Брестская область
    Витебская область
    Гомельская область
    Минская область
    Полесская область

Подпольная комсомольская группа “Андрюша” под руководством Николая Кедышко провела в городе свыше 40 диверсий. На хлебозаводе, где выпекался хлеб для немецкой армии, были выведены из строя электромоторы и конвейер для подачи теста. Группа связалась с инженером электростанции тов. Волчек, который взорвал турбину. После диверсии его схватили и публично повесили в городе. Подпольщики убили 60 немецких солдат и офицеров. Они переправили в партизанские отряды много оружия и большое количество военнопленных и советских граждан.

Кедышко Николай Александрович (03.08. 1923, Минск - 07.11.1943).
Один из организаторов комсомольско-молодежного подполья в Минске. Погиб в перестрелке с фашистами.
В 1965 году присвоено звание Героя Советского Союза.

Героиня-патриотка, студентка Минского пединститута Любовь Гайдученок по заданию ЦК ЛКСМБ в июле 1942 года проникла в тыл противника, где вошла в состав Минского подпольного комсомольского межрайцентра.

Товарищ Гайдученок в городе Минске создала много подпольных комсомольских групп, которые под ее руководством провели ряд смелых крупных диверсий. Подпольщики сожгли несколько складов с хлебом и продовольствием, предназначенных для немецкой армии, передали много оружия партизанским отрядам и переправили большое количество советских граждан и военнопленных в партизанские отряды. В ночь на 22 мая 1943 года, возвращаясь с боевого задания с двумя товарищами, Любовь Гайдученок попала в засаду и была ранена в ногу. Презирая смерть, она до последнего патрона расстреливала пытающихся взять ее живой немцев и последней пулей застрелилась.
Газета: Вечерний Минск, 16 Января 2003 г.
______________________________________________________________________

 

В первые же дни войны я попыталась вместе с другими жителями Минска эвакуироваться. Вдоль Московского шоссе потянулась бесконечная вереница беженцев. Однако попытка оказалась безуспешной. Примерно в ста километрах от Минска дорогу преградили немецкие танки. Путь к своим был отрезан. Не оставалось ничего другого, как вернуться обратно.
Минск встретил нас горьким дымом пепелищ и грудой развалин. На том месте, где совсем недавно стоял наш дом, зияла глубокая воронка. Люди бродили меж развалин, пытаясь найти временное пристанище в подвалах разрушенных домов. Никто уже не плакал: горе было столь велико, что никакими слезами оплакать его было невозможно.
В городе хозяйничали оккупанты. Минчан сгоняли на строительные работы. За малейшее неповиновение грозил расстрел. Виселицы - вот что стало главным «украшением» улиц родного Минска.
Я осталась без всяких средств к существованию и поэтому должна была зарабатывать кусок хлеба стиркой белья, мытьем полов, чисткой солдатских сапог. Постоянное унижение и оскорбления сносила молча, потому что свято верила: это временно, наша страна велика, ее не победить, будет и на нашей улице праздник.
Я знала, что никогда не станет на колени родная Белоруссия, никакой террор и насилия не сломят дух советского народа. Ни на секунду меня не покидала мысль: бороться, бороться во имя свободы, во имя великой социалистической Родины. Я знала, что повсюду действуют партизаны, и ждала своего часа.
В конце 1941 года я поступила на работу уборщицей в офицерское казино. Здесь я познакомилась с Верой и Митей Филимоновыми, которые были направлены сюда минской биржей труда. Вскоре Вера призналась мне, что ее муж связан с подпольщиками. Мы слушали по радио Москву, писали от руки листовки и распространяли их среди военнопленных, которые работали при комиссариате (пилили дрова, строили новые помещения и т. д.). Как-то во время очередного банкета в казино, когда немцы напились до полного бесчувствия, нам с Верой удалось выкрасть два пистолета. Митя передал их подпольщикам (в конце 1943 года Митя был арестован гестапо и брошен в тюрьму, но Вера со своим ребенком успела уйти к партизанам).
Однажды нам сказали, что поступил приказ созвать всех официанток казино: необходимо отобрать девушек для обслуживания    дома    Вильгельма Кубе,    которого Гитлер назначил на пост генерального комиссара (гауляйтера) Белоруссии.
Кубе прилагал все силы для того, чтобы как  можно скорее навести «новый немецкий порядок» на вверенной ему территории. Фашисты сжигали целые деревни, уничтожали военнопленных, устраивали массовые расстрелы.
Процедуру оформления осуществлял сам Кубе. Фрау Иванова  (немка    по   национальности, проживавшая до войны в Минске) представила меня ему. Я увидела перед собой невзрачного, ничем не примечательного человека с маловыразительными, водянистыми  глазами и  обыкновенным лицом, на котором,  кроме брезгливости (еще бы, ведь он говорил со славянкой, представительницей «низшей» расы), не отражалось ничего. Окинув   меня оценивающим взглядом, он невольно  поморщился  и  что-то   сказал.  Фрау   Иванова,  которой   меня рекомендовали, стала убеждать Кубе. Ее слова возымели действие. Кубе приблизился ко мне и через переводчицу спросил:     
- Откуда родом? Кто родители?
Я ответила, что родилась и долгое время жила в деревне. Родители умерли рано. Перед самой войной в поисках заработка приехала в Минск, где работала домашней работницей.
Кубе посмотрел мне прямо в глаза.
-  Комсомолка?
-  Разве домашняя работница  может быть комсомолкой? Для этого надо или учиться, или работать на заводе.
После перевода Кубе одобрительно рассмеялся. Моя участь была решена: меня назначили прислугой в дом гауляйтера.
Каким только унижениям не подвергались в нем девушки. Кормили нас отбросами, а работать заставляли с утра до поздней ночи. Жена Кубе, фрау Анита (она требовала, чтобы мы называли ее  «гнедиге фрау» - «милостивая госпожа»), и трое ее детей всячески издевались над нами, плевали в лицо, называли «русскими свиньями». Однажды Петер в присутствии отца опрокинул мне на голову содержимое ночного горшка, что вызвало у гауляйтера  приступ  гомерического    хохота. Он погладил сыночка по голове и похвалил его за «остроумную» выходку.
Все семейство Кубе ненавидело нас. «Гнедиге фрау» постоянно повторяла: «Русские ничего не умеют делать, они грязные, бесхозяйственные и ленивые. Русские могут быть только рабами». Даже рядовой солдат из личной охраны Кубе, толстомордый, красноносый Ганс, не раз говаривал мне, нагло ухмыляясь: «Когда окончится война, я сорок лет палец о палец не ударю. На меня будешь работать ты  и твои грязные русские».
Среди девушек из прислуги Кубе я сразу же выделила Таню Калиту, с которой мы очень скоро нашли общий язык. Так же, как и я, она люто ненавидела фашистов и мечтала о настоящей борьбе с ними. Мы воровали у немцев хлеб, картофель, сигареты и передавали нашим военнопленным, которые выполняли в доме Кубе самую грязную работу и страшно голодали. Из сводок Советского Информбюро мы знали, что неподалеку от Минска действует большой партизанский отряд. Начали думать, как наладить с партизанами прямую связь. Удалось это, конечно, не сразу.
Однажды Таня познакомила меня с миловидной девушкой, которая назвала себя Надеждой Троян. Она буквально ошеломила меня, сказав, что действует по поручению партизанского отряда и имеет цель - убийство Кубе. Она посмотрела на меня в упор и спросила, готова ли я помочь ей. Ее прямота, искренность подкупили меня. Я сказала, что согласна выполнить задание при одном условии: если Надежда переправит мою сестру Валентину к партизанам для получения конкретных инструкций. «Согласитесь, - пояснила я, -- что у меня нет никаких оснований верить вам. Разве исключена возможность, что вы подосланы ко мне СД для проверки?»
Надежда ответила, что такая возможность действительно не исключена и потому она готова выполнить мою просьбу. Через некоторое время мы встретились снова. Надя сказала, что связь с партизанами временно прекратилась, необходимо выждать.
Наступил 1943 год. После поражения под Сталинградом немцы еще более ожесточились. Кубе посылал один карательный отряд за другим, пытаясь уничтожить партизан. Снова начались массовые расстрелы мирных жителей.
Из дома Кубе я не имела права отлучиться ни на минуту в течение всего рабочего дня. Если же возни-
кала такая необходимость, меня сопровождал один из охранников гауляйтера.
Мой дом находился недалеко от резиденции Кубе. Жила я в одной комнате со своей сестрой Валентиной, которая осталась одна с двумя малышами (ее муж - Василий Щуцкий был расстрелян немцами за связь с партизанами в конце 1942 года). Именно Валентина познакомила меня с Николаем Похлебаевым, который был директором немецкого кинотеатра. 
Как я узнала позднее, Николай Похлебаев (по кличке Чиль) выполнял специальное задание минских подпольщиков. Судьба его была полна    неожиданностей. Бывший московский слесарь, он встретил войну в должности политрука. В бою был ранен и в бессознательном состоянии доставлен немцами в госпиталь для военнопленных, находившийся в Минске. Из госпиталя бежал, после чего по заданию подпольщиков устроился в кинотеатр.
Сдержанный, немногословный, с могучим запасом энергии, которую не могли скрыть его выразительные  глаза, Николай понравился мне с первых минут.  Валентина сказала ему, что он может говорить со мной откровенно. Николай начал без обиняков:
- Лена, я должен вам сказать главное: партизаны приговорили к смерти палача белорусского народа Вильгельма Кубе. Привести приговор в исполнение мы можем только с вашей помощью. Можем ли мы рассчитывать на вас?
Могут ли партизаны рассчитывать на меня, на помощь комсомолки,      которая еще утром слышала, как гауляйтер Кубе спокойным голосом выговаривал одному из своих непосредственных подчиненных: «Мы слишком медлительны в выполнении главных приказов фюрера.    Нужно расстреливать не по двести человек в каждой партии, а по четыреста. Да, да, по четыреста. Надо форсировать ход истории...».
Я не задумываясь   ответила, что готова выполнить любое поручение.
Через некоторое время Похлебаев познакомил меня с Марией Осиповой, которую он представил как связную партизанского отряда «Димы», действовавшего в непосредственной близости от Минска, в Логойском районе. Мы условились следующим образом: Мария доставит из партизанского отряда магнитную мину с суточным заводом (чтобы успеть уйти из Минска в случае удачного исхода), а я изыщу способ пронести мину в дом Кубе.
Вскоре Мария направилась в партизанский отряд, где ее снабдили двумя магнитными минами (на случай, если одна из них не сработает). Пробраться в Минск с таким опасным грузом было делом нелегким. Осипова пошла в город вместе со своей подругой Марией Грибовской. Мины она положила на дно корзины, засыпала их брусникой (стоял ясный теплый сентябрь), а сверху положила яички. Внешне подруги ничем не отличались от других крестьянок, направлявшихся из разных деревень в город на воскресный базар. Самые напряженные минуты пришлось пережить около шоссейной дороги, где подпольщиц остановил полицейский патруль. У Грибовской перевернули всю корзину, несмотря на ее отчаянный протест. Когда очередь дошла до Осиповой, она вытащила из-за пазухи две смятые немецкие ассигнации и со слезами на глазах попросила не портить товар. Полицаи забрали марки, не проверив содержимое корзины.
Мария пришла ко мне поздним вечером. Стенки моей комнаты были очень тонкие, и нам приходилось говорить шепотом, поскольку оба моих соседа служили в полиции.
Чтобы отвлечь внимание соседей, мы разыграли сценку: Мария нарочито громко застучала каблуками по полу и закричала, что туфли не стоят 200 марок, что это форменное надувательство, что она не даст и 150 марок за это «барахло». В наш импровизированный «спор» вступила моя сестра Валентина, которая начала расхваливать товар и упрекать гостью в отсутствии справедливости. Пока шел этот бойкий торг, Мария показывала мне, как пользоваться миной. Убедившись, что я все освоила, она громко отсчитала 150 марок, завернула в газету туфли и, попрощавшись, ушла.
Через минуту в мою комнату зашел сосед. Подымил сигаретой, вприщур посмотрел на нас с Валентиной и спросил:
- Что это за женщина была у вас и чем это вы так громко стучали?
Я объяснила, что познакомилась с ней в прошлое воскресенье на базаре, где продавала свои туфли, которые мне стали малы. Денег у нее тогда не оказалось, я оставила ей свой адрес, и вот сегодня сделка состоялась. Объяснение мое, видимо, устроило полицая, и он убрался восвояси.
Мы просидели с Валентиной до двух часов ночи, поскольку именно в это время нужно было завести мину, которая должна была взорваться ровно через сутки. Потом я положила мину между пружинами кровати и с удовлетворением убедилась, что под матрацем она совсем не ощущается. Напряжение наше было так велико, что мы с Валентиной просидели до утра, так и не сомкнув глаз.
Как всегда, ровно в шесть утра я вышла из дому. Прощание с сестрой было тягостным: у меня не было уверенности, что я вернусь обратно. Мы договорились, что если внезапно у Валентины на работе появятся фашисты, значит, меня арестовали.
Мину я положила в сумку, накрыв ее красивым носовым платком.  В другой руке я держала портфель, куда положила белье, мочалку и полотенце, как будто я должна мыться в душе. Я рассуждала так: если часовой начнет обыскивать меня, то я сначала покажу ему портфель   и, пока он будет рассматривать его содержимое, попытаюсь  заговорить  с ним  и  отвлечь  от сумки.
Когда я подошла к воротам дома Кубе, то увидела, что  рядом с солдатом, который относился ко мне по-доброму и никогда не обыскивал, стоит офицер-гестаповец. Он приказал солдату обыскать меня, и тот нехотя подчинился. Осмотрев содержимое портфеля, он кивнул на сумку. Я долго возилась с замком, делая вид, что он испортился. Я надеялась, что это гестаповцу надоест и он уйдет, но тот с безразличным видом продолжал наблюдать за нами. Ничего не оставалось, как   раскрыть сумку. Увидев красивый платок, часовой потянул его к себе, приоткрыв краешек мины. У меня на мгновенье замерло сердце.
К счастью, часовой не полез в сумку. Он поцокал языком, выражая свое восхищение красивым платком. Я сказала, что это мой подарок ко дню рождения фрау Аните, но если господину солдату нравится  мой платок, то я завтра подарю ему точно такой же. Явно довольный,  часовой улыбнулся  мне  и  пропустил в ворота.
Перед самым входом в дом находился второй пост, где дежурил еще один солдат. Весело поздоровавшись с ним, я решила не испытывать еще раз свою судьбу, а прошла прямо к клумбе и сделала вид, что занимаюсь прополкой травы. Обычно часовой прогуливался по саду, и я ждала момент, чтобы воспользоваться этой возможностью. Но на этот раз солдат, как нарочно, стоял на самом крыльце, точно изваяние. Я уже убрала весь двор, а часовой и не думал двигаться с места. Все мои сроки давно прошли, я должна была подготовить ванну гауляйтеру и почистить его сапоги, а солдат продолжал наблюдать за мной, точно угадав мои мысли. Положение становилось критическим. В этот момент залаяла сторожевая собака. Часовой бросился к будке, чтобы утихомирить пса, который мог разбудить гауляйтера раньше времени. Я тут же проскользнула в дом.
Зайдя в полуподвальное помещение, я сняла пальто, достала из сумки мину, завернула ее в марлю и косынкой подвязала под грудью. Затем надела фартук, не завязывая его, и критически оглядела себя в зеркале. Мина была не заметна.
Далее наступила полоса везения. Кубе, встретив меня на лестнице, был удивлен моей бледностью. Я сказала, что всю ночь промучилась с больным зубом, и тут же попросила разрешения после уборки сходить к врачу. Кубе милостиво разрешил.
Сразу же после завтрака фрау Анита со своими сыновьями уехала в город за покупками. Кубе позволил ей взять в помощники своего адъютанта, который вечно слонялся по дому и наблюдал за работой горничных. Оставалась единственная трудность - офицер СД, который с утра до поздней ночи дежурил у телефона, расположенного напротив спальни гауляйтера. Я пошла к поварихе Домне и попросила ее приготовить кофе для офицера. Потом подошла к дежурному и сказала, что тетушка Домна специально для него приготовила чашечку крепкого кофе. Пока он будет отсутствовать, я постою у телефона. Если что-то случится, я мигом позову его.
Конечно, офицеру не полагалось оставлять свой пост. Однако соблазн был велик, особенно если учесть то обстоятельство, что в доме никого из начальства не оставалось. И он пошел на кухню, оставив меня наедине с телефоном.
Схватив детские штанишки (если что случится - ищу нитки для штопки), я побежала в спальню. Первое, что бросилось мне в глаза, у генеральской кровати лежала Люмпи, любимая собака Кубе. Я подумала, что она начнет сейчас лаять, и тогда мне несдобровать. Но Люмпи почему-то жалобно завизжала и стала лизать мне руки. Я быстро залезла под кровать и плотно засунула мину между пружинами. Едва я успела вылезти из-под кровати, как в дверях спальни появился офицер СД. Увидев меня, он побагровел от негодования и заорал:
- Какое ты имеешь право заходить в спальню господина гауляйтера? Что ты здесь делала?
Не знаю, чем это объяснить (очевидно, положив мину, я, как говорится, разрядилась), но слова офицера ничуть не испугали меня, и я спокойно ответила ему, что зашла в спальню гауляйтера в поисках ниток для штопки детской одежды, и показала ему штанишки младшего Вилли. Офицер внимательно оглядел спальню, заглянул в тумбочку и гардероб, приподнял на кровати подушку, ощупал матрац и, не обнаружив ничего подозрительного, сказал, чтобы я катилась на все четыре стороны, и, попадись я ему на глаза в этой спальне еще раз, он пристрелит меня как собаку.
Около 11 часов утра я была в сквере возле Драматического театра, где меня ждала Мария Осипова. Увидев ее, я бросилась к ней в объятия, сказав лишь единственное слово: «Сделано!» Вскоре приехала грузовая машина, о которой позаботился Николай Похлебаев. Захватив Валентину (дети ее уже находились у партизан), мы направились в сторону Логойска. В 16 километрах от Минска    машина    остановилась: дальше ехать было нельзя. Начались контрольные посты. На вопрос о цели нашего визита мы отвечали, что идем к родным в деревню Вишневка на крестины. Увидев  мой пропуск, где было указано, что я являюсь горничной гауляйтера Кубе, нас не задерживали.
В полночь мы были в деревне Янушковичи, где находился партизанский штаб. Командир отряда Н. П. Федоров, узнав, что мина находится в доме гауляйтера, похвалил нас за отвагу и сказал:
- Ну что ж, теперь будем ждать вестей. А пока отдыхайте.
Нас разместили в теплой просторной избе. И хотя я впервые чувствовала себя среди своих, на свободной белорусской земле, уснуть так и не смогла. Все мои мысли были там, в доме гауляйтера Кубе.
Утром стало известно, что немцы готовят крупную наступательную операцию против партизан, и нас переправили в другую деревеньку, ближе к лесу. Где-то пополудни в наш дом вошли два партизана с трофейными автоматами через плечо. Поздоровавшись с нами, они обратились к хозяину дома, с которым, судя по всему, были давно знакомы, и попросили у него по чашке чаю перед дальней дорогой. Мы молча сидели в уголке и наблюдали за ними. Тот, что был явно старше, спросил своего спутника:
- Ну что, Василь, слышал новость о гауляйтере Кубе?
Мы сразу насторожились. Василь ответил, что ему ничего об этом не известно.
-  Вот те раз! - живо воскликнул партизан и радостно потер ладони. - Так, значит, для тебя праздник еще не наступил. Ну, получай новость. Я только что слушал по рации сообщение Московского радио: в ночь с 21 на 22 сентября 1943 года взрывом мины уничтожен палач белорусского народа гауляйтер Белоруссии Вильгельм Кубе.
Он помолчал немного и добавил:
-  Великое дело сделано. Пусть немцы знают: священна месть белорусского народа, и от возмездия они не уйдут. Я думаю, что того героя, что уничтожил Кубе, уже нет в живых. Знай я, кто это сделал, я бы по-партизански расцеловал его...

Подпольщики:
Осипова Мария Борисовна
Похлебаев Николай Васильевич
Грибовская Мария Григорьевна
Шуцкая Валентина Григорьевна
Мазаник Елена Григорьевна
и другие

______________________________________________________________________

 

Записка написана 19-летней девушкой из г. Слуцка на листочке, вырванном из тетрадки. Она была опубликована в газете «Комсомольская правда» 1 января 1945 года. Фамилия подпольщицы не установлена.

1944 год

«Боря, нас ночью убьют; поганые чувствуют, что им скоро конец. Я им в лицо сказала, что наша возьмет. Боря, ты меня прости, что я тебя огорчила. Знаешь, не всегда так говоришь и делаешь, как хочется, а я тебя так люблю, так люблю, что не умею сказать. Боря, я сейчас прижалась к тебе, и ничего мне не страшно, пусть ведут. Вчера, когда очень били, я про себя повторяла: «Боренька», а им ничего не сказала - не хочу, чтобы они слышали твое имя. Боренька, ты прощай, спасибо тебе за всё!».

__________________________________________

Подпольная группа из г. Слуцка под руководством семьи Маглышей

Слуцкий региональный портал
Газета Инфо-Курьер,  от 01-07-2005
Василий Тишкевич,
научный сотрудник Слуцкого
краеведческого музея

У истоков подполья
Наша газета не раз обращалась к теме истории Слуцкого подполья. В начале 2005 года в "Кур'ере" была напечатана статья "Наградами не отмечен", где рассказывалось об одном из самых известных и дерзких слуцких подпольщиков Петре Маглыше. Однако, дополнительное изучение документов, хранящихся в Слуцком краеведческом музее, собранные новые свидетельства очевидцев позволяют несколько иначе взглянуть на возникновение и деятельность подпольной группы, костяком которой являлась на самом деле семья Маглышей.

В 1936 году семья Маглышей из деревни Варковичи перебралась на место жительства в Слуцк. Её глава Яков Дмитриевич работал на машинно-тракторной станции и зарекомендовал себя как превосходный специалист в работе с техникой. Под стать ему были и сыновья Пётр и Николай, которых в 1939-1940 годах призвали в армию. После того, как Слуцк был оккупирован фашистами, перед Яковом Дмитриевичем стал вопрос: как содержать семью. Ведь на его попечении остались жена и дочь Надя с тремя детьми. Решение вопроса пришло само собой. Назначенный оккупационными властями начальником автомастерских Карл Байер проведал, что в городе живёт прекрасно знающий автодело человек. Якову Дмитриевичу предложили идти работать в автомастерские. Он согласился, одновременно подбирал знакомых и надёжных людей и устраивал их на работу. Сам он знал немецкий язык, который выучил в плену во время первой мировой войны. Между Байером и Яковом Маглышем сложились доверительные отношения.
Сейчас сложно сказать, что подвигнуло, в общем-то, немолодого человека стать на путь сопротивления оккупантам. Вероятно, это было сочетание патриотизма и уверенности в том, что фашистская Германия рано или поздно будет разбита. Взгляды отца разделяла и его дочь Надежда. Ещё до войны она вышла замуж за приезжего в Слуцк специалиста по связи Ивана Батурина и стала матерью троих детей. От природы энергичная и общительная Надежда через знакомых уже в конце лета 1941 года установила связь с партизанским отрядом Василия Захаровича Коржа, который базировался в районе Старобина. Снабжала партизан разведывательными данными и медикаментами. Совместно с мужем Иваном Батуриным при участии партизан организовала печатание листовок, которые распространялись, в основном, в Слуцке. Вот тогда-то и произошёл первый провал. Полицейскими был задержан Иван Батурин, у которого были найдены листовки. Он был арестован и водворён в слуцкую тюрьму. На допросах он держался мужественно, несмотря на пытки. Надежда каждый день бегала к тюрьме. С чердака соседнего дома она разговаривала с мужем, но никаких перспектив на спасение не было. В начале октября ничего, не добившись от Ивана Батурина, фашисты расстреляли его в Горевахе. Ночью после расстрела Надя с подругой выкопала тело мужа из общей могилы и похоронила его отдельно.
Примерно в это же время из фашистского плена бежал Пётр Маглыш и вернулся в Слуцк. Фактически уже сформировавшуюся подпольную группу он и возглавил, а численность её возросла до 20 человек. Без сомнения, костяк одного из первых подпольных формирований в Слуцке составляли Пётр, Надежда и Яков Дмитриевич Маглыши. Не будем подробно останавливаться на их делах, о них мы уже писали. Напомним только, что после налёта на слуцкий банк за подпольщиками началась настоящая охота. Тем временем, группа Петра Маглыша совместно с партизанами Коржа планировали новую крупную операцию. Было задумано сжечь здание городской управы, биржи труда, окружной полиции. Должны были быть уничтожены гебитскомиссар, начальник жандармерии и начальник окружной полиции. Следует отметить, что к весне 1943 года фактически подпольщикам стал помогать и начальник автомастерских Карл Байер, который уже после провала группы перейдёт на сторону партизан. Сказалась целенаправленная работа, которую вёл глава семьи Яков Дмитриевич. Накануне крупной операции, которую задумали подпольщики и партизаны, Надежда Маглыш вывезла вместе с матерью своих детей в партизанскую зону. С командованием партизанского соединения Коржа была договорённость, что их самолётом вывезут на Большую землю. Однако, в это время происходят аресты членов группы Петра Маглыша. Надя, узнав об этом, немедленно прибыла в Слуцк. Другое сообщение заставило её вернуться в Старобинские леса - началась блокада партизанской зоны, в опасности была жизнь её детей. С огромными трудностями, отыскав их и чудом избежав расправы карателей, она переправляет свою мать и детей в деревню Лучники, где они скрывались от ареста.
Через несколько дней Надежда Маглыш была арестована на улице Мельничной. Во время конвоирования в тюрьму она попыталась бежать, но была убита полицейскими. Вскоре для продолжения допросов в Минск отправили Петра Маглыша, Якова Дмитрыча и других членов подпольной группы. Во время попытки к бегству в районе Самохвалович они погибли в неравной схватке.
Екатерина Тимофеевна Маглыш смогла спастись от ареста вместе с детьми Нади. В одну из ночей она вместе со знакомой женщиной выкопала тело убитой дочери и перезахоронила её на слуцком кладбище. Памятник подпольщице Надежде Маглыш был установлен в 1960 году усилиями её родного брата Николая Маглыша, который по сей день живёт в городе Слуцке.
В завершение этой истории можно лишь отметить то, что никто из семьи Маглышей, организаторов и руководителей одной из первых и самых мощных подпольных групп Слуцка, так и не был удостоен государственных наград.