился на квартире у соседа по деревне Ивана Грибовского, он обещал помочь с работой. Прошло пять дней. Я с ним пошел на Невскую заставу, на красильную фабрику, приказчик фабрики был ему знаком и принял меня на поденную работу с оплатой жалованья 50 коп. в день. В месяц за вычетом праздников я мог заработать 11-12 руб. Снял себе угол у сапожника в подвале за 3 руб. 50 коп., остальные деньги на харчи, баню. Работа была тяжелая и грязная, главное, мытье чанов. Проработал два месяца, заболел и больше на фабрику не пошел, уехал к брату Францу в Кронштадт.
Брат сначала меня отругал за то, что я бросил отца с матерью и братом Андреем, но все-таки устроил на работу в порт на деловой двор за 50 коп. в день. Делал все, что заставят - убирал мусор, землю возил и щебень. Главное, что жил близко к своим - к брату Францу и двоюродному брату Устину Антоновичу, который работал котельщиком и хорошо зарабатывал. Они меня подкармливали. Я уже собирался переходить в портовые судостроительные мастерские, где работал Франц, но счастья и здесь не было.
Пришла телеграмма из деревни, что умер отец, брат Андрей здоровьем слаб, и остается мать одна. Франц посоветовал мне ехать домой, проводил на поезд до Ораниенбаума. Я уехал. Это было в сентябре 1898 г. Хоронить отца я не успел, так как телеграмма опоздала. Он простыл в поле, получил воспаление и на третий день умер на 73-м году жизни.
Вот я опять дома, опять надел лапти, стерегу скот и помогаю матери по домашней работе. Скоро здоровье брата Андрея поправилось, и после нового 1899 г. он женился, а я снова уехал в Петербург. На работу там не устроился, поехал в Кронштадт - там тоже приема на работу в порт не было, я стал безработным. В это время стало известно, что в Ревеле (Таллин) открылся вагоностроительный завод. Я туда поехал, нашел своего земляка с такой же фамилией - Михаила Ивановича Третьякевича, остановился у него на квартире и пошел на завод. Приняли поденно за 50 коп. на лесной склад укладывать лес в штабеля и подвозить к мастерским. Работали с 6 утра до 7 вечера, работа тяжелая, во дворе под дождем, всегда мокрый и голодный. Просился в мастерские - не переводят. Решил уехать на зиму домой, а к весне вернуться в Петербург.
Вот я и дома, деньжонок хоть и немного, но было на первый случай. Главное, сберечь денег на дорогу в Питер. Аккурат на первой неделе поста - март месяц - брат меня отвез на станцию, и я уехал в Питер.
В Петербурге с помощью земляков поступил на работу в магазин Кирилла Богомазова рабочим. Жалованье - 10 руб. в месяц, квартира и харчи - хозяйские. Работа была не очень тяжелая, но утомительная. В магазине три отдела: железо-скобяной, шорный и москательный. В будние дни магазин открывался в пять утра, и торговали до 11 вечера, в праздничные дни торговля шла с 10 ч. утра до 8 вечера. Даже погулять сходить было некогда. С торговлей я освоился, и через год хозяин перевел меня за прилавок продавцом. Жалованье установили 15 руб. в месяц и часы торговли сократили по указу городской думы, тут стало работать легче. Я работал до призыва на военную службу, в последний год получал уже 25 руб.
В 1904 г. в сентябре месяце я получил расчет и отправился на родину для явки на призыв в город Ошмяны. На третий день меня забрили на военную службу, признали годным, а после этого выпустили на 17 дней домой. Дома я проводил время больше на охоте с товарищами. Для проводов в армию приехали мои родные сестры и кое-кто из родственников. Плакали, как по покойнику, считали, что я больше домой не вернусь, ведь в это время шла русско-японская война.
Прибыл в Ошмяны на сборный пункт, через три дня - разбивка по частям. Я попал в 6-ой Восточный стрелковый полк, но поскольку полк был в действующей армии, нас в количестве 100 человек направили в 172-й Лидский полк для подготовки. Занятия были усиленными, старались нас обучить в течение трех месяцев и отправить на позицию в Манчжурию. Дисциплина была строгая, но нужно было стараться, иначе будет хуже, если получишь замечание. Вот подошел праздник Пасхи, ребята начали самовольно уходить домой. Ушло 40 человек, остались в команде только дальние. Фельдфебель меня не отпустил, но я все-таки в пятницу вечером ушел и пробыл четыре дня дома. В среду все вернулись в команду. Начальник штабс-капитан Савицкий от большого начальства все скрыл. Решили, что наказания больше фронта не будет.
27 марта 1905 г. выбыли в лагерь около местечка Ораны, и первого апреля уже получили приказ. Нас всех обмундировали, мы отслужили молебен, разбили по эшелонам и отправили в Манчжурию. В пути было хорошо тем, у кого были деньги, можно было все купить на станциях. А мы получали жалование 45 коп. за два месяца.
В Манчжурию эшелон прибыл на 34-е сутки. Мы узнали, что наш полк разбит на фронте и потерял знамя. Поэтому комендант нас назначил в 35-й Брянский полк. Повезли нас по железной дороге на 84-й разъезд. От железной дороги полк стоял далеко, мы его нашли только на пятые сутки. Шли без питания, хлеба негде купить. Некоторые побросали винтовки и патроны, а также лишние вещи. Командира не было, офицер, который был нам назначен, куда-то скрылся.
В полку нас разбили поротно. Я попал в 12-ю роту, где командиром был капитан
Храпко Н. Г. Служба пошла по-фронтовому. Стали ходить в сторожевое охранение, а через неделю отправили нас в окопы. Провоевали два месяца, после чего был заключен мир, и полк наш отправился на станцию Куанченда, где стояли до отправки в Россию. А пока на зимних квартирах организовали учебную команду, ротный командир назначил старшими 8 человек, в том числе и меня. В апреле поступил приказ из штаба армии о выезде в Россию в город Кременчуг Полтавской губернии, где была постоянная стоянка полка. Радости было много, вернулись живыми в матушку-Россию!
Итак, мы погрузились в вагоны, свисток, поезд тронулся на Харбин. В Харбине эшелон задержали на целые сутки, я отпросился зайти к своему земляку Устину Балбатуну попрощаться - он был вестовым у военного инженера. Его барин, офицер, принял меня как родственника, угостил наславу и дал кое-что на дорогу... Кременчуг мы прибыли на 30-е сутки. Расквартировались и приступили к военным занятиям, через полтора месяца должно быть выпускное испытание учебной команды. Я сдал успешно, за что сразу был произведен в мл. унтер-офицеры и мне дали взвод. Летом время шло весело, гулять разрешали в установленное время. Нашего фельдфебеля откомандировали учиться в школу подпрапорщиков, и я временно его заменял. Меня произвели в старшие унтер-офицеры и в декабре к рождеству отпустили на месяц в отпуск.
Весной выехали в лагерь близ города Чугуева. Осенью меня откомандировали в Ромны для приема новобранцев. Их надо было сопровождать в Петербург, мне это было наруку, чтоб повидать своих родных и знакомых. В это время происходит сокращение службы моего года - часть уходит в запас, а часть еще должна служить до мая. Решали по жребию, за меня вытащил товарищ - ехать домой. И вот 20 декабря 1907 г. я уже дома.
Праздник отгулял со своей деревенской молодежью, побывал в гостях у сестер и задумался, что делать дальше. Жить дома - надо жениться, делиться с братом. Брат Андрей уже имеет семью пять душ. Земли, скота и другого имущества мало, одному ему кое-как жить можно, и если разделить - гибель обоим. Я решил подшутить, и однажды вечером нарочно говорю брату, чтобы узнать его мнение: буду жениться, собираюсь сватать рябую Лушку (Луцею) Зеленевич. Отец у нее богатый, был в Америке 5 лет, купим усадьбу у помещика. А брат тут и говорит: женись, но только не бери Луцею, она тебе не пара, а сам тяжко вздохнул. Я сразу понял, как ему тяжело в этот момент, не стал его томить и говорю: дорогой братишка, я тебя никогда не обижу, живи и будь хозяином своего дома, а я уезжаю в Петербург.
Итак, оставил я свою родную деревню и больную, слепую старушку-мать на попечение брата и его жены Елены. В Петербурге устроился на Невской заставе в лавке Ульяна Сергеева, проработал лето, лавку продали за долги, правда, деньги мне уплатили вперед за месяц. В это время я познакомился с девицей Анной Иосифовной Горбач, моей теперешней женой.
2-го февраля 1909 г. мы сошлись, не венчавшись.
Я уже работал у Ивана Семеновича Боевского, старого торговца, на Херсонской улице, приказчиком в лавке и продавцом. Жалованье он платил 25 руб. в месяц. Этого мне не хватало, т.к. платил за комнату 12 руб. в месяц, обед и ужин в столовой - 12 руб., табак, баня и др. расходы. Я стал просить хозяина прибавить мне жалование до 40 руб. Он отказал, говорит, что приказчику, сколько ни плати, все равно воровать будет - сам был приказчиком, знаю. После таких разговоров я к нему на работу больше не вышел. Решил уехать в Москву. Поговорили с Анной Иосифовной, на другой день она меня проводила на вокзал. Я уехал, оставив ее без копейки денег, а уже скоро срок платить за комнату. Положение тяжелое, а тем более, что она, наверное, думала, что я уеду и скроюсь от нее. Но у меня таких мыслей не было.
И вот я в Москве. Знакомых нет, денег нет, надо как-нибудь начинать работать. Случайно познакомился с мастером по ремонту резиновых колес, он мне очень помог - дал инструмент, дал на первый случай резины в долг, посоветовал, где открыть мастерскую. С работой я был знаком и начал действовать. Остановился на Зацепской площади, снял комнату, устроил верстак - все готово к работе, но работы нет. Никто не знает, что здесь такой-то мастер и мастерская по ремонту колес. Пришлось идти по извозчичьим дворам рекомендоваться. Сделал одному два колеса как пробные, получились удачно, извозчики остались моей работой довольны. На второй и третий день дали мне столько работы, что пришлось работать день и ночь. Через неделю у меня уже были деньги, я послал письмо жене и сообщил свой адрес. Она заложила пальто в ломбард и приехала ко мне. Так началась наша московская жизнь, на этой работе я проработал пять лет.
За первый год работы скопилась партия старой резины, которую нужно было продать. Поехал на склад, где покупали резину, и продал по 5 рублей за пуд. Дома оставалось еще пудов 30 резины. Чтоб мне не ехать домой, я позвонил жене, чтоб она взяла ломового извозчика и привезла резину на склад, что она и сделала. Мы не подумали - ни она, ни я - что ей нельзя это делать по случаю беременности. Вернулись домой, ей стало плохо, начались схватки, повезли на извозчике в больницу, по дороге она разрешилась - родила мальчика. Назвали его Володей. Жил он недолго, вскоре умер. В 1910 г. родился Михаил, в 1911 г. - Маня, в 1912 г. - Володя, в 1914 г. - Станислав.
В 1914 г. объявили войну с Австрией и Германией. Идет мобилизация. Сразу призывали несколько лет, в том числе призываюсь и я. 19 июня жена и ее сестра Михайлина провожают меня на сборный пункт Спасские казармы. Я пошел прямо в строй. Здесь начали спрашивать, кто больной, чтоб сделали два шага вперед. Я и другие, чувствующие себя больными, вышли вперед. После осмотра у врача меня направили на комиссию, она признала меня больным из-за болезни ушей и непригодным к военной службе навсегда. Я получил белый билет и вернулся домой.
Работа в мастерской, по случаю войны, совсем остановилась, колеса не нужны. В это время в фирме «Проводник» в Калужском магазине приказчика взяли на военную службу и меня рекомендовали на его место. Меня вызвал управляющий и предложил принять магазин. Я согласился, но при оформлении через Казанскую биржевую артель необходимо внести залог 500 рублей, которых у меня не было. Тогда управляющий Исай Семенович Раецкий пишет поручительство, что он внесет эту сумму. Так я начал работать в магазине, дело знакомое. Скоро сумел отдать 500 рублей. Подыскали себе лучшую квартиру в Мароновском переулке.
В 1915 г. по указу правительства всем белобилетникам была проведена перекомиссия, и меня признали годным к нестроевой службе. За три дня я сделал передачу магазина другому артельщику, получил расчет и отправился в Спасские казармы на сборный пункт. В это время заболел Володя и помер. Потом заболел Стасик и умер во время моей отправки на фронт, так что мне не пришлось его хоронить. Погрузились в вагоны, отправились по назначению в 35-й транспортный батальон в 174-й транспорт, где командиром был немец Камилиан Шталь. Произвели разбивку повзводно, вручили каждому по паре лошадей, повозку и сбрую. Мне, как старшему унтер-офицеру, лошадей не дали, а назначили помфуражира. Ребята были москвичи, с лошадьми обращаться и запрягать не умели, а вольных возчиков рассчитали.
Итак, началась фронтовая служба на станции Сеславино близ Молодечно Виленской губернии, то есть моей родной, но родина была занята немцами. Весной 1916 г. наш корпус перебросили на австрийский фронт. Остановились близ станции Киверцы, а потом перешли на станцию Рожище. Сюда приехала меня проведать жена Анна Иосифовна. Я уже был артельщиком, продуктов было изобилие, кормил хорошо и на дорогу снабдил кое-чем.
Скоро наши части перебросили на Румынский фронт. Погрузились и поездом доехали до ст. Раздельной. Там выгрузились и пошли своим ходом. На лошадях передвигаться было трудно - снегу глубоко, лошади падали, приходилось делать остановки, чтоб дать отдохнуть лошадям. Во время остановки в Тирасполе мы с товарищами купили виноградного вина и выпили. Командир транспорта прапорщик, москвич, капиталист Сафронов заметил и начал нас ругать. Я не вытерпел и его обругал. На завтра меня отстранили от должности артельщика и установили надо мной надзор, чтоб я не скрылся. Штаб армии и комендант находились в городе Болгороде, где меня должны были сдать коменданту для предания военному суду. Не доезжая один переход до Болгорода, узнаем, что в России идет революция, царь Николай отказался от престола. Тут про мое дело забыли, и я остался несудим.
Когда прибыли на место расположения, меня выбрали уполномоченным части. Я по делам поехал в командировку в Одессу, закупил там кое-что для транспорта. Потом наша часть была в Проскурове, где меня избрали председателем транспортного комитета. Долго стоять в Проскурове не пришлось, части нашего корпуса перебросили на Балтийское побережье под город Валка, а потом на станцию Марцен. Здесь особая Гвардейская армия и другие части начали бросать позиции, а нас передвинули под город Двинск. В Марцене состоялся армейский съезд, от нашей части было 10 человек, в т.ч. и я.
На съезде ежеминутно получались телеграммы из Питера. Кронштадт шумел. На фронте было не ясно, что же там происходит - в Питере и Кронштадте. Съезд решил командировать двух уполномоченных от армии - поехали я и Васильев, петербургский плотник. Побывали и в Питере и в Кронштадте, достали часть новой литературы и возвратились в свою часть и армейский комитет. В части работать было трудно - офицеры саботируют. Наш командир 35-го батальона сбежал, командир транспорта Сафронов добился перевода в артиллерию. Тут я заболел, и меня отпустили домой в Москву. Так я окончил военную службу. В Москве была настоящая голодовка, работы нет. Я ездил раза три, а жена восемь раз в Воронеж, Саратов за продуктами. Наконец, решили уехать из Москвы в Воронежскую губернию, станцию Горшечное, село Ясенки к знакомому Копаеву Г. 3. Когда уезжали, думали, что проживем зиму и к весне вернемся опять в Москву, но вышло иначе. Меня в феврале 1919 г. мобилизовали работать секретарем сельсовета, а жена Анна Иосифовна решила съездить в Москву кое-что сделать и забрать некоторые вещи. В Москву от Горшечного она ехала 16 суток, заразилась тифом и попала в больницу. Я остался в Ясенках с двумя детьми - Мишей (8 лет) и Маней (7 лет).
Скоро меня перевели работать в волость и забронировали, так что я находился в распоряжении военкомата, не мог никуда отлучиться, кроме как на фронт. Писем от жены не получал, не знал, что с нею случилось. Пришлось просить военкома отпустить искать жену. Я ее нашел в московской больнице. Ее скоро выписали, но не надолго, т.к. приключился возвратный тиф, и ее снова положили в больницу, а я должен был уехать домой, там остались маленькие дети.
Приступил к работе, приехала жена, но спокойной жизни не было - гражданская война была в полном разгаре. Деникин наступал на Воронеж, Шкуро свирепствовал, убивал советских работников. По распоряжению Уездного исполкома нам приказано эвакуироваться. Погрузились на подводы - все документы, немного продуктов - и уехали с членами волостного исполкома. По дороге было приказано вернуться, чтоб мобилизовать в Ясенках лошадей. Вернулись пять человек, всех их захватили белые и потом расстреляли, кроме одного, который был беспартийным - ему дали 25 нагаек и отпустили домой.
На наш обоз тоже напали, отрезали в селе Кочегур, все бумаги пожгли, продовольствие забрали, человек пять арестовали, но я, мой товарищ Дахин и председатель Ясеневского сельсовета Проскурин успели спрятаться в соломе. Вечером хозяин двора принес нам попить воды и хлеба и предложил отсюда уходить. В ночь, холод и дождь я и Дахин отправились, сами не зная куда. Прокрутились до рассвета между Кочегуром и Кулевкой, днем скрывались в ярах и оврагах. А вечером Дахин предлагает мне зайти к нему домой, узнать, жива ли семья, взять хлеба, но я не соглашался и уговаривал его скорее отсюда уходить, иначе попадем к белым. Все Ясенки были переполнены белыми войсками. Но Дахин говорит мне - ты оставайся здесь в коноплях, а я пойду домой, вызову жену, а потом вернусь, и пойдем дальше.
Оказалось, что его жены не было дома, а открыли ему казаки, схватили его и связали. Началось утро, я его так и не дождался. Позже узнал, что утром два верхника его погнали в Н-Девицк к коменданту, но по дороге, не дойдя Гусевки, в лесу изрубили. А я благодаря туману смог незаметно перейти в лес, где собирал дикие груши.
Самые главные белые части вскоре ушли на Воронеж, в Ясенках войск почти не было, я вернулся из леса домой. Хозяин Булгаков, у которого мы были на квартире, душевный человек, скрывал меня; казакам говорил, что мы беженцы из Виленской губернии от империалистической войны. Так я остался жив. Вскоре под Воронежем и Касторной белых разбили, пришла Красная армия, прибыл уполномоченный от Уезда Бородкин. С помощью военкома организовали временную власть Советов до выборов. Я был секретарем ревкома, а потом Волисполкома.
В 1925 г. по распоряжению правительства начали проводить районирование, я перешел работать секретарем Ясенковского сельсовета, а затем, когда меня избрали членом райисполкома, стал секретарем Президиума Горшеченского райисполкома до следующего съезда. На выборах я как беспартийный не прошел на эту работу, но меня райисполком не хотел отпускать и оставил инструктором по строительству. Вскоре я перешел на торговую работу в село Ясенки.
В 1929 г. начали организовывать первый добровольный колхоз «Пробуждение», на собрании меня выбрали членом правления, где я проработал до выезда в Донбасс к старшему сыну Михаилу. Сначала мы приехали на рудник Изварино, где работал сын, затем следом за ним в Сорокино. Тут я поступил работать на овощесклад счетоводом и проработал до самой Отечественной войны.
Оглядываюсь назад, вспоминаю, что с малых лет - с 10 - у меня почему-то зародилась мысль уйти из деревни. Я знал, что в городе тоже жить нелегко, трудно устроиться на работу, но еще больше меня страшило остаться в деревне, в тех самых наших белорусских Дудах, где вечно придется сидеть на болоте - стеречь скот, носить лапти и рваный самоделковый кафтан. Я видел, как наши соседи Грибовские, не уступая друг другу, разделили точно такой участок, как наш, на пять частей и имущество и, в конце концов, остались нищими. Тут же, после раздела, младший Иосиф пошел в работники к ксендзу за 25 руб. в год, второй и третий пошли работниками к помещику за 35 руб. в год, а самый старший пошел побираться по миру, и все они остались нищими.
Вот это все осталось у меня в памяти, и я только и мечтал жить в городе и совсем не хотел делиться с братом. Иначе мы погибнем оба, особенно Андрей - нигде не бывалый, неграмотный, большая семья - вечный хлебороб и вечный труженик. Он любил меня как брата, но всегда думал, что придет время, и нужно будет делиться, но я свое выдержал и его не обидел. Земля в Дудах совершенно негодная и ее мало, дележа земли в нашей местности никогда не было от самой барщины. Сено можно арендовать только у помещика Милевского или графа Замойского, у которых было болотных участков больше 3-х тысяч, а они им не нужны были - хватало хорошей сухой земли. Крестьяне все болотные участки снимали на один укос по цене 15 руб. Эти места находились в 30 верстах от нашей деревни. Летом на лошади заехать нельзя - болото, нужно идти верст 10 пешком и нести на себе косу, грабли, одежду и продукты. Обычно уходят на две недели, а то и больше, живут на болоте и пьют болотную воду. Копны носят на длинных носилках вдвоем к стожарке. Домой возвращаются все потные, худые. А возят сено уже зимой, когда замерзнет болото, тогда и платят за него.
Чтоб добыть денег, нужно продать поросенка, которого выкармливали для себя, да еще уплатить в волость налоги и страховку 7 рублей, отдать за дрова 4 рубля. Тяжело доставался хлеб белорусскому крестьянину, вот почему у нас в Дудах старались скорее уехать либо в города России, либо эмигрировать. Из нашей деревни, в которой 45 дворов, эмигрировало за границу 17 человек и в города России - 19 взрослых и 4 девочки. У помещика работали почти что даром. В самое горячее время уборки хлеба женщинам за жнитво серпом в день платили 25-30 коп. на своих харчах, мужчинам за косьбу косой 35 коп. тоже на своих харчах. Женщинам за копку картофеля полагалось 10-15 коп. Зимние работы для женщин - трепать волокно. Нанимали трепать лен исключительно евреи, платили 7 коп. в день
В 1912 г. мы с женой и двумя детьми вздумали поехать в деревню отдохнуть к брату Андрею. У него было три дойных коровы, а молока и своим детям не хватало, потому что скот не доедал, негде его пасти. Вокруг нашего села пять имений помещиков - польский магнат граф Замойский с одной стороны, дворянин Селянка с другой, земля ксендза с третьей, лес удельного ведомства - с четвертой, помещика-дворянина Куликовского - с пятой. Деревня между ними как в мешке. Если скот случайно попадет на их луг, то мужика обдерут до основания, а по суду еще дороже будет. Пришлось нам молоко покупать у ксендза.
У нас в Белоруссии почему-то жило много евреев и редко найдешь еврея неграмотного. Грамотные, даже по-русски могут читать и многие писать. Евреи жили лучше крестьянина, хотя им правительство не разрешало иметь собственность на землю. Но за землей некогда было бы торговать, а вся торговля была в их руках. В каждой деревне обязательно жил один еврей, он арендовал хату и устраивал лавочку. Правда, были и у них бедняки, они занимались каким-нибудь мастерством - кузнец, портной, сапожник, печник, стекольщик и т.д. Суббота у них праздник, они пекут обязательно булки (халу), а также зарежут курицу. В местечке Ивве 75% было евреев, у каждого имелся дом и лавка. В субботу выйдут гулять - все одеты по-городскому и сыты. А крестьяне, которые вечно копаются в земле и навозе, сидят полуголодные с ребятишками в курной хате. ( Прочитав эти строки, я подумала, что торговлей заниматься, даже поневоле, оказалось более выгодно, чем работать и копаться в земле).
На этом кончается памятка Третьякевича Иосифа Кузьмича.
Дедушка подробно рассказал о своих родственниках, о себе и о жизни в белорусской деревне в начале 20-го века. Мы с братом Витей жалели, что нет подробностей о войне 1905 года, и что не расспросили дедушку об этом. Я только помню из его рассказа, что китайцы в Манчжурии продавали пирожки с собачатиной. А когда они жили в Ясенках, дедушка участвовал в самодеятельности, и даже исполнял в спектаклях роль Ленина, наверное, из-за своей лысины. Хотя членом партии большевиков он никогда не был.
Почти вся она была им написана до войны. Я приведу ее здесь с небольшими сокращениями. Постараюсь мало делать исправлений, чтоб сохранить его стиль. Тут описана не только история семьи дедушки, но и положение страны в то время.
Памятка Третьякевича Иосифа Кузьмича (дедушка написал «Казьмича»)
Я родился 1883 г. марта 13 дня в семье крестьянина бедняка Казимира Андреевича Виленской губернии, Ошмянского уезда, Ивейской волости, село Дуды. Мать моя, Екатерина, тоже из бедной семьи крестьянина Неяведовича, деревня Дробыши той же волости и уезда. Вероисповедание - католическое, национальность - белорусы. У моих родителей осталось нас детей в живых пять человек: сестра Сусанна, брат Франц, брат Андрей, сестра Михайлина и я, самый младший. Отец и мать жили вместе с дядей в одной хате. У дяди Антона было шестеро детей - три сына и три дочери, а всего нас было 16 душ вместе с дедом нашим Андреем. Дед был хромой, ему сломали ногу казаки, когда он был на собрании в Ивве. Тогда крестьяне отказывались идти на барщину, в 1861 г., и для их подавления были пущены казаки.
Мое детство было тяжелым. Хлеба не хватало, хлеб пекли с мякиной, больше всего ели картошку, которой тоже не было вволю, варили только в мундирах. В 1888 г. брата Франца взяли на военную службу, деда Андрея похоронили. Дядя Антон предложил моему отцу разделиться, больше вместе жить не желал, потому что у него были работники, а у нас самого главного работника взяли на службу. Весной 1889 г. имущество, постройки и скот отец с дядей разделили. Нам досталось старая хата и лошадь. Но по уговору на нашей лошади дядя летом тоже работал. Хлеба ничего не было, сразу начали занимать по родственникам. Денег не было, чтоб купить гарнец соли, который стоил 7 коп., и керосина фунт - 4 коп.
Отец решил договориться с евреем Ицкой Полячек, который торговал в нашем селе в лавке и скупал в селе фасоль, везти фасоль в город Вильно -114 км - 25 пудов за 2 рубля (при этом свой корм и харчи). Но торговец - алчность наживы! - вместо 25 пудов погрузил около 40. Отец и брат не досмотрели, лошадь затянулась и в городе заболела. С трудом дошла домой, после чего на третий день пала. Ветфельдшер и бабка, которая шептала, не помогли. Остались без лошади, на которую была вся надежда. Отец задумался - весна недалеко, пахать не на чем, продать нечего, но с семьей без лошади жить нельзя - задушит голод. Решил идти к родным просить в долг денег. Один дядя дал до весны 10 руб., другой 5 руб., и за 15 рублей купили плохонькую лошаденку, на которой работали с трудом и слезами три года и даже больше.
Мне исполнилось уже 7 лет. Я стал гонять скот и стеречь в поле, помогал семье. Это работа трудная - всегда мокрый, холодный, в лаптях и самоделковом старом пиджаке. На весь день мать даст в торбочку хлеба с мякиной или картошки в мундирах - вот и все питание в поле. Мать, отец и сестры были довольны мной, так как я освобождал сестер от этой работы, и они могли обе идти работать к помещику. У помещика они работали за 15 коп. в день, причем на своих харчах.
Я очень хотел учиться грамоте. Школа находилась в Ивве, от моей деревни 7 верст. Одевать и обувать нечего. Отец в первые годы в школу меня не отпустил, а брат Андрей очень хотел, чтобы я учился. Решили учить меня дома польской и русской азбуке, помогала мне мать учить буквы и читать по слогам. Я за зиму начал читать на польском и русском языках. На вторую зиму отец договорился с соседом, чтоб я с его братом учился у них за 1 рубль 50 коп. Проучился две зимы, читал и писал и кое-какие решал задачи. Отпустили меня в школу, но долго учиться мне не пришлось, так как дома случился 1 ноября пожар и я должен был помогать дома работать. На том мое образование и кончилось. К весне построили новую хату и сарай.
Мне было уже 16 лет. Я задумал ехать в Петербург. В 1892 г. мой брат Франц отслужил срок военной службы, вернулся домой ст. унтер-офицером с нашивками и галунами. Одет был чисто, его в деревне уважали. На службе он был полковым каптенармусом. Пожил дома месяца два, но не женился, уехал в Кронштадт искать работу - там работали наши земляки. В порт он не мог устроиться, так как не имел никакой специальности, и пришлось работать сторожем - охранять мост близ ворот военного порта, где проработал 6 месяцев. Через одного офицера ему удалось устроиться в порт слесарем. Так он проработал в порту 40 лет, обзавелся семьей - жена Виктория, дочь Мария, сын Володя и сын Виктор (немой). Жил он вместе с родителями жены, тесть - поляк Вихровский, работал старшим слесарем в порту, он же помог брату изучить специальность слесаря, после чего брат стал зарабатывать неплохо. Высылал домой деньги и посылки.
В нашей семье стало улучшаться, брат Андрей стал взрослый, сам работал по хозяйству. Сестер выдали замуж, и осталось нас четверо - отец, мать, брат Андрей и я. А у меня только и были мысли уехать в Питер. Но как подойти к родным, чтоб дали на дорогу 7 руб. и помогли получить в волости паспорт, так как без родителей старшина не выдавал паспорта такому возрасту, как мой.
В один прекрасный вечер я вижу, что моя семья в хорошем настроении, особенно, отец. Я и решил просить его, чтоб отпустили меня в Питер и дали на дорогу денег. Но отец категорически отказал, мать с братом были согласны, но против отца ничего не говорили.
А я заявил, что все равно уеду, и стал думать, как достать денег и без отца получить паспорт. Денег 10 рублей дала двоюродная сестра Агафья, у нее муж был скрипач, играл на свадьбах, деньги у нее были. Теперь главное - достать паспорт. Я договорился за 25 коп. с одной соседкой сходить со мной в волость вместо матери. Но когда старшина ее увидел, то сразу понял, что его обманули. Он велел ее посадить в карцер, а мне раза два дал по шее и отправил домой, пообещав поговорить с отцом, чтоб тот хорошо меня выпорол. Оказывается, старшина был двоюродным братом моей матери. Так я паспорт не получил на этот раз. Но мысль о поездке в Питер не бросил и, наконец, уговорил отца меня выпустить из дома - паспорт получили, и брат Андрей отвез меня на станцию Бастуны. Моя мечта сбылась, на второй день после отъезда из дома я прибыл в Петербург, разыскал своих земляков, которые там работали уже года по два и больше.
Остановился на квартире у соседа по деревне Ивана Грибовского, он обещал помочь с работой. Прошло пять дней. Я с ним пошел на Невскую заставу, на красильную фабрику, приказчик фабрики был ему знаком и принял меня на поденную работу с оплатой жалованья 50 коп. в день. В месяц за вычетом праздников я мог заработать 11-12 руб. Снял себе угол у сапожника в подвале за 3 руб. 50 коп., остальные деньги на харчи, баню. Работа была тяжелая и грязная, главное, мытье чанов. Проработал два месяца, заболел и больше на фабрику не пошел, уехал к брату Францу в Кронштадт.
Брат сначала меня отругал за то, что я бросил отца с матерью и братом Андреем, но все-таки устроил на работу в порт на деловой двор за 50 коп. в день. Делал все, что заставят - убирал мусор, землю возил и щебень. Главное, что жил близко к своим - к брату Францу и двоюродному брату Устину Антоновичу, который работал котельщиком и хорошо зарабатывал. Они меня подкармливали. Я уже собирался переходить в портовые судостроительные мастерские, где работал Франц, но счастья и здесь не было.
Пришла телеграмма из деревни, что умер отец, брат Андрей здоровьем слаб, и остается мать одна. Франц посоветовал мне ехать домой, проводил на поезд до Ораниенбаума. Я уехал. Это было в сентябре 1898 г. Хоронить отца я не успел, так как телеграмма опоздала. Он простыл в поле, получил воспаление и на третий день умер на 73-м году жизни.
Вот я опять дома, опять надел лапти, стерегу скот и помогаю матери по домашней работе. Скоро здоровье брата Андрея поправилось, и после нового 1899 г. он женился, а я снова уехал в Петербург. На работу там не устроился, поехал в Кронштадт - там тоже приема на работу в порт не было, я стал безработным. В это время стало известно, что в Ревеле (Таллин) открылся вагоностроительный завод. Я туда поехал, нашел своего земляка с такой же фамилией - Михаила Ивановича Третьякевича, остановился у него на квартире и пошел на завод. Приняли поденно за 50 коп. на лесной склад укладывать лес в штабеля и подвозить к мастерским. Работали с 6 утра до 7 вечера, работа тяжелая, во дворе под дождем, всегда мокрый и голодный. Просился в мастерские - не переводят. Решил уехать на зиму домой, а к весне вернуться в Петербург.
Вот я и дома, деньжонок хоть и немного, но было на первый случай. Главное, сберечь денег на дорогу в Питер. Аккурат на первой неделе поста - март месяц - брат меня отвез на станцию, и я уехал в Питер.
В Петербурге с помощью земляков поступил на работу в магазин Кирилла Богомазова рабочим. Жалованье - 10 руб. в месяц, квартира и харчи - хозяйские. Работа была не очень тяжелая, но утомительная. В магазине три отдела: железо-скобяной, шорный и москательный. В будние дни магазин открывался в пять утра, и торговали до 11 вечера, в праздничные дни торговля шла с 10 ч. утра до 8 вечера. Даже погулять сходить было некогда. С торговлей я освоился, и через год хозяин перевел меня за прилавок продавцом. Жалованье установили 15 руб. в месяц и часы торговли сократили по указу городской думы, тут стало работать легче. Я работал до призыва на военную службу, в последний год получал уже 25 руб.
В 1904 г. в сентябре месяце я получил расчет и отправился на родину для явки на призыв в город Ошмяны. На третий день меня забрили на военную службу, признали годным, а после этого выпустили на 17 дней домой. Дома я проводил время больше на охоте с товарищами. Для проводов в армию приехали мои родные сестры и кое-кто из родственников. Плакали, как по покойнику, считали, что я больше домой не вернусь, ведь в это время шла русско-японская война.
Прибыл в Ошмяны на сборный пункт, через три дня - разбивка по частям. Я попал в 6-ой Восточный стрелковый полк, но поскольку полк был в действующей армии, нас в количестве 100 человек направили в 172-й Лидский полк для подготовки. Занятия были усиленными, старались нас обучить в течение трех месяцев и отправить на позицию в Манчжурию. Дисциплина была строгая, но нужно было стараться, иначе будет хуже, если получишь замечание. Вот подошел праздник Пасхи, ребята начали самовольно уходить домой. Ушло 40 человек, остались в команде только дальние. Фельдфебель меня не отпустил, но я все-таки в пятницу вечером ушел и пробыл четыре дня дома. В среду все вернулись в команду. Начальник штабс-капитан Савицкий от большого начальства все скрыл. Решили, что наказания больше фронта не будет.
27 марта 1905 г. выбыли в лагерь около местечка Ораны, и первого апреля уже получили приказ. Нас всех обмундировали, мы отслужили молебен, разбили по эшелонам и отправили в Манчжурию. В пути было хорошо тем, у кого были деньги, можно было все купить на станциях. А мы получали жалование 45 коп. за два месяца.
В Манчжурию эшелон прибыл на 34-е сутки. Мы узнали, что наш полк разбит на фронте и потерял знамя. Поэтому комендант нас назначил в 35-й Брянский полк. Повезли нас по железной дороге на 84-й разъезд. От железной дороги полк стоял далеко, мы его нашли только на пятые сутки. Шли без питания, хлеба негде купить. Некоторые побросали винтовки и патроны, а также лишние вещи. Командира не было, офицер, который был нам назначен, куда-то скрылся.
В полку нас разбили поротно. Я попал в 12-ю роту, где командиром был капитан
Храпко Н. Г. Служба пошла по-фронтовому. Стали ходить в сторожевое охранение, а через неделю отправили нас в окопы. Провоевали два месяца, после чего был заключен мир, и полк наш отправился на станцию Куанченда, где стояли до отправки в Россию. А пока на зимних квартирах организовали учебную команду, ротный командир назначил старшими 8 человек, в том числе и меня. В апреле поступил приказ из штаба армии о выезде в Россию в город Кременчуг Полтавской губернии, где была постоянная стоянка полка. Радости было много, вернулись живыми в матушку-Россию!
Итак, мы погрузились в вагоны, свисток, поезд тронулся на Харбин. В Харбине эшелон задержали на целые сутки, я отпросился зайти к своему земляку Устину Балбатуну попрощаться - он был вестовым у военного инженера. Его барин, офицер, принял меня как родственника, угостил наславу и дал кое-что на дорогу... Кременчуг мы прибыли на 30-е сутки. Расквартировались и приступили к военным занятиям, через полтора месяца должно быть выпускное испытание учебной команды. Я сдал успешно, за что сразу был произведен в мл. унтер-офицеры и мне дали взвод. Летом время шло весело, гулять разрешали в установленное время. Нашего фельдфебеля откомандировали учиться в школу подпрапорщиков, и я временно его заменял. Меня произвели в старшие унтер-офицеры и в декабре к рождеству отпустили на месяц в отпуск.
Весной выехали в лагерь близ города Чугуева. Осенью меня откомандировали в Ромны для приема новобранцев. Их надо было сопровождать в Петербург, мне это было наруку, чтоб повидать своих родных и знакомых. В это время происходит сокращение службы моего года - часть уходит в запас, а часть еще должна служить до мая. Решали по жребию, за меня вытащил товарищ - ехать домой. И вот 20 декабря 1907 г. я уже дома.
Праздник отгулял со своей деревенской молодежью, побывал в гостях у сестер и задумался, что делать дальше. Жить дома - надо жениться, делиться с братом. Брат Андрей уже имеет семью пять душ. Земли, скота и другого имущества мало, одному ему кое-как жить можно, и если разделить - гибель обоим. Я решил подшутить, и однажды вечером нарочно говорю брату, чтобы узнать его мнение: буду жениться, собираюсь сватать рябую Лушку (Луцею) Зеленевич. Отец у нее богатый, был в Америке 5 лет, купим усадьбу у помещика. А брат тут и говорит: женись, но только не бери Луцею, она тебе не пара, а сам тяжко вздохнул. Я сразу понял, как ему тяжело в этот момент, не стал его томить и говорю: дорогой братишка, я тебя никогда не обижу, живи и будь хозяином своего дома, а я уезжаю в Петербург.
Итак, оставил я свою родную деревню и больную, слепую старушку-мать на попечение брата и его жены Елены. В Петербурге устроился на Невской заставе в лавке Ульяна Сергеева, проработал лето, лавку продали за долги, правда, деньги мне уплатили вперед за месяц. В это время я познакомился с девицей Анной Иосифовной Горбач, моей теперешней женой.
2-го февраля 1909 г. мы сошлись, не венчавшись.
Я уже работал у Ивана Семеновича Боевского, старого торговца, на Херсонской улице, приказчиком в лавке и продавцом. Жалованье он платил 25 руб. в месяц. Этого мне не хватало, т.к. платил за комнату 12 руб. в месяц, обед и ужин в столовой - 12 руб., табак, баня и др. расходы. Я стал просить хозяина прибавить мне жалование до 40 руб. Он отказал, говорит, что приказчику, сколько ни плати, все равно воровать будет - сам был приказчиком, знаю. После таких разговоров я к нему на работу больше не вышел. Решил уехать в Москву. Поговорили с Анной Иосифовной, на другой день она меня проводила на вокзал. Я уехал, оставив ее без копейки денег, а уже скоро срок платить за комнату. Положение тяжелое, а тем более, что она, наверное, думала, что я уеду и скроюсь от нее. Но у меня таких мыслей не было.
И вот я в Москве. Знакомых нет, денег нет, надо как-нибудь начинать работать. Случайно познакомился с мастером по ремонту резиновых колес, он мне очень помог - дал инструмент, дал на первый случай резины в долг, посоветовал, где открыть мастерскую. С работой я был знаком и начал действовать. Остановился на Зацепской площади, снял комнату, устроил верстак - все готово к работе, но работы нет. Никто не знает, что здесь такой-то мастер и мастерская по ремонту колес. Пришлось идти по извозчичьим дворам рекомендоваться. Сделал одному два колеса как пробные, получились удачно, извозчики остались моей работой довольны. На второй и третий день дали мне столько работы, что пришлось работать день и ночь. Через неделю у меня уже были деньги, я послал письмо жене и сообщил свой адрес. Она заложила пальто в ломбард и приехала ко мне. Так началась наша московская жизнь, на этой работе я проработал пять лет.
За первый год работы скопилась партия старой резины, которую нужно было продать. Поехал на склад, где покупали резину, и продал по 5 рублей за пуд. Дома оставалось еще пудов 30 резины. Чтоб мне не ехать домой, я позвонил жене, чтоб она взяла ломового извозчика и привезла резину на склад, что она и сделала. Мы не подумали - ни она, ни я - что ей нельзя это делать по случаю беременности. Вернулись домой, ей стало плохо, начались схватки, повезли на извозчике в больницу, по дороге она разрешилась - родила мальчика. Назвали его Володей. Жил он недолго, вскоре умер. В 1910 г. родился Михаил, в 1911 г. - Маня, в 1912 г. - Володя, в 1914 г. - Станислав.
В 1914 г. объявили войну с Австрией и Германией. Идет мобилизация. Сразу призывали несколько лет, в том числе призываюсь и я. 19 июня жена и ее сестра Михайлина провожают меня на сборный пункт Спасские казармы. Я пошел прямо в строй. Здесь начали спрашивать, кто больной, чтоб сделали два шага вперед. Я и другие, чувствующие себя больными, вышли вперед. После осмотра у врача меня направили на комиссию, она признала меня больным из-за болезни ушей и непригодным к военной службе навсегда. Я получил белый билет и вернулся домой.
Работа в мастерской, по случаю войны, совсем остановилась, колеса не нужны. В это время в фирме «Проводник» в Калужском магазине приказчика взяли на военную службу и меня рекомендовали на его место. Меня вызвал управляющий и предложил принять магазин. Я согласился, но при оформлении через Казанскую биржевую артель необходимо внести залог 500 рублей, которых у меня не было. Тогда управляющий Исай Семенович Раецкий пишет поручительство, что он внесет эту сумму. Так я начал работать в магазине, дело знакомое. Скоро сумел отдать 500 рублей. Подыскали себе лучшую квартиру в Мароновском переулке.
В 1915 г. по указу правительства всем белобилетникам была проведена перекомиссия, и меня признали годным к нестроевой службе. За три дня я сделал передачу магазина другому артельщику, получил расчет и отправился в Спасские казармы на сборный пункт. В это время заболел Володя и помер. Потом заболел Стасик и умер во время моей отправки на фронт, так что мне не пришлось его хоронить. Погрузились в вагоны, отправились по назначению в 35-й транспортный батальон в 174-й транспорт, где командиром был немец Камилиан Шталь. Произвели разбивку повзводно, вручили каждому по паре лошадей, повозку и сбрую. Мне, как старшему унтер-офицеру, лошадей не дали, а назначили помфуражира. Ребята были москвичи, с лошадьми обращаться и запрягать не умели, а вольных возчиков рассчитали.
Итак, началась фронтовая служба на станции Сеславино близ Молодечно Виленской губернии, то есть моей родной, но родина была занята немцами. Весной 1916 г. наш корпус перебросили на австрийский фронт. Остановились близ станции Киверцы, а потом перешли на станцию Рожище. Сюда приехала меня проведать жена Анна Иосифовна. Я уже был артельщиком, продуктов было изобилие, кормил хорошо и на дорогу снабдил кое-чем.
Скоро наши части перебросили на Румынский фронт. Погрузились и поездом доехали до ст. Раздельной. Там выгрузились и пошли своим ходом. На лошадях передвигаться было трудно - снегу глубоко, лошади падали, приходилось делать остановки, чтоб дать отдохнуть лошадям. Во время остановки в Тирасполе мы с товарищами купили виноградного вина и выпили. Командир транспорта прапорщик, москвич, капиталист Сафронов заметил и начал нас ругать. Я не вытерпел и его обругал. На завтра меня отстранили от должности артельщика и установили надо мной надзор, чтоб я не скрылся. Штаб армии и комендант находились в городе Болгороде, где меня должны были сдать коменданту для предания военному суду. Не доезжая один переход до Болгорода, узнаем, что в России идет революция, царь Николай отказался от престола. Тут про мое дело забыли, и я остался несудим.
Когда прибыли на место расположения, меня выбрали уполномоченным части. Я по делам поехал в командировку в Одессу, закупил там кое-что для транспорта. Потом наша часть была в Проскурове, где меня избрали председателем транспортного комитета. Долго стоять в Проскурове не пришлось, части нашего корпуса перебросили на Балтийское побережье под город Валка, а потом на станцию Марцен. Здесь особая Гвардейская армия и другие части начали бросать позиции, а нас передвинули под город Двинск. В Марцене состоялся армейский съезд, от нашей части было 10 человек, в т.ч. и я.
На съезде ежеминутно получались телеграммы из Питера. Кронштадт шумел. На фронте было не ясно, что же там происходит - в Питере и Кронштадте. Съезд решил командировать двух уполномоченных от армии - поехали я и Васильев, петербургский плотник. Побывали и в Питере и в Кронштадте, достали часть новой литературы и возвратились в свою часть и армейский комитет. В части работать было трудно - офицеры саботируют. Наш командир 35-го батальона сбежал, командир транспорта Сафронов добился перевода в артиллерию. Тут я заболел, и меня отпустили домой в Москву. Так я окончил военную службу. В Москве была настоящая голодовка, работы нет. Я ездил раза три, а жена восемь раз в Воронеж, Саратов за продуктами. Наконец, решили уехать из Москвы в Воронежскую губернию, станцию Горшечное, село Ясенки к знакомому Копаеву Г. 3. Когда уезжали, думали, что проживем зиму и к весне вернемся опять в Москву, но вышло иначе. Меня в феврале 1919 г. мобилизовали работать секретарем сельсовета, а жена Анна Иосифовна решила съездить в Москву кое-что сделать и забрать некоторые вещи. В Москву от Горшечного она ехала 16 суток, заразилась тифом и попала в больницу. Я остался в Ясенках с двумя детьми - Мишей (8 лет) и Маней (7 лет).
Скоро меня перевели работать в волость и забронировали, так что я находился в распоряжении военкомата, не мог никуда отлучиться, кроме как на фронт. Писем от жены не получал, не знал, что с нею случилось. Пришлось просить военкома отпустить искать жену. Я ее нашел в московской больнице. Ее скоро выписали, но не надолго, т.к. приключился возвратный тиф, и ее снова положили в больницу, а я должен был уехать домой, там остались маленькие дети.
Приступил к работе, приехала жена, но спокойной жизни не было - гражданская война была в полном разгаре. Деникин наступал на Воронеж, Шкуро свирепствовал, убивал советских работников. По распоряжению Уездного исполкома нам приказано эвакуироваться. Погрузились на подводы - все документы, немного продуктов - и уехали с членами волостного исполкома. По дороге было приказано вернуться, чтоб мобилизовать в Ясенках лошадей. Вернулись пять человек, всех их захватили белые и потом расстреляли, кроме одного, который был беспартийным - ему дали 25 нагаек и отпустили домой.
На наш обоз тоже напали, отрезали в селе Кочегур, все бумаги пожгли, продовольствие забрали, человек пять арестовали, но я, мой товарищ Дахин и председатель Ясеневского сельсовета Проскурин успели спрятаться в соломе. Вечером хозяин двора принес нам попить воды и хлеба и предложил отсюда уходить. В ночь, холод и дождь я и Дахин отправились, сами не зная куда. Прокрутились до рассвета между Кочегуром и Кулевкой, днем скрывались в ярах и оврагах. А вечером Дахин предлагает мне зайти к нему домой, узнать, жива ли семья, взять хлеба, но я не соглашался и уговаривал его скорее отсюда уходить, иначе попадем к белым. Все Ясенки были переполнены белыми войсками. Но Дахин говорит мне - ты оставайся здесь в коноплях, а я пойду домой, вызову жену, а потом вернусь, и пойдем дальше.
Оказалось, что его жены не было дома, а открыли ему казаки, схватили его и связали. Началось утро, я его так и не дождался. Позже узнал, что утром два верхника его погнали в Н-Девицк к коменданту, но по дороге, не дойдя Гусевки, в лесу изрубили. А я благодаря туману смог незаметно перейти в лес, где собирал дикие груши.
Самые главные белые части вскоре ушли на Воронеж, в Ясенках войск почти не было, я вернулся из леса домой. Хозяин Булгаков, у которого мы были на квартире, душевный человек, скрывал меня; казакам говорил, что мы беженцы из Виленской губернии от империалистической войны. Так я остался жив. Вскоре под Воронежем и Касторной белых разбили, пришла Красная армия, прибыл уполномоченный от Уезда Бородкин. С помощью военкома организовали временную власть Советов до выборов. Я был секретарем ревкома, а потом Волисполкома.
В 1925 г. по распоряжению правительства начали проводить районирование, я перешел работать секретарем Ясенковского сельсовета, а затем, когда меня избрали членом райисполкома, стал секретарем Президиума Горшеченского райисполкома до следующего съезда. На выборах я как беспартийный не прошел на эту работу, но меня райисполком не хотел отпускать и оставил инструктором по строительству. Вскоре я перешел на торговую работу в село Ясенки.
В 1929 г. начали организовывать первый добровольный колхоз «Пробуждение», на собрании меня выбрали членом правления, где я проработал до выезда в Донбасс к старшему сыну Михаилу. Сначала мы приехали на рудник Изварино, где работал сын, затем следом за ним в Сорокино. Тут я поступил работать на овощесклад счетоводом и проработал до самой Отечественной войны.
Оглядываюсь назад, вспоминаю, что с малых лет - с 10 - у меня почему-то зародилась мысль уйти из деревни. Я знал, что в городе тоже жить нелегко, трудно устроиться на работу, но еще больше меня страшило остаться в деревне, в тех самых наших белорусских Дудах, где вечно придется сидеть на болоте - стеречь скот, носить лапти и рваный самоделковый кафтан. Я видел, как наши соседи Грибовские, не уступая друг другу, разделили точно такой участок, как наш, на пять частей и имущество и, в конце концов, остались нищими. Тут же, после раздела, младший Иосиф пошел в работники к ксендзу за 25 руб. в год, второй и третий пошли работниками к помещику за 35 руб. в год, а самый старший пошел побираться по миру, и все они остались нищими.
Вот это все осталось у меня в памяти, и я только и мечтал жить в городе и совсем не хотел делиться с братом. Иначе мы погибнем оба, особенно Андрей - нигде не бывалый, неграмотный, большая семья - вечный хлебороб и вечный труженик. Он любил меня как брата, но всегда думал, что придет время, и нужно будет делиться, но я свое выдержал и его не обидел. Земля в Дудах совершенно негодная и ее мало, дележа земли в нашей местности никогда не было от самой барщины. Сено можно арендовать только у помещика Милевского или графа Замойского, у которых было болотных участков больше 3-х тысяч, а они им не нужны были - хватало хорошей сухой земли. Крестьяне все болотные участки снимали на один укос по цене 15 руб. Эти места находились в 30 верстах от нашей деревни. Летом на лошади заехать нельзя - болото, нужно идти верст 10 пешком и нести на себе косу, грабли, одежду и продукты. Обычно уходят на две недели, а то и больше, живут на болоте и пьют болотную воду. Копны носят на длинных носилках вдвоем к стожарке. Домой возвращаются все потные, худые. А возят сено уже зимой, когда замерзнет болото, тогда и платят за него.
Чтоб добыть денег, нужно продать поросенка, которого выкармливали для себя, да еще уплатить в волость налоги и страховку 7 рублей, отдать за дрова 4 рубля. Тяжело доставался хлеб белорусскому крестьянину, вот почему у нас в Дудах старались скорее уехать либо в города России, либо эмигрировать. Из нашей деревни, в которой 45 дворов, эмигрировало за границу 17 человек и в города России - 19 взрослых и 4 девочки. У помещика работали почти что даром. В самое горячее время уборки хлеба женщинам за жнитво серпом в день платили 25-30 коп. на своих харчах, мужчинам за косьбу косой 35 коп. тоже на своих харчах. Женщинам за копку картофеля полагалось 10-15 коп. Зимние работы для женщин - трепать волокно. Нанимали трепать лен исключительно евреи, платили 7 коп. в день
В 1912 г. мы с женой и двумя детьми вздумали поехать в деревню отдохнуть к брату Андрею. У него было три дойных коровы, а молока и своим детям не хватало, потому что скот не доедал, негде его пасти. Вокруг нашего села пять имений помещиков - польский магнат граф Замойский с одной стороны, дворянин Селянка с другой, земля ксендза с третьей, лес удельного ведомства - с четвертой, помещика-дворянина Куликовского - с пятой. Деревня между ними как в мешке. Если скот случайно попадет на их луг, то мужика обдерут до основания, а по суду еще дороже будет. Пришлось нам молоко покупать у ксендза.
У нас в Белоруссии почему-то жило много евреев и редко найдешь еврея неграмотного. Грамотные, даже по-русски могут читать и многие писать. Евреи жили лучше крестьянина, хотя им правительство не разрешало иметь собственность на землю. Но за землей некогда было бы торговать, а вся торговля была в их руках. В каждой деревне обязательно жил один еврей, он арендовал хату и устраивал лавочку. Правда, были и у них бедняки, они занимались каким-нибудь мастерством - кузнец, портной, сапожник, печник, стекольщик и т.д. Суббота у них праздник, они пекут обязательно булки (халу), а также зарежут курицу. В местечке Ивве 75% было евреев, у каждого имелся дом и лавка. В субботу выйдут гулять - все одеты по-городскому и сыты. А крестьяне, которые вечно копаются в земле и навозе, сидят полуголодные с ребятишками в курной хате. ( Прочитав эти строки, я подумала, что торговлей заниматься, даже поневоле, оказалось более выгодно, чем работать и копаться в земле).
На этом кончается памятка Третьякевича Иосифа Кузьмича.
Дедушка подробно рассказал о своих родственниках, о себе и о жизни в белорусской деревне в начале 20-го века. Мы с братом Витей жалели, что нет подробностей о войне 1905 года, и что не расспросили дедушку об этом. Я только помню из его рассказа, что китайцы в Манчжурии продавали пирожки с собачатиной. А когда они жили в Ясенках, дедушка участвовал в самодеятельности, и даже исполнял в спектаклях роль Ленина, наверное, из-за своей лысины. Хотя членом партии большевиков он никогда не был.
____________________________________________________________________________
Анна Иосифовна
мама
8 июля 1989 - 13 ноября 1976
___________________________________
Анна Иосифовна
мама
8 июля 1989 - 13 ноября 1976
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Бабушка Анна Иосифовна Третьякевич (Горбач) (1889-1976) вышла из семьи столяра в деревне Барово Гродненской области, белоруска. Рассказывала, что когда ее мать Юзефа умерла от родов, осталось пятеро детей, а ей было 10 лет. Отец женился второй раз, у него были дети и от второго брака. В 14 лет бабушка уехала в Петербург, где брат матери устроил ее служить няней в румынскую семью, потом она работала в семье учителя.
Она хорошо вспоминала о своей жизни в семье господ, рассказывала, что ее не наказывали, даже если она в чем-нибудь была виновата. Рассказывала также, как во времена холеры в Петербурге вокруг нее на улице люди от болезни падали, а ей ничего не было.
У бабушки в молодости была приятная внешность - кожа белая, волосы пышные, руки с тонкими длинными пальцами. Она о себе говорила: я была пышногрудая и пышноволосая. Любила танцевать модные в то время танцы среди простой молодежи - краковяк, польку. На вечеринке у дяди она и познакомилась с моим дедушкой. Недавно я узнала от своей мамы, что у бабушки был хороший высокий голос. Это мама вспомнила довоенные времена, после войны я ни разу не слышала, чтобы бабушка что-нибудь спела. После смерти ее сына Вити она разучилась даже улыбаться.
Бабушка Нюся любила читать Чехова, Горького. Под старость, когда она жила у нас, не расставалась с «Робинзоном Крузо», каждый день читала несколько страниц. По телевизору любила смотреть эстрадные концерты, самые любимые ее артисты - это танцоры-чечеточники братья Гусаковы и певица Роза Багланова с ее песней «Ах, Самара-городок». Речь у бабушки была быстрая, букву «р» не произносила, писать практически не умела, только расписывалась. Одно из ее любимых выражений после того, как кто-нибудь чихнет: «Брысь под печку!»
Дедушка Ося высоко ценил бабушку, считал, что если бы у нее было образование, она могла бы быть министром. Была любопытна, любила поговорить, могла завести беседу с незнакомыми людьми. Когда позволяло здоровье, даже в старости, ходила с внуками в парк, каталась с моим сыном на каруселях. Когда ей, как матери молодогвардейца Виктора Третьякевича, писали со всех концов СССР пионеры и приглашали в гости, она мечтала объездить всю страну, очень хотела побывать на Сахалине. Однажды, когда ей было лет 80, она говорит: «Вот если б мне было 60 лет!». Я удивилась и подумала - все мечтают о 20, а она о 60. Теперь, когда мне 70 лет, я ее начинаю понимать.
После смерти дедушки в 1956 году бабушка Нюся продала свою мазанку в Краснодоне и перешла жить к нам. Но ей не давали покоя воспоминания о погибшем младшем сыне. Она вскоре выкупила свою хату и стала снова там жить, чтобы быть поближе к могиле сына. Когда уже здоровье ухудшилось и стало трудно быть одной, бабушка снова продала хату и вернулась к нам.
Бабушка была на ногах почти до последнего дня. Она жила у нас, мама за ней ухаживала. Перед смертью не жаловалась, простонала и сказала «кости болят». В последний день в бессознательном состоянии шептала молитвы, похоже, по-польски, и крестилась как католики. Хотя в жизни была неверующей и никогда не молилась, по-видимому, проявились воспоминания из детства. Бабушка умерла в возрасте 87 лет, похоронена в Луганске.
Интересно, что у дедушки Оси и бабушки Нюси были сестры с редким именем Михайлина. Сестры бабушки жили в Москве. У Михайлины сын Володя погиб в Отечественную войну, одна из дочек другой сестры - Марии - Вера Сихиди проработала всю жизнь кабельщиком на московском заводе «Москабель» и прославилась своим участием в заводской самодеятельности, где она хорошо пела и играла на гитаре, участвовала в спектаклях. О ней писали не раз в заводской газете «Знамя труда». Во время войны она была связисткой в действующей армии.
У бабушки с дедушкой было семеро детей, трое из них умерли в младенчестве, в т.ч. два Владимира. Дожили до взрослого состояния мой отец Михаил, его братья Владимир (третий) и Виктор, и их сестра Мария.
Она хорошо вспоминала о своей жизни в семье господ, рассказывала, что ее не наказывали, даже если она в чем-нибудь была виновата. Рассказывала также, как во времена холеры в Петербурге вокруг нее на улице люди от болезни падали, а ей ничего не было.
У бабушки в молодости была приятная внешность - кожа белая, волосы пышные, руки с тонкими длинными пальцами. Она о себе говорила: я была пышногрудая и пышноволосая. Любила танцевать модные в то время танцы среди простой молодежи - краковяк, польку. На вечеринке у дяди она и познакомилась с моим дедушкой. Недавно я узнала от своей мамы, что у бабушки был хороший высокий голос. Это мама вспомнила довоенные времена, после войны я ни разу не слышала, чтобы бабушка что-нибудь спела. После смерти ее сына Вити она разучилась даже улыбаться.
Бабушка Нюся любила читать Чехова, Горького. Под старость, когда она жила у нас, не расставалась с «Робинзоном Крузо», каждый день читала несколько страниц. По телевизору любила смотреть эстрадные концерты, самые любимые ее артисты - это танцоры-чечеточники братья Гусаковы и певица Роза Багланова с ее песней «Ах, Самара-городок». Речь у бабушки была быстрая, букву «р» не произносила, писать практически не умела, только расписывалась. Одно из ее любимых выражений после того, как кто-нибудь чихнет: «Брысь под печку!»
Дедушка Ося высоко ценил бабушку, считал, что если бы у нее было образование, она могла бы быть министром. Была любопытна, любила поговорить, могла завести беседу с незнакомыми людьми. Когда позволяло здоровье, даже в старости, ходила с внуками в парк, каталась с моим сыном на каруселях. Когда ей, как матери молодогвардейца Виктора Третьякевича, писали со всех концов СССР пионеры и приглашали в гости, она мечтала объездить всю страну, очень хотела побывать на Сахалине. Однажды, когда ей было лет 80, она говорит: «Вот если б мне было 60 лет!». Я удивилась и подумала - все мечтают о 20, а она о 60. Теперь, когда мне 70 лет, я ее начинаю понимать.
После смерти дедушки в 1956 году бабушка Нюся продала свою мазанку в Краснодоне и перешла жить к нам. Но ей не давали покоя воспоминания о погибшем младшем сыне. Она вскоре выкупила свою хату и стала снова там жить, чтобы быть поближе к могиле сына. Когда уже здоровье ухудшилось и стало трудно быть одной, бабушка снова продала хату и вернулась к нам.
Бабушка была на ногах почти до последнего дня. Она жила у нас, мама за ней ухаживала. Перед смертью не жаловалась, простонала и сказала «кости болят». В последний день в бессознательном состоянии шептала молитвы, похоже, по-польски, и крестилась как католики. Хотя в жизни была неверующей и никогда не молилась, по-видимому, проявились воспоминания из детства. Бабушка умерла в возрасте 87 лет, похоронена в Луганске.
Интересно, что у дедушки Оси и бабушки Нюси были сестры с редким именем Михайлина. Сестры бабушки жили в Москве. У Михайлины сын Володя погиб в Отечественную войну, одна из дочек другой сестры - Марии - Вера Сихиди проработала всю жизнь кабельщиком на московском заводе «Москабель» и прославилась своим участием в заводской самодеятельности, где она хорошо пела и играла на гитаре, участвовала в спектаклях. О ней писали не раз в заводской газете «Знамя труда». Во время войны она была связисткой в действующей армии.
У бабушки с дедушкой было семеро детей, трое из них умерли в младенчестве, в т.ч. два Владимира. Дожили до взрослого состояния мой отец Михаил, его братья Владимир (третий) и Виктор, и их сестра Мария.
____________________________________________________________________________
Мария Иосифовна
сестра
1911 - 1 мая 1950
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Их сестра Мария - моя тетя Маня - была учительницей в школе в Брянской области, прожила тяжелую жизнь. В годы войны от голода у нее умерло двое детей, и сама она умерла от туберкулеза в возрасте 40 лет в 1951 г. Похоронена в Луганске. Ее старший сын Вадим воспитывался, в основном, у бабушки с дедушкой. Он хорошо рисовал, писал стихи, играл на мандолине, гитаре. Одно время работал в луганской газете «Прапор перемоги», подавал надежды. Но его потом сгубила водка. Он разбился на мотоцикле с другом и нам неизвестно, где его могила. Его детский дневник я привожу в книге «Оглядываясь на прошлое...».
____________________________________________________________________________
Михаил Иосифович
брат
12 октября 1910 - 14 июня 1980
Умер скоропостижно в возрасте 69-ти лет. Похоронен на городском кладбище Луганска.
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Михаил Иосифович
брат
12 октября 1910 - 14 июня 1980
Умер скоропостижно в возрасте 69-ти лет. Похоронен на городском кладбище Луганска.
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
В 1926 году уехал на заработки в Ровеньки Луганской области старший брат Михаил. Он работал забойщиком на шахте. В 1932 году и вся наша семья переехали в Донбасс».
Сохранилась трудовая книжка моего отца, Михаила Иосифовича, за 20-30-е годы. Она называлась «Трудовой список». Вот некоторые оттуда сведения: отец начал работать на шахте отбойщиком в 15-летнем возрасте, с марта 1926 года. В декабре 1929 был отозван Луганским окружкомом комсомола и направлен работать культпропом. 1930 - избран секретарем Лугано-Станичного РК ЛКСМУ. 1932 - назначен замуправляющего Изваринского шахтоуправления.
1933 - директор совхоза им. Орджоникидзе. 1936 - по приказу переходит в трест «Лисичанскуголь» нач. управления сельского хозяйства. 1937 - директор совхоза им. Чкалова, недалеко от Ворошиловграда. Затем до начала войны работал замдиректора универмага и директором торга.
В 1998 г. в издательстве екатеринбургской газеты «Штерн» вышла моя книга «Повесть о братьях Третьякевичах» под редакцией писателя Вайсберга Б.С., где подробно описана судьба братьев, связанная с Отечественной войной. (А.Д. - В скором времени эта книга появится на сайте. А пока более подробно о жизни семьи Третьякевичей можно читать в разделе > САМАРИНА Е.М. >)
В быту папа был очень добрый, спокойный и остроумный человек. Любил разыгрывать внуков, наряжаясь смешно и подражая голосам разных животных. Мой сын вспоминает с удовольствием, как дедушка, когда работал на хлебозаводе, водил его туда и показывал, как пекут хлеб, а дочь уже была на другом месте дедушкиной работы, в подсобном хозяйстве. Там она впервые в своей жизни увидела свиней и очень их испугалась.
Папа любил играть в преферанс. Это был настоящий ритуал: накануне готовились два стола, один для игры, другой с выпивкой и закуской. Приходили друзья-преферансисты, это были старинные знакомые еще с довоенных времен, и всю ночь шла серьезная игра!
Папа мог взять балалайку в руки и запросто на ней сыграть, сесть за пианино и проиграть незатейливые мелодии. А его брат Володя брал гитару и своим красивым
38
баритоном подпевал. Папа с мамой жили очень дружно, вместе обсуждали семейные проблемы, заботились друг о друге.
Когда папа о чем-то думал своем, то ходил по квартире, заложив руки за спину. Эту его походку копировали внуки - мой сын и сын брата, когда им было лет по пять. Папа любил посидеть в одиночестве летом в тени на веранде, о чем-то думая. Может быть, как раз в такие минуты он и перебирал в памяти горькие моменты своей жизни, но опять же не посвящая в это никого из нас... ("Повесть о братьях Третьякевичах...")
Сохранилась трудовая книжка моего отца, Михаила Иосифовича, за 20-30-е годы. Она называлась «Трудовой список». Вот некоторые оттуда сведения: отец начал работать на шахте отбойщиком в 15-летнем возрасте, с марта 1926 года. В декабре 1929 был отозван Луганским окружкомом комсомола и направлен работать культпропом. 1930 - избран секретарем Лугано-Станичного РК ЛКСМУ. 1932 - назначен замуправляющего Изваринского шахтоуправления.
1933 - директор совхоза им. Орджоникидзе. 1936 - по приказу переходит в трест «Лисичанскуголь» нач. управления сельского хозяйства. 1937 - директор совхоза им. Чкалова, недалеко от Ворошиловграда. Затем до начала войны работал замдиректора универмага и директором торга.
В 1998 г. в издательстве екатеринбургской газеты «Штерн» вышла моя книга «Повесть о братьях Третьякевичах» под редакцией писателя Вайсберга Б.С., где подробно описана судьба братьев, связанная с Отечественной войной. (А.Д. - В скором времени эта книга появится на сайте. А пока более подробно о жизни семьи Третьякевичей можно читать в разделе > САМАРИНА Е.М. >)
В быту папа был очень добрый, спокойный и остроумный человек. Любил разыгрывать внуков, наряжаясь смешно и подражая голосам разных животных. Мой сын вспоминает с удовольствием, как дедушка, когда работал на хлебозаводе, водил его туда и показывал, как пекут хлеб, а дочь уже была на другом месте дедушкиной работы, в подсобном хозяйстве. Там она впервые в своей жизни увидела свиней и очень их испугалась.
Папа любил играть в преферанс. Это был настоящий ритуал: накануне готовились два стола, один для игры, другой с выпивкой и закуской. Приходили друзья-преферансисты, это были старинные знакомые еще с довоенных времен, и всю ночь шла серьезная игра!
Папа мог взять балалайку в руки и запросто на ней сыграть, сесть за пианино и проиграть незатейливые мелодии. А его брат Володя брал гитару и своим красивым
38
баритоном подпевал. Папа с мамой жили очень дружно, вместе обсуждали семейные проблемы, заботились друг о друге.
Когда папа о чем-то думал своем, то ходил по квартире, заложив руки за спину. Эту его походку копировали внуки - мой сын и сын брата, когда им было лет по пять. Папа любил посидеть в одиночестве летом в тени на веранде, о чем-то думая. Может быть, как раз в такие минуты он и перебирал в памяти горькие моменты своей жизни, но опять же не посвящая в это никого из нас... ("Повесть о братьях Третьякевичах...")
____________________________________________________________________________
жена Михаила Иосифовича
17 декабря 1911
____________________________________________________________________________
17 декабря 1911
____________________________________________________________________________
племянница, дочь Михаила Иосифовича и Марии Васильевны
21 февраля 1931
____________________________________________________________________________
Виктор Михайловичплемянник, сын Михаила Иосифовича и Марии Васильевны
28 июля 1944 - 21апреля 1997
___________________________________
21 февраля 1931
____________________________________________________________________________
Виктор Михайловичплемянник, сын Михаила Иосифовича и Марии Васильевны
28 июля 1944 - 21апреля 1997
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Вспоминаю своего брата
Мой брат Витя (1944-1997) был на 13,5 лет моложе меня. Когда родители жили в Москве, а я еще училась в институте, Витя только пошел в школу. Я его иногда приводила к своим институтским подругам в общежитие в Головановском переулке, брала с собой на демонстрации. Любимое у нас с ним занятие было посещение зоопарка, и там во время отдыха на лавочке мы любили съесть теплый московский бублик. Их тут же продавали.
В пионеры Витин класс принимали в бывшем тогда музее Калинина, напротив библиотеки Ленина. Я поехала с ним вместо родителей. Там дети хором повторяли торжественные слова за пионервожатой, и потом старшие школьники повязали им на шею красные галстуки.
Я пыталась Витю приобщить к классической музыке, и почему-то решила начать с Грига. И не ошиблась. Мелодии «В пещере горного короля», а потом и «Танец Анитры» Витя хорошо слушал и запомнил. А когда ему уже было 50 лет, неожиданно для меня он похвалил музыку Сергея Курехина, ему нравилась ее необычность. В последние годы он первый познакомил меня с известным теперь «Адажио» Альбинони, под его звуки всегда вспоминаю своего брата.
На его примере я увидела, насколько велико может быть влияние друзей. Примерно в 9-м классе Витя и его несколько друзей из класса договорились и демонстративно постриглись наголо. Обычно учителям тогда приходилось бороться с длинными волосами у мальчишек, а здесь получилось наоборот. Родителей вызвали в школу, чтоб отчитать за этот поступок ребят. Учителя его восприняли как вызов и непослушание.
Витя закончил Ленинградский технологический институт им. Ленсовета в 1968 году. Со студентами ездил на целину. В институтской газете «Технолог» печатали его юмористические рассказы. Сохранилась июньская газета за 1965 год с его шутливым рассказом «Как я стал болельщиком». После института Витя работал сначала в Донецке, где у них с Зоей 4 февраля 1969 года родился сын Миша, потом с семьей перебрался в Луганск к родителям. Его сильно тянуло домой, и он хотел жить в своем доме.
Витя много читал, со школьных лет очень любил Бальзака, любил фантастику, выделял Стругацких, любил читать Сименона. Он первый в нашем семействе увлекся Булгаковым и заразил этим впоследствии нашу дочь. Маша еще была школьница, а уже гордилась тем, что хорошо знала «Мастера и Маргариту», и оценивала людей по их отношению к Булгакову. Маша очень подружилась с женой брата Зоей. Зоя талантливый человек, пишет стихи, хорошо рисует. У нее сохранился этюдник, на котором написано:
«Лучшей студентке 1 курса Московского заочного университета изобразительных искусств Коняшовой Зое Николаевне за победу на Всероссийском конкурсе молодых талантов «Москва-1967». Представленные работы «Чудное мгновенье» и «Я и дождь» удостоены диплома 1 степени.
Председатель жюри конкурса нар. художник СССР Иогансон Б. В.» И стоит его роспись.
Но в жизни Зоя Николаевна пошла по другому пути: стала врачом-педиатром, доктором медицинских наук, профессором, завкафедрой и деканом Луганской медицинской академии. Сын Миша и его жена Наташа тоже избрали специальность врача. У них растет дочь Катенька.
Витя к своей работе, связанной с проблемой очистки угля, относился творчески, изобрел оригинальный и дешевый способ очистки. Его работой заинтересовались руководители многих шахт Луганской области. Он собирался оформить и защитить диссертацию. Но кроме сдачи экзаменов ничего не успел в связи с развалом СССР. Защита планировалась в России, а это уже стоило больших денег. Он не дожил месяца до получения патента «Способ гидравлической классификации и осаждения отходов и гидравлический классификатор». Брат очень жалел наш дом, который попадал под снос в связи со строительством теплотрассы и эстакады. Городские строители задумали протянуть эстакаду от верхней части города к железнодорожному вокзалу, причем к его второму этажу. В 1986 году уже стало ясно, что наш дом снесут. Витя говорил: «Не уйду отсюда. Залезу в погреб и буду отстреливаться». Сняли последний урожай винограда, который вился вокруг веранды. Из него научились делать вкусный сок без сахара. Витя любил выходить вечером во двор дома и звал меня, чтобы рассматривать на небе созвездия. Я тоже жалею наш дом, и когда о нем думаю, то возникают такие чувства, как у И. Бунина:
О счастье мы всегда лишь вспоминаем,
А счастье всюду. Может быть, оно
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В 1987 году, когда я уже была на пенсии, а моя подруга Ивета еще работала, ей нужно было ехать в Луганск на конференцию. Я обрадовалась, что можно поехать вместе. Родные уже жили в новой квартире, и я повела Ивету показать то место, где находился раньше наш дом. Самого дома уже не было, стоял только фундамент, а во дворе буйно цвели наши деревья. Особенно благоухали груши, густо покрытые крупными цветами. Длинные ветви винограда валялись на земле и тоже были усеяны мелкими цветочками. Ивета говорит: «Давай сорвем несколько цветущих веток и отнесем маме». Мы так и сделали, принесли маме букет из грушевых и вишневых цветов и, конечно, она расплакалась.
Она не ходила сама к старому дому, ей было бы тяжело смотреть на его руины. В его стенах она жила с 1913 года, когда он еще стоял в хуторе Камышном. А мой папа, если при нем шли разговоры о сносе дома, говорил: «А я не буду жалеть. И ни разу сюда не приду». Это он сказал, когда услышал, как его старый партизанский товарищ Донченко А., бывший участник гражданской войны, уже дряхлый и глухой, заставлял жену водить его к месту их старого дома, где стоял и плакал. У них раньше был небольшой домик. При оккупации там была явка партизан, где и мой отец скрывался от немцев несколько дней.
Мы с Иветой съездили на экскурсию в Краснодон, положили желтые тюльпаны на гранитную плиту на то место, где написано: «Третьякевич В.И. 1924-1943». Были у шурфа шахты, где казнили моего дядю с другими молодогвардейцами, и взяли на память по куску красноватой старой породы.
Ивета очень понравилась Вите и всей нашей семье, ведь о моих дзержинских друзьях в Луганске много слышали, а тут еще и увиделись. Ей тоже все мои родственники понравились, она с теплотой потом вспоминала и маму, и Зою, и Витю. Вечером зашел папин брат Володя, с которым Ивета знакомилась случайно более тридцати лет назад, когда оба провожали меня из Москвы в Дзержинск. Мы тепло беседовали и любовались открывающимся видом из окон новой квартиры: вдали, на другом берегу речки Луганки, на возвышенной части располагался район города Каменный Брод; его частные домики, окруженные садами, поднимались вверх по каменистой горе. Вечером это все переливается огнями. Там же стоит частично сохранившийся после революции кафедральный собор, другие церкви в городе были снесены до основания. Витя говорит: «Вот я таким представляю себе Ершалаим, о котором пишет Булгаков», Ивета добавляет: «Действительно, очень красиво, на огни можно смотреть бесконечно». Неожиданно Володя иронически заявляет:
- Да! И под каждым огоньком сидит преступник.
- Почему?
- Как почему? - Гонит самогон!
Витя серьезно интересовался историей разных религий, тут его собеседником при встречах был мой муж, который хотя и был атеистом, но тоже много читал из этой области. От Вити я впервые узнала об учении
И. Рериха и Е. Блаватской, моя дочь подарила ему ее труды в нескольких томах.
Брат умер скоропостижно в возрасте 52 лет в 1997 году, в год несчастливого для нас Красного Быка. У меня с братом, наверное, была невидимая духовная связь, что я сразу почувствовала, когда его не стало. Это такой удар по нашей семье! Судьба что ли такая... Да, прав Пастернак: «Но продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути». Жаль, что Витя не дожил до рождения своей внучки Катеньки. Я представляю, как бы он ее любил.
Мой брат Витя (1944-1997) был на 13,5 лет моложе меня. Когда родители жили в Москве, а я еще училась в институте, Витя только пошел в школу. Я его иногда приводила к своим институтским подругам в общежитие в Головановском переулке, брала с собой на демонстрации. Любимое у нас с ним занятие было посещение зоопарка, и там во время отдыха на лавочке мы любили съесть теплый московский бублик. Их тут же продавали.
В пионеры Витин класс принимали в бывшем тогда музее Калинина, напротив библиотеки Ленина. Я поехала с ним вместо родителей. Там дети хором повторяли торжественные слова за пионервожатой, и потом старшие школьники повязали им на шею красные галстуки.
Я пыталась Витю приобщить к классической музыке, и почему-то решила начать с Грига. И не ошиблась. Мелодии «В пещере горного короля», а потом и «Танец Анитры» Витя хорошо слушал и запомнил. А когда ему уже было 50 лет, неожиданно для меня он похвалил музыку Сергея Курехина, ему нравилась ее необычность. В последние годы он первый познакомил меня с известным теперь «Адажио» Альбинони, под его звуки всегда вспоминаю своего брата.
На его примере я увидела, насколько велико может быть влияние друзей. Примерно в 9-м классе Витя и его несколько друзей из класса договорились и демонстративно постриглись наголо. Обычно учителям тогда приходилось бороться с длинными волосами у мальчишек, а здесь получилось наоборот. Родителей вызвали в школу, чтоб отчитать за этот поступок ребят. Учителя его восприняли как вызов и непослушание.
Витя закончил Ленинградский технологический институт им. Ленсовета в 1968 году. Со студентами ездил на целину. В институтской газете «Технолог» печатали его юмористические рассказы. Сохранилась июньская газета за 1965 год с его шутливым рассказом «Как я стал болельщиком». После института Витя работал сначала в Донецке, где у них с Зоей 4 февраля 1969 года родился сын Миша, потом с семьей перебрался в Луганск к родителям. Его сильно тянуло домой, и он хотел жить в своем доме.
Витя много читал, со школьных лет очень любил Бальзака, любил фантастику, выделял Стругацких, любил читать Сименона. Он первый в нашем семействе увлекся Булгаковым и заразил этим впоследствии нашу дочь. Маша еще была школьница, а уже гордилась тем, что хорошо знала «Мастера и Маргариту», и оценивала людей по их отношению к Булгакову. Маша очень подружилась с женой брата Зоей. Зоя талантливый человек, пишет стихи, хорошо рисует. У нее сохранился этюдник, на котором написано:
«Лучшей студентке 1 курса Московского заочного университета изобразительных искусств Коняшовой Зое Николаевне за победу на Всероссийском конкурсе молодых талантов «Москва-1967». Представленные работы «Чудное мгновенье» и «Я и дождь» удостоены диплома 1 степени.
Председатель жюри конкурса нар. художник СССР Иогансон Б. В.» И стоит его роспись.
Но в жизни Зоя Николаевна пошла по другому пути: стала врачом-педиатром, доктором медицинских наук, профессором, завкафедрой и деканом Луганской медицинской академии. Сын Миша и его жена Наташа тоже избрали специальность врача. У них растет дочь Катенька.
Витя к своей работе, связанной с проблемой очистки угля, относился творчески, изобрел оригинальный и дешевый способ очистки. Его работой заинтересовались руководители многих шахт Луганской области. Он собирался оформить и защитить диссертацию. Но кроме сдачи экзаменов ничего не успел в связи с развалом СССР. Защита планировалась в России, а это уже стоило больших денег. Он не дожил месяца до получения патента «Способ гидравлической классификации и осаждения отходов и гидравлический классификатор». Брат очень жалел наш дом, который попадал под снос в связи со строительством теплотрассы и эстакады. Городские строители задумали протянуть эстакаду от верхней части города к железнодорожному вокзалу, причем к его второму этажу. В 1986 году уже стало ясно, что наш дом снесут. Витя говорил: «Не уйду отсюда. Залезу в погреб и буду отстреливаться». Сняли последний урожай винограда, который вился вокруг веранды. Из него научились делать вкусный сок без сахара. Витя любил выходить вечером во двор дома и звал меня, чтобы рассматривать на небе созвездия. Я тоже жалею наш дом, и когда о нем думаю, то возникают такие чувства, как у И. Бунина:
О счастье мы всегда лишь вспоминаем,
А счастье всюду. Может быть, оно
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В 1987 году, когда я уже была на пенсии, а моя подруга Ивета еще работала, ей нужно было ехать в Луганск на конференцию. Я обрадовалась, что можно поехать вместе. Родные уже жили в новой квартире, и я повела Ивету показать то место, где находился раньше наш дом. Самого дома уже не было, стоял только фундамент, а во дворе буйно цвели наши деревья. Особенно благоухали груши, густо покрытые крупными цветами. Длинные ветви винограда валялись на земле и тоже были усеяны мелкими цветочками. Ивета говорит: «Давай сорвем несколько цветущих веток и отнесем маме». Мы так и сделали, принесли маме букет из грушевых и вишневых цветов и, конечно, она расплакалась.
Она не ходила сама к старому дому, ей было бы тяжело смотреть на его руины. В его стенах она жила с 1913 года, когда он еще стоял в хуторе Камышном. А мой папа, если при нем шли разговоры о сносе дома, говорил: «А я не буду жалеть. И ни разу сюда не приду». Это он сказал, когда услышал, как его старый партизанский товарищ Донченко А., бывший участник гражданской войны, уже дряхлый и глухой, заставлял жену водить его к месту их старого дома, где стоял и плакал. У них раньше был небольшой домик. При оккупации там была явка партизан, где и мой отец скрывался от немцев несколько дней.
Мы с Иветой съездили на экскурсию в Краснодон, положили желтые тюльпаны на гранитную плиту на то место, где написано: «Третьякевич В.И. 1924-1943». Были у шурфа шахты, где казнили моего дядю с другими молодогвардейцами, и взяли на память по куску красноватой старой породы.
Ивета очень понравилась Вите и всей нашей семье, ведь о моих дзержинских друзьях в Луганске много слышали, а тут еще и увиделись. Ей тоже все мои родственники понравились, она с теплотой потом вспоминала и маму, и Зою, и Витю. Вечером зашел папин брат Володя, с которым Ивета знакомилась случайно более тридцати лет назад, когда оба провожали меня из Москвы в Дзержинск. Мы тепло беседовали и любовались открывающимся видом из окон новой квартиры: вдали, на другом берегу речки Луганки, на возвышенной части располагался район города Каменный Брод; его частные домики, окруженные садами, поднимались вверх по каменистой горе. Вечером это все переливается огнями. Там же стоит частично сохранившийся после революции кафедральный собор, другие церкви в городе были снесены до основания. Витя говорит: «Вот я таким представляю себе Ершалаим, о котором пишет Булгаков», Ивета добавляет: «Действительно, очень красиво, на огни можно смотреть бесконечно». Неожиданно Володя иронически заявляет:
- Да! И под каждым огоньком сидит преступник.
- Почему?
- Как почему? - Гонит самогон!
Витя серьезно интересовался историей разных религий, тут его собеседником при встречах был мой муж, который хотя и был атеистом, но тоже много читал из этой области. От Вити я впервые узнала об учении
И. Рериха и Е. Блаватской, моя дочь подарила ему ее труды в нескольких томах.
Брат умер скоропостижно в возрасте 52 лет в 1997 году, в год несчастливого для нас Красного Быка. У меня с братом, наверное, была невидимая духовная связь, что я сразу почувствовала, когда его не стало. Это такой удар по нашей семье! Судьба что ли такая... Да, прав Пастернак: «Но продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути». Жаль, что Витя не дожил до рождения своей внучки Катеньки. Я представляю, как бы он ее любил.
____________________________________________________________________________
Владимир Иосифович
брат
6 июня 1920 - 2 января 1994
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Владимир Иосифович
брат
6 июня 1920 - 2 января 1994
___________________________________
Из книги Елены Михайловны Самариной - Мой Дзержинск, 2002 г.
Владимир (1920-1994) в своих воспоминаниях подробно описывает жизнь в селе Ясенки, где он родился в 1920 году. В это время их семье выделяют участок для строительства дома. Он пишет:
«Всем миром нам удалось выстроить однокомнатную хату с сенями. Во дворе вырыли колодец, поставили сарай. Хата была покрыта соломой, трубы не было, а просто отверстие для выхода дыма. Из грубки (печки) дым проходил по дымоходу сначала в сенцы, а потом наружу.
Третью часть площади в хате занимала русская печь. Миша, Маня и я спали на печи. Мама располагалась с маленьким Витей на деревянной кровати, а папа на приставном дощатом настиле около печи. В комнате, кроме двух скамеек, стола и люльки для Вити, ничего не было. В сенцах в углу стоял деревянный закром, где в одном отсеке хранилась рожь, а в другом - мука.
Чтобы содержать детей, родители приобрели корову, мама надаивала в день по ведру молока, она была мастерицей по приготовлению кисломолочных продуктов. При хорошем урожае на огороде овощей вскармливали поросенка, в 1923 году зарезали кабана весом 15 пудов.
В 1929 году отец, Иосиф Кузьмич, был одним из организаторов и членом правления первого колхоза «Пробуждение». Мама, Анна Иосифовна, в это время работала поваром в первом колхозном детском саду и вела большое домашнее хозяйство. Я учился в Ясенковской школе у учительницы Ольги Викторовны Лящук, у которой начинали учиться и мой младший брат Виктор - будущий молодогвардеец.
Папин брат Владимир всю войну был на фронте, его призвали в ряды ВМФ еще в 1940 году с 4 курса машиностроительного техникума. Служил в Батуми как краснофлотец-радист 431-й батареи береговой обороны на турецкой границе, где его и застала война. Из его записей: «В июле 1941 года по комсомольскому призыву ухожу во вновь формируемую 81-ю морскую стрелковую бригаду, которая начала свое существование в Новороссийске, где воевала в составе 47-й армии. В один из горячих дней вступил в партию. Партийные билеты вручал замначальника политуправления Черноморской группы войск полковой комиссар Брежнев Л. И.»
Володя воевал в районе Майкопа, затем в распоряжении Степного фронта. Впереди - Курская дуга, Западная Украина, Польша, Одер, Берлин. Начальник Политотдела 47 армии
Калашник М. X. в книге «Испытание огнем» (изд. Минобороны, 1978 г.) упоминает Владимира Третьякевича и хвалит его как работника своего управления. В книге помещена фотография Володи.
На фронте Володя встретил землячку из Краснодона Лиду Гусареву, с которой раньше не был знаком, и они поженились. Интересно прочитать его письмо с фронта, которое он написал ее родителям 12 августа 1944 года:
«Уважаемые, но незнакомые мне Владимир Михайлович и Мария Григорьевна! Пишет вам совершенно незнакомый для вас человек. Но в жизни бывает по-всякому. Один раз чего-то добиваешься целые годы, другой раз что-то приходит внезапно, неожиданно. Вот неожиданность я и хочу вам сообщить.
Я женился на вашей Лиде. Как это получилось: год тому назад я встретил ее в своей части. Ближе познакомившись с ней, узнал, что мы оба из Краснодона. В дальнейшем мы полюбили друг друга, а потом стали вместе жить. Вы можете нас поругать, но что же сделаешь, все было за то, чтобы так получилось, даже сама война.
Вот и все, что я хотел сообщить вам. Уважающий вас Владимир Третьякевич».
У Володи с Лидой двое детей - Сережа и Лена - и трое внуков: Вова, Марина, Юра.
«Всем миром нам удалось выстроить однокомнатную хату с сенями. Во дворе вырыли колодец, поставили сарай. Хата была покрыта соломой, трубы не было, а просто отверстие для выхода дыма. Из грубки (печки) дым проходил по дымоходу сначала в сенцы, а потом наружу.
Третью часть площади в хате занимала русская печь. Миша, Маня и я спали на печи. Мама располагалась с маленьким Витей на деревянной кровати, а папа на приставном дощатом настиле около печи. В комнате, кроме двух скамеек, стола и люльки для Вити, ничего не было. В сенцах в углу стоял деревянный закром, где в одном отсеке хранилась рожь, а в другом - мука.
Чтобы содержать детей, родители приобрели корову, мама надаивала в день по ведру молока, она была мастерицей по приготовлению кисломолочных продуктов. При хорошем урожае на огороде овощей вскармливали поросенка, в 1923 году зарезали кабана весом 15 пудов.
В 1929 году отец, Иосиф Кузьмич, был одним из организаторов и членом правления первого колхоза «Пробуждение». Мама, Анна Иосифовна, в это время работала поваром в первом колхозном детском саду и вела большое домашнее хозяйство. Я учился в Ясенковской школе у учительницы Ольги Викторовны Лящук, у которой начинали учиться и мой младший брат Виктор - будущий молодогвардеец.
Папин брат Владимир всю войну был на фронте, его призвали в ряды ВМФ еще в 1940 году с 4 курса машиностроительного техникума. Служил в Батуми как краснофлотец-радист 431-й батареи береговой обороны на турецкой границе, где его и застала война. Из его записей: «В июле 1941 года по комсомольскому призыву ухожу во вновь формируемую 81-ю морскую стрелковую бригаду, которая начала свое существование в Новороссийске, где воевала в составе 47-й армии. В один из горячих дней вступил в партию. Партийные билеты вручал замначальника политуправления Черноморской группы войск полковой комиссар Брежнев Л. И.»
Володя воевал в районе Майкопа, затем в распоряжении Степного фронта. Впереди - Курская дуга, Западная Украина, Польша, Одер, Берлин. Начальник Политотдела 47 армии
Калашник М. X. в книге «Испытание огнем» (изд. Минобороны, 1978 г.) упоминает Владимира Третьякевича и хвалит его как работника своего управления. В книге помещена фотография Володи.
На фронте Володя встретил землячку из Краснодона Лиду Гусареву, с которой раньше не был знаком, и они поженились. Интересно прочитать его письмо с фронта, которое он написал ее родителям 12 августа 1944 года:
«Уважаемые, но незнакомые мне Владимир Михайлович и Мария Григорьевна! Пишет вам совершенно незнакомый для вас человек. Но в жизни бывает по-всякому. Один раз чего-то добиваешься целые годы, другой раз что-то приходит внезапно, неожиданно. Вот неожиданность я и хочу вам сообщить.
Я женился на вашей Лиде. Как это получилось: год тому назад я встретил ее в своей части. Ближе познакомившись с ней, узнал, что мы оба из Краснодона. В дальнейшем мы полюбили друг друга, а потом стали вместе жить. Вы можете нас поругать, но что же сделаешь, все было за то, чтобы так получилось, даже сама война.
Вот и все, что я хотел сообщить вам. Уважающий вас Владимир Третьякевич».
У Володи с Лидой двое детей - Сережа и Лена - и трое внуков: Вова, Марина, Юра.
___________________________________
Спасибо за эту статью Наталье Соколовой
ПОЧЕМУ МНЕ НЕ ДАЛИ ВЫСТУПИТЬ НА МИТИНГЕ "50 ЛЕТ "МОЛОДОЙ ГВАРДИИ"
Спасибо за эту статью Наталье Соколовой
ПОЧЕМУ МНЕ НЕ ДАЛИ ВЫСТУПИТЬ НА МИТИНГЕ "50 ЛЕТ "МОЛОДОЙ ГВАРДИИ"
Место проведения митинга было назначено в сквере "Молодой гвардии" 20.09.92г. в 9.00.
Шел дождь. Я, больной человек, с помощью своей, жены, добрался до места. Из-за плохой организации митинга под дождем пришлось простоять еще более часа. Начался митинг. Выступали ветераны войны, молодежь, представитель Краснодонского музея "Молодая гвардия", родственники молодогвардейцев и др. Я тоже был предупрежден о выступлении, был готов, но слова мне не дали.
Почему я был лишен слева? За что со мной так поступили?
Я пожилой партиец, на Малой Земле под Новороссийском в 1942 году вступил в партию. Будучи комсоргом стрелкового батальона первым поднимался и вел за собой армейскую молодежь в атаку, прошиваемую пулями, осколками мин и снарядов противника. Всегда откликался в числе первых на зов Партии, на зов Родины.
С 1932 по 1940 год я проживал и учился в Краснодоне, а затем в Луганске. В Краснодонской школе № 1 учился в одном классе с будущими молодогвардейцами Ваней Туркеничем и Шурой Дубровиной. Знал я многих будущих молодогвардейцев, друзей моего младшего брата Виктора Третьякевича, комсорга школы им. Ворошилова - это Сережу Тюленина, Васю Левашова, Жору Арутюнянца, Ваню Земнухова и др.
В декабре 1940г., будучи студентом Луганского машиностроительного техникума и секретарем комитета комсомола, меня по комсомольскому набору, не закончив техникума, призвали на Черноморский флот.
Во время войны участвовал в боях на Малой Земле, на Курской дуге, при форсировании Днепра южнее Киева, освобождал правобережную Украину, Польшу. В составе войск 1-го Белорусского фронта форсировал р.Одер и с ожесточенными боями дошел до Берлина.
За образцовое выполнение заданий Командования награжден тремя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, медалями "За боевые заслуги", "За освобождение Кавказа", "За освобождение Варшавы", "За взятие Берлина", "За победу над Германией" и др. наградами.
За участие во взятии немецких городов Ратенова, Науэна, Потсдама, Брандербурга, Берлина был отмечен благодарностями Верховного Главнокомандующего И.В.Сталина.
В период оккупации Донбасса мой старший брат Михаил Иосифович Третьякевич решением
ЦК КПУ был оставлен на оккупированной территории Секретарем Луганского горкома КП Украины и Комиссаром партизанского отряда, а младший брат Виктор Третьякевич, после окончания Специальной партизанской школы в г. Луганске был зачислен бойцом этого же партизанского отряда и связным Секретаря подпольного горкома партии и Секретаря подпольного обкома комсомола.
В первой половине сентября 1942 г. по заданию Секретаря подпольного обкома партии и командира партизанского отряда Яковенко И.М. и Секретаря подпольного обкома комсомола Н. Фесенко Виктор Третьякевич был направлен в г. Краснодон для организации комсомольско-молодежного подполья.
Неужели я достоин того, чтобы в день 50-летия "Молодой гвардии" г. Краснодона был лишен слова для выступления?
Отец мой Третьякевич Иосиф Кузьмич, белорусс, участник русско-японской (1905 г.), империалистической (1916) и гражданской войн. В 1917 г. был делегирован на съезд солдатских депутатов в г.Петербург, на котором выступал В.И.Ленин. В начале революции возглавил Ревком с. Ясенки Горшеченского района Курской области, был секретарем воеисполкома, а в начале 20-х годов - зам.председателя Горшеченского РИКа.
В период оккупации г. Луганска был связным у Командира партизанского отряда И.М. Яковенко.
В конце сентября 1942г. Виктор объединяет разрозненные группы краснодонских комсомольцев, возникших для борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, в единую подпольную комсомольскую молодежную организацию "Молодая гвардия" и становится ее комиссаром и секретарем комсомольской организации.
Виктор Третьякевич был бессменным комиссаром и секретарем комсомольской организации "Молодая гвардия" вплоть до гибели "Молодой гвардии". И я подумал, что вероятнее всего лишение меня слова для выступления на митинге явилось как раз то, что Виктор был главной фигурой в организации и руководстве "Молодой гвардией", а также то, что я знал многое из истории "Молодой гвардии, но замалчиваемое до сего времени.
Из писем на фронт я узнал от своих родителей о гибели моего младшего брата Виктора Третьякевича, что он был сброшен в шурф шахты № 5 вместе со своими боевыми товарищами и похоронен в братской могиле в Краснодонском парке. Они далее сообщали, что кому-то из злых людей понадобилось оболгать и оклеветать Виктора и пустить слух по Краснодону, что никто иной, как сам комиссар "Молодой гвардии", не выдержав пыток, выдал "Молодую гвардию".
С содержанием этих писем я, в то время капитан, старший инструктор политотдела 47 Армии по комсомолу ознакомил начальника поарма, полковника Калашника М.Х. Я не поверил в предательство Виктора, а начальник предоставляет мне долгосрочный отпуск, чтобы я провел собственное расследование деятельности моего брата Виктора в организации "Молодая гвардия".
В сентябре-октябре 1944г. я провел расследование, собрав сведения о Викторе и связанные с его судьбой факты, опросив живых молодогвардейцев, их родственников, жителей Краснодона,
Обобщив собранный материал я написал заявление на имя Генерального Секретаря ЦК ВЛКСМ Н.Михайлова и Пом.Нач.ГлавПУРККА Видюкова. Красной нитью в заявлении проходило, что Виктор подло оклеветан, что он один из главных организаторов и руководителей "Молодой гвардии", её комиссар, однако, все это противоречило выводам комиссии ЦК ВЛКСМ по рассмотрению деятельности и причин гибели молодогвардейцев под председательством Зав.Зав. особым отделом ЦК ВЛКСМ- Торицина А.В, (в последствии генерала КГБ).
В заявлении я просил создать новую комиссию, которая подошла бы к расследованию объективно, непредвзято и установила бы правду. Вернувшись на фронт я ознакомил со своим заявлением своего нач.политотдела Армии и он представил мне командировку в Москву, чтобы дать заявлению ход. 23 декабря 1944 г. я вылетел в столицу.
В Москве я разыскал участницу "Молодой гвардии" Валерию Борц, которая училась в МАИ и дал ей прочитать свое заявление. Она сказала, что согласна с тем, что в нем изложено. Тогда я попросил В. Борц письменно подтвердить свое согласие с моим заявлением, что она и сделала. Забрав ее показания, я вложил его в свое заявление и передал в приемную ЦК ВЛКСМ.
Заседание политбюро ЦК ВЛКСМ вел второй секретарь ЦК Романов. Присутствовали: Шелепин - зав. военным отделом ЦК (в будущем Председатель КГБ СССР), секретарь ЦК ВЛКСМ О. Мишакова (карьеристка, оклеветавшая Ген.секретаря ЦК ВЛКСМ Косарева А. и других комсомольских работников, которые почти все были уничтожены), член Политбюро Пом. нач. ГлавПУРККА по комсомолу полковник Видюков, майор Торицин А.В. - председатель Краснодонской комиссии и др.
Мое заявление зачитывал Шелепин. Разгорелся спор. Особенно агрессивно вела себя
О. Мишакова. Было зачитано показание В. Борц, которое она написала мне при встрече, подтверждавшее что комиссаром "Молодой гвардии" был Виктор Третьякевич. Наступила пауза, открылась дверь и в кабинет вошла В. Борц. Мишакова с ходу, возмущенно бросила ей:
- Валерия! Нам непонятно ваше поведение. Вы награждены боевым орденом, устроены в лучший институт страны. Родителям и вам даны большие льготы. В прошлом году, когда вас с Кошевой Е.Н., пригласили в Москву, вы выступали и говорили по всесоюзному радио одно, а сейчас пишете совершенно другое. Как все это понимать? В. Борц стояла бледная.
- Я отказываюсь от слов данных мною в письменном показании Владимиру Третьякевичу, - сказала она.
- Вы свободны - сказал ей Романов, и она вышла из кабинета.
Мои надежды на ее поддержку рухнули. Я остался в одиночестве.
Во время перерыва Торицин подошел ко мне и сказал:
- 3ря ты все это затеял. Олег Кошевой стал недосягаемый, а ты можешь потерять все.
Мишакова при входе в кабинет сказала:
- Вы клеветник, Третьякевич, Вас следует изолировать.
Все это шокировало меня. Я не знал, как дальше мне поступить, как защититься? Особенно Мишакова, Шелепин, Торицин, Видюков яростно нападали на меня, защищая материалы комиссии майора Торицина А.В.
Шелепин зачитал текст постановления Политбюро ЦК ВЛКСМ:
"Считать заявление Третьякевича клеветническим, дискредитирующим героя Советского Союза О.Кошевого, просить партийную Комиссию при Главном Политуправлении Красной Армии рассмотреть чл.КПСС, капитана Третьякевича в партийном порядке".
Заседание было закрыто. Считал, что меня могут арестовать, но теплилась надежда, что если парткомиссия не исключит из ВКП(б) - я останусь на свободе. Мне вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку. Выйдя из здания парткомиссии с этим взысканием я почувствовал себя счастливым человеком. В создавшейся ситуации это был лучший исход. Я мог бы потерять свободу, да и саму жизнь.
Перед отъездом из Москвы я опять зашел к Борц. Она не ожидала, видимо, моего прихода и была растеряна.
- Валерия! Что же ты меня подвела. Сама написала, что все в заявлении правильно, а потом отказалась от своих слов.
- Мне так сказали - ответила она.
Как "брата предателя" меня освободили от должности старшего инструктора по работе среди комсомольцев политотдела 47 Армии и вскорости я демобилизовался из армии.
По этой же причине мой старший брат М.И. Третьякевич был освобожден с должности Секретаря Луганского горкома КП Украины.
Виктор был вычеркнут из списков "Молодой гвардии", 16 лет его фамилии не было на братской могиле, где он лежал вместе со своими боевыми товарищами. Матери не дали пенсии за погибшего сына. Родители ходили оплакивать свое горе на могилу своего сына ночью. Зловещую роль в этом сыграли прежде всего А.А.Фадеев, А.В. Торицин, Видюков, Гаевой А.И., Кошевая Е.Н., Борц В.Д.
За 50 лет со дня создания "Молодой гвардии" и особенно в период "властвования" А. Гаевого, В.Шевченко, Б.Гончаренко, нас, Третьякевичей, родственников Виктора, ни разу не приглашали на те или иные торжества, посвященный «Молодой гвардии», более того нас подвергали гонению и преследованию. Образно, но, грубо говоря, затыкали нам глотку.
Митинг, который проводился 20.09.92г. в честь 50-летия "Молодой гвардии" показал истинное отношение организаторов этого митинга к фамилии Третьякевич. За два дня до проведения митинга мне позвонил Д.В.Бабушкин - секретарь областной Книги Памяти и попросил, чтобы я выступил. Я дал согласие. Однако, он почему-то спросил меня знаком ли я с клеветнической статьей "Его называли Кашук?" авторами которой являются горе-ученые из пединститута Семистяга В.Ф. и Козовский Ю.М. в газете "ПУЛЬС".
"Они облили грязью и оклеветали мать Олега Кошевого - сказал Д.В. Бабушкин, - надругались над памятью ее, она после этого в гробу перевернется".
На следующий день телефонный разговор продолжился. Он сказал, чтобы я лучше сориентировался, как построить свое выступление, прочитал мне подготовленный им проект постановления митинга.
Первая половина проекта касалась общих вопросов деятельности Молодой гвардии", вторая была направлена со злостной критикой в адрес газеты "ПУЛЬС", опубликовавшей статью "Его называли Кашук?" и ее авторов Семистяги В.Ф. и Козовского Ю.М.
"Как можно такое написать о Елене Николаевне Кошевой, - воскликнул Д.В. Бабушкин, - почитаемой не только в нашей стране. Авторов этой статьи надо заклеймить".
Я ему сказал, что все то, что изложено в статье "Его называли Кашук?" - правда, известная мне еще с 1944 года и что в ней все документально достоверно.
Д.В. Бабушкин начал мне доказывать обратное. Я нутром почувствовал (да я и знал это), что
Д.В. Бабушкин из когорты номенклатурных партократов, закон которым таков: "Молчать! Ты что козлоумствуешь? Руки по швам, когда с тобой разговаривают."
В связи с тем, что Семистяга В.Ф. и Козовский Ю.М. являются членами Комиссии по изучению деятельности "Молодой гвардии", созданной в октябре 1990 года обкомом комсомола и работу свою еще не закончили, я настаиваю из проекта решения митинга выбросить все, что касается газеты "ПУЛЬС", статьи "Его называли Кашук?" и ее авторов.
На митинге 20.09.92г. я, стоя под дождем, ожидал, что мне должны вот-вот предоставить слово для выступления, но, к сожалению, мне слова не дали. И на этот раз мне заткнули глотку. Ведь я не просился на митинг, я даже не знал о его проведении, но меня разыскали, упросили выступить, а слова лишили. Я спрашиваю Д.В. Бабушкина и его шефов, как такие действия называются? Ответ один: провокация.
Сразу после митинга в "Луганской правде" последовало несколько оскорбительных статей Кима Иванцова в адрес московской журналистки Маргариты Волиной (статья "Память о молодогвардейцах жива") и в адрес членов комиссии обкома комсомола В.Ф. Семистяги и Ю.М. Козовского (статья "Не лукавьте, господа ученые").
В "Луганской правде" Киму Иванцову все дозволяется. В последней своей статье он высокомерно даже заявил, что оставляет за собой право сделать и другие публикации в самое ближайшее время. А вот ответное письмо В. Семистяги и Ю. Козовского на статью Кима Иванцова "Не лукавьте господа ученые" "Луганская правда" до сего времени не опубликовала. Почему? Ведь независимая газета, а по поводу статей М.Волиной "Кого оплакивала мать Кошевого" и
В. Семистяги и Ю. Козовского "Его называли Кашук?" я утверждаю, что в них изложена правда, о которой мне поведали краснодонцы, матери молодогвардейцев Сергея Тюленина - Александра Васильевна, мать Виктора Субботина, мать Валерии Борц и др. еще в 1941 году.
Ким Иванцов в своих статейках в «Луганской правде» ополчился против всех публикаций и их авторов (московских, киевских, донецких и луганских газет и журналов), касающихся деятельности Виктора Третьякевича, Олега Кошевого и в целом "Молодой гвардии", обвиняя их во лжи, клевете, фальсификации истории.
Выходит, только один он, Иванцов, «борец за правду».
Евгений Долматовский в статье «Воспоминания доверенного лица» (журнал «Знамя», №9, 1986 г.) пишет:
"Я подумал о том, что если сюжетную линию с предательством Евгения Стаховича пришлось бы перестраивать и отдавать роль руководителя "Молодой гвардии" Виктору Третьякевичу, трудно пришлось бы автору. Но я знал (и не хотел рассказывать Фадееву), что в Краснодоне борьба за честь Третьякевича, продолжается и нарастает, сколько не твердил бы автор, что роман есть роман и нельзя требовать от него документальности. Фадеев не мог этого не чувствовать, его тончайшая нервная сеть, конечно, принимает импульсы из Донбасса".
Борьба за честь Виктора Третьякевича - настоящего комиссара "Молодой гвардии" продолжается и нарастает, о чем свидетельствуют импульсы, идущие в форме журнальных и газетных статей из Москвы, Киева, Донецка, Луганска и др. городов и сел бывшего Советского Союза.
Об этом я хотел сказать в своем выступлении на митинге 20.09.92г., посвященном 50-летию "Молодой гвардии" г. Краснодона, но меня лишили слова.
Шел дождь. Я, больной человек, с помощью своей, жены, добрался до места. Из-за плохой организации митинга под дождем пришлось простоять еще более часа. Начался митинг. Выступали ветераны войны, молодежь, представитель Краснодонского музея "Молодая гвардия", родственники молодогвардейцев и др. Я тоже был предупрежден о выступлении, был готов, но слова мне не дали.
Почему я был лишен слева? За что со мной так поступили?
Я пожилой партиец, на Малой Земле под Новороссийском в 1942 году вступил в партию. Будучи комсоргом стрелкового батальона первым поднимался и вел за собой армейскую молодежь в атаку, прошиваемую пулями, осколками мин и снарядов противника. Всегда откликался в числе первых на зов Партии, на зов Родины.
С 1932 по 1940 год я проживал и учился в Краснодоне, а затем в Луганске. В Краснодонской школе № 1 учился в одном классе с будущими молодогвардейцами Ваней Туркеничем и Шурой Дубровиной. Знал я многих будущих молодогвардейцев, друзей моего младшего брата Виктора Третьякевича, комсорга школы им. Ворошилова - это Сережу Тюленина, Васю Левашова, Жору Арутюнянца, Ваню Земнухова и др.
В декабре 1940г., будучи студентом Луганского машиностроительного техникума и секретарем комитета комсомола, меня по комсомольскому набору, не закончив техникума, призвали на Черноморский флот.
Во время войны участвовал в боях на Малой Земле, на Курской дуге, при форсировании Днепра южнее Киева, освобождал правобережную Украину, Польшу. В составе войск 1-го Белорусского фронта форсировал р.Одер и с ожесточенными боями дошел до Берлина.
За образцовое выполнение заданий Командования награжден тремя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, медалями "За боевые заслуги", "За освобождение Кавказа", "За освобождение Варшавы", "За взятие Берлина", "За победу над Германией" и др. наградами.
За участие во взятии немецких городов Ратенова, Науэна, Потсдама, Брандербурга, Берлина был отмечен благодарностями Верховного Главнокомандующего И.В.Сталина.
В период оккупации Донбасса мой старший брат Михаил Иосифович Третьякевич решением
ЦК КПУ был оставлен на оккупированной территории Секретарем Луганского горкома КП Украины и Комиссаром партизанского отряда, а младший брат Виктор Третьякевич, после окончания Специальной партизанской школы в г. Луганске был зачислен бойцом этого же партизанского отряда и связным Секретаря подпольного горкома партии и Секретаря подпольного обкома комсомола.
В первой половине сентября 1942 г. по заданию Секретаря подпольного обкома партии и командира партизанского отряда Яковенко И.М. и Секретаря подпольного обкома комсомола Н. Фесенко Виктор Третьякевич был направлен в г. Краснодон для организации комсомольско-молодежного подполья.
Неужели я достоин того, чтобы в день 50-летия "Молодой гвардии" г. Краснодона был лишен слова для выступления?
Отец мой Третьякевич Иосиф Кузьмич, белорусс, участник русско-японской (1905 г.), империалистической (1916) и гражданской войн. В 1917 г. был делегирован на съезд солдатских депутатов в г.Петербург, на котором выступал В.И.Ленин. В начале революции возглавил Ревком с. Ясенки Горшеченского района Курской области, был секретарем воеисполкома, а в начале 20-х годов - зам.председателя Горшеченского РИКа.
В период оккупации г. Луганска был связным у Командира партизанского отряда И.М. Яковенко.
В конце сентября 1942г. Виктор объединяет разрозненные группы краснодонских комсомольцев, возникших для борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, в единую подпольную комсомольскую молодежную организацию "Молодая гвардия" и становится ее комиссаром и секретарем комсомольской организации.
Виктор Третьякевич был бессменным комиссаром и секретарем комсомольской организации "Молодая гвардия" вплоть до гибели "Молодой гвардии". И я подумал, что вероятнее всего лишение меня слова для выступления на митинге явилось как раз то, что Виктор был главной фигурой в организации и руководстве "Молодой гвардией", а также то, что я знал многое из истории "Молодой гвардии, но замалчиваемое до сего времени.
Из писем на фронт я узнал от своих родителей о гибели моего младшего брата Виктора Третьякевича, что он был сброшен в шурф шахты № 5 вместе со своими боевыми товарищами и похоронен в братской могиле в Краснодонском парке. Они далее сообщали, что кому-то из злых людей понадобилось оболгать и оклеветать Виктора и пустить слух по Краснодону, что никто иной, как сам комиссар "Молодой гвардии", не выдержав пыток, выдал "Молодую гвардию".
С содержанием этих писем я, в то время капитан, старший инструктор политотдела 47 Армии по комсомолу ознакомил начальника поарма, полковника Калашника М.Х. Я не поверил в предательство Виктора, а начальник предоставляет мне долгосрочный отпуск, чтобы я провел собственное расследование деятельности моего брата Виктора в организации "Молодая гвардия".
В сентябре-октябре 1944г. я провел расследование, собрав сведения о Викторе и связанные с его судьбой факты, опросив живых молодогвардейцев, их родственников, жителей Краснодона,
Обобщив собранный материал я написал заявление на имя Генерального Секретаря ЦК ВЛКСМ Н.Михайлова и Пом.Нач.ГлавПУРККА Видюкова. Красной нитью в заявлении проходило, что Виктор подло оклеветан, что он один из главных организаторов и руководителей "Молодой гвардии", её комиссар, однако, все это противоречило выводам комиссии ЦК ВЛКСМ по рассмотрению деятельности и причин гибели молодогвардейцев под председательством Зав.Зав. особым отделом ЦК ВЛКСМ- Торицина А.В, (в последствии генерала КГБ).
В заявлении я просил создать новую комиссию, которая подошла бы к расследованию объективно, непредвзято и установила бы правду. Вернувшись на фронт я ознакомил со своим заявлением своего нач.политотдела Армии и он представил мне командировку в Москву, чтобы дать заявлению ход. 23 декабря 1944 г. я вылетел в столицу.
В Москве я разыскал участницу "Молодой гвардии" Валерию Борц, которая училась в МАИ и дал ей прочитать свое заявление. Она сказала, что согласна с тем, что в нем изложено. Тогда я попросил В. Борц письменно подтвердить свое согласие с моим заявлением, что она и сделала. Забрав ее показания, я вложил его в свое заявление и передал в приемную ЦК ВЛКСМ.
Заседание политбюро ЦК ВЛКСМ вел второй секретарь ЦК Романов. Присутствовали: Шелепин - зав. военным отделом ЦК (в будущем Председатель КГБ СССР), секретарь ЦК ВЛКСМ О. Мишакова (карьеристка, оклеветавшая Ген.секретаря ЦК ВЛКСМ Косарева А. и других комсомольских работников, которые почти все были уничтожены), член Политбюро Пом. нач. ГлавПУРККА по комсомолу полковник Видюков, майор Торицин А.В. - председатель Краснодонской комиссии и др.
Мое заявление зачитывал Шелепин. Разгорелся спор. Особенно агрессивно вела себя
О. Мишакова. Было зачитано показание В. Борц, которое она написала мне при встрече, подтверждавшее что комиссаром "Молодой гвардии" был Виктор Третьякевич. Наступила пауза, открылась дверь и в кабинет вошла В. Борц. Мишакова с ходу, возмущенно бросила ей:
- Валерия! Нам непонятно ваше поведение. Вы награждены боевым орденом, устроены в лучший институт страны. Родителям и вам даны большие льготы. В прошлом году, когда вас с Кошевой Е.Н., пригласили в Москву, вы выступали и говорили по всесоюзному радио одно, а сейчас пишете совершенно другое. Как все это понимать? В. Борц стояла бледная.
- Я отказываюсь от слов данных мною в письменном показании Владимиру Третьякевичу, - сказала она.
- Вы свободны - сказал ей Романов, и она вышла из кабинета.
Мои надежды на ее поддержку рухнули. Я остался в одиночестве.
Во время перерыва Торицин подошел ко мне и сказал:
- 3ря ты все это затеял. Олег Кошевой стал недосягаемый, а ты можешь потерять все.
Мишакова при входе в кабинет сказала:
- Вы клеветник, Третьякевич, Вас следует изолировать.
Все это шокировало меня. Я не знал, как дальше мне поступить, как защититься? Особенно Мишакова, Шелепин, Торицин, Видюков яростно нападали на меня, защищая материалы комиссии майора Торицина А.В.
Шелепин зачитал текст постановления Политбюро ЦК ВЛКСМ:
"Считать заявление Третьякевича клеветническим, дискредитирующим героя Советского Союза О.Кошевого, просить партийную Комиссию при Главном Политуправлении Красной Армии рассмотреть чл.КПСС, капитана Третьякевича в партийном порядке".
Заседание было закрыто. Считал, что меня могут арестовать, но теплилась надежда, что если парткомиссия не исключит из ВКП(б) - я останусь на свободе. Мне вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку. Выйдя из здания парткомиссии с этим взысканием я почувствовал себя счастливым человеком. В создавшейся ситуации это был лучший исход. Я мог бы потерять свободу, да и саму жизнь.
Перед отъездом из Москвы я опять зашел к Борц. Она не ожидала, видимо, моего прихода и была растеряна.
- Валерия! Что же ты меня подвела. Сама написала, что все в заявлении правильно, а потом отказалась от своих слов.
- Мне так сказали - ответила она.
Как "брата предателя" меня освободили от должности старшего инструктора по работе среди комсомольцев политотдела 47 Армии и вскорости я демобилизовался из армии.
По этой же причине мой старший брат М.И. Третьякевич был освобожден с должности Секретаря Луганского горкома КП Украины.
Виктор был вычеркнут из списков "Молодой гвардии", 16 лет его фамилии не было на братской могиле, где он лежал вместе со своими боевыми товарищами. Матери не дали пенсии за погибшего сына. Родители ходили оплакивать свое горе на могилу своего сына ночью. Зловещую роль в этом сыграли прежде всего А.А.Фадеев, А.В. Торицин, Видюков, Гаевой А.И., Кошевая Е.Н., Борц В.Д.
За 50 лет со дня создания "Молодой гвардии" и особенно в период "властвования" А. Гаевого, В.Шевченко, Б.Гончаренко, нас, Третьякевичей, родственников Виктора, ни разу не приглашали на те или иные торжества, посвященный «Молодой гвардии», более того нас подвергали гонению и преследованию. Образно, но, грубо говоря, затыкали нам глотку.
Митинг, который проводился 20.09.92г. в честь 50-летия "Молодой гвардии" показал истинное отношение организаторов этого митинга к фамилии Третьякевич. За два дня до проведения митинга мне позвонил Д.В.Бабушкин - секретарь областной Книги Памяти и попросил, чтобы я выступил. Я дал согласие. Однако, он почему-то спросил меня знаком ли я с клеветнической статьей "Его называли Кашук?" авторами которой являются горе-ученые из пединститута Семистяга В.Ф. и Козовский Ю.М. в газете "ПУЛЬС".
"Они облили грязью и оклеветали мать Олега Кошевого - сказал Д.В. Бабушкин, - надругались над памятью ее, она после этого в гробу перевернется".
На следующий день телефонный разговор продолжился. Он сказал, чтобы я лучше сориентировался, как построить свое выступление, прочитал мне подготовленный им проект постановления митинга.
Первая половина проекта касалась общих вопросов деятельности Молодой гвардии", вторая была направлена со злостной критикой в адрес газеты "ПУЛЬС", опубликовавшей статью "Его называли Кашук?" и ее авторов Семистяги В.Ф. и Козовского Ю.М.
"Как можно такое написать о Елене Николаевне Кошевой, - воскликнул Д.В. Бабушкин, - почитаемой не только в нашей стране. Авторов этой статьи надо заклеймить".
Я ему сказал, что все то, что изложено в статье "Его называли Кашук?" - правда, известная мне еще с 1944 года и что в ней все документально достоверно.
Д.В. Бабушкин начал мне доказывать обратное. Я нутром почувствовал (да я и знал это), что
Д.В. Бабушкин из когорты номенклатурных партократов, закон которым таков: "Молчать! Ты что козлоумствуешь? Руки по швам, когда с тобой разговаривают."
В связи с тем, что Семистяга В.Ф. и Козовский Ю.М. являются членами Комиссии по изучению деятельности "Молодой гвардии", созданной в октябре 1990 года обкомом комсомола и работу свою еще не закончили, я настаиваю из проекта решения митинга выбросить все, что касается газеты "ПУЛЬС", статьи "Его называли Кашук?" и ее авторов.
На митинге 20.09.92г. я, стоя под дождем, ожидал, что мне должны вот-вот предоставить слово для выступления, но, к сожалению, мне слова не дали. И на этот раз мне заткнули глотку. Ведь я не просился на митинг, я даже не знал о его проведении, но меня разыскали, упросили выступить, а слова лишили. Я спрашиваю Д.В. Бабушкина и его шефов, как такие действия называются? Ответ один: провокация.
Сразу после митинга в "Луганской правде" последовало несколько оскорбительных статей Кима Иванцова в адрес московской журналистки Маргариты Волиной (статья "Память о молодогвардейцах жива") и в адрес членов комиссии обкома комсомола В.Ф. Семистяги и Ю.М. Козовского (статья "Не лукавьте, господа ученые").
В "Луганской правде" Киму Иванцову все дозволяется. В последней своей статье он высокомерно даже заявил, что оставляет за собой право сделать и другие публикации в самое ближайшее время. А вот ответное письмо В. Семистяги и Ю. Козовского на статью Кима Иванцова "Не лукавьте господа ученые" "Луганская правда" до сего времени не опубликовала. Почему? Ведь независимая газета, а по поводу статей М.Волиной "Кого оплакивала мать Кошевого" и
В. Семистяги и Ю. Козовского "Его называли Кашук?" я утверждаю, что в них изложена правда, о которой мне поведали краснодонцы, матери молодогвардейцев Сергея Тюленина - Александра Васильевна, мать Виктора Субботина, мать Валерии Борц и др. еще в 1941 году.
Ким Иванцов в своих статейках в «Луганской правде» ополчился против всех публикаций и их авторов (московских, киевских, донецких и луганских газет и журналов), касающихся деятельности Виктора Третьякевича, Олега Кошевого и в целом "Молодой гвардии", обвиняя их во лжи, клевете, фальсификации истории.
Выходит, только один он, Иванцов, «борец за правду».
Евгений Долматовский в статье «Воспоминания доверенного лица» (журнал «Знамя», №9, 1986 г.) пишет:
"Я подумал о том, что если сюжетную линию с предательством Евгения Стаховича пришлось бы перестраивать и отдавать роль руководителя "Молодой гвардии" Виктору Третьякевичу, трудно пришлось бы автору. Но я знал (и не хотел рассказывать Фадееву), что в Краснодоне борьба за честь Третьякевича, продолжается и нарастает, сколько не твердил бы автор, что роман есть роман и нельзя требовать от него документальности. Фадеев не мог этого не чувствовать, его тончайшая нервная сеть, конечно, принимает импульсы из Донбасса".
Борьба за честь Виктора Третьякевича - настоящего комиссара "Молодой гвардии" продолжается и нарастает, о чем свидетельствуют импульсы, идущие в форме журнальных и газетных статей из Москвы, Киева, Донецка, Луганска и др. городов и сел бывшего Советского Союза.
Об этом я хотел сказать в своем выступлении на митинге 20.09.92г., посвященном 50-летию "Молодой гвардии" г. Краснодона, но меня лишили слова.
В.И. Третьякевич, чл.КПСС с 1942г.,
капитан, ветеран войны
капитан, ветеран войны
5.11.1992г.
Подпись Третьякевича /Третьякевич В.И./
Подпись Третьякевича /Третьякевич В.И./
__________________________________________________________________
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2012
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2012