г. Людиново - Страница 3

Повесть находится на сайте www.ludinovo.ru

_______________________________

Продолжение документальной повести "Воздаяние и возмездие"

_______________________________

Так был установлен первый надежный канал связи отряда с городским подпольем. Он был тем
более важен, что Клавдия Антоновна поддерживала дружеские отношения с Викторином
Александровичем Зарецким и его семьей.
...В первые же недели войны немцам пришлось столкнуться с советскими партизанами. Размах и
эффективность всенародного партизанского движения наносили оккупантам такой ощутимый урон,
что уже 16 сентября 1941 года начальник штаба верховного командования вермахта
генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель издал секретный приказ, ставший впоследствии
известным как приказ "О борьбе с бандами". В нем, в частности, говорилось: "1. С самого начала
военной кампании против Советской России во всех оккупированных Германией областях
возникло коммунистическое повстанческое движение. Это движение носит различный характер,
начиная с пропагандистских выступлений и покушений на отдельных военнослужащих немецкой
армии и кончая открытыми мятежами и организованной партизанской войной...
Таким образом, во все возрастающей степени создается опасность для немецкого военного
руководства, которая проявляется прежде всего в обстановке всеобщего беспокойства для
оккупационных войск, а также ведет к отвлечению сил, необходимых для подавления главных
очагов мятежа.
2. Использовавшиеся до сих пор средства для подавления коммунистического повстанческого
движения оказались недостаточными. Фюрер приказал применять повсюду самые решительные
меры для того, чтобы в кратчайшие сроки подавить это движение. ... Для того, чтобы в зародыше
задушить недовольство, необходимо при первых же случаях незамедлительно принимать самые
решительные меры для того, чтобы укрепить авторитет оккупационных властей и предотвратить
дальнейшее распространение движения. При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в
соответствующих странах в большинстве случаев не имеет никакой цены и что устрашающего
действия можно добиться лишь с помощью исключительно жестоких мер. Искуплением за жизнь
каждого немецкого солдата в таких случаях должна служить, в общем и целом, смертная казнь
50-100 коммунистов. Способы этих казней должны еще увеличивать степень устрашающего
воздействия".
Приказ достаточно красноречив сам по себе, чтобы нуждаться в каких-либо комментариях. Разве
что, следует отметить один момент: когда генерал-фельдмаршал приказывал казнить за каждого
убитого немецкого солдата 50- 100 коммунистов, то он имел в виду вовсе не обязательно
фактических членов ВКП(б). Казнили либо уже взятых заложников, либо первых попавшихся под
руку... Если таковое происходило в сельской местности, то деревню часто сжигали дотла, иногда
вместе с жителями.
Секретные положения приказа Кейтеля до населения оккупированных городов, в том числе
Людинова, доходили в виде распоряжений местных военных комендантов.
Приведем несколько таких самых характерных запретов.
Запрещается хождение гражданского населения вне места жительства без пропуска.
Запрещается нахождение вне дома после наступления темноты без пропуска.
Все местные жители должны пройти регистрацию в комендатуре. Запрещается принимать на
жительство не местных. О появлении чужих сообщать старосте или бургомистру.
Запрещается подходить на 100 метров к железной дороге и переезжать ее без пропуска.
И особо: "За спрятанное оружие, отдельные части оружия, патроны и прочие боеприпасы, за
всякое содействие большевикам и бандитам и за причиненный германским вооруженным силам
ущерб виновные будут наказаны смертной казнью".
Местные коменданты могли сколько угодно дополнять эти запреты в зависимости от конкретных
условий на своих территориях и собственной фантазии. В Людинове, например, патруль мог без
предупреждения открыть огонь на поражение по любому прохожему, если тот... держал руки в
карманах.
Поддержание "порядка" в городе, борьба с "подрывными элементами", т. е. подпольщиками и
партизанами, исполнение многочисленных повинностей и распоряжений властей было возложено
на созданную оккупантами так называемую "русскую полицию".
Первой из друзей Шумавцова столкнулась с нею старшая из сестер Хотеевых - Антонина.
- Представляете, - взволнованно рассказывала она, вернувшись как-то домой младшим сестрам
Зине и Шуре, - иду я мимо парка, а мне навстречу Двоенко...
По математике и физике Тоня в школе весьма преуспевала, почему и поступила без каких-либо
затруднений в московский технический институт. Естественно, что с преподавателем этих
предметов у нее были, как ей казалось, хорошие отношения. Потому-то, столкнувшись с ним на
улице, девушка приветливо поспешила поздороваться с ним первой:
- Здравствуйте, Александр Петрович. Лицо учителя перекосилось, глаза недобро блеснули, и,
отчетливо выговаривая каждое слово, он словно отрезал:
- Я тебе, Хотеева, теперь не Александр Петрович, а господин Двоенко. Заруби себе на носу и
другим передай. Поняла?
И прошел мимо растерявшейся девушки дальше. Тут только Антонина обратила внимание, что на
поясе Двоенко висит пистолет, а на левом рукаве пальто белеет повязка полицейского.
Оказывается, что ничем, кроме пристрастия к спиртному не отличавшийся, а на Руси к этой
слабости всегда относились снисходительно, господин Двоенко отныне является начальником
русской полиции города.
Почти все полицейские, а их набралось в городе под сотню, были из местных жителей. Первое
время они ходили в обычной гражданской одежде, лишь с белой повязкой с надписью "полиция",
потом их одели в немецкое обмундирование, но без знаков различия. Вооружили русскими
трехлинейными винтовками.
Поначалу полицаи, как их с нескрываемым презрением стати называть между собой людиновцы,
при встрече со знакомыми отворачивались или делали вид, что не узнавали. Потом, наоборот,
стали смотреть в глаза нагло и с угрозой.
В одном из полицаев Леша Шумавцов с удивлением опознал Мишку Доронина, против которого не
раз играл в футбол. Толя Апатьев с не меньшим удивлением узнал, что в полиции теперь служит
писарем бывший инструктор его школы по труду Василий Машуров.
Русская полиция обосновалась в здании, в котором раньше размещалась милиция, потом под ее
штаб отвели еще один дом на улице Фокина, рядом с бывшим военкоматом.
Старая камера предварительного задержания - в общем-то, обыкновенная комната с
зарешеченным окном, куда доставляли в былые времена подвыпивших в день получки горожан,
мелких воришек и известных всему городу бузотеров - нынешнюю полицию не устраивала. Потому
во дворе была спешно сооружена новая КПЗ, по существу, небольшая одноэтажная тюрьма на
шесть камер с дежуркой и помещением для охраны.
Нового начальника полиции Двоенко никто толком не знал, он объявился в Людинове года за два
до войны, близко ни с кем за это время так и не сошелся. Из того, как он держался с людьми
раньше, и, особенно, как повел себя в оккупации, явствует, что он был психопатической личностью
с садистскими наклонностями, усугубленными хроническим злоупотреблением алкоголя.
В чем корни его звериной ненависти к Советской власти, можно только гадать. В январе или
феврале 1942 года он из Людинова исчез, но память за три месяца пребывания на посту
начальника полиции оставил о себе жуткую. По жестокости с ним не мог сравниться ни один из
трех последующих начальников.
Чуть не в первую неделю своего пребывания в этой должности он убил выстрелом в упор из
пистолета единственного учителя, который относился к нему если не с симпатией, то с сочувствием
- преподавателя черчения и рисования Бутурлина. Только за то, что тот при случайной встрече с
Двоенко спросил его с укором: - И как это вас, Александр Петрович, в полицию занесло?
Потом точно так же, не хладнокровно, нет, наоборот, брызгая от ярости слюной и выкрикивая
какие-то бессвязные слова, он вообще без всякого повода убил прямо на улице, на людях, двух
местных жителей. Уже зимой Двоенко вместе с полицейским Сергеем Сахаровым расстрелял двух
партизан, а трупы их спустил в прорубь.
В Людинове, где никогда не стояла постоянно какая-либо войсковая часть, естественно, никогда не
было никаких казарм. Поэтому во многих жилых домах разместили на постой немецких солдат,
потеснив хозяев, когда на кухни, а когда в чуланы.
В доме Шумавцовых обосновалась немецкая сапожная мастерская, так что отныне Алеша и
бабушка жили на кухне. Сапожные мастера-солдаты особых неприятностей им не доставляли, а то,
что бабушке приходилось готовить им обед из их же продуктов, было не так уж и плохо - кое-что из
остатков доставалось и ей с внуком.
Семье Хотеевых поначалу тоже повезло - у них поселился немолодой интендант, явно призванный
из запаса, так как он участвовал еще в первой мировой войне, причем на Восточном фронте. Он
немного говорил по-русски, и, как поняли довольно быстро и сестры, и мать, к русским относился
неплохо. Позднее, из отдельных, вскользь брошенных слов, а пуще того из вполне приличного
поведения по отношению к хозяйкам, они догадались, что их постоялец не одобряет развязанную
Гитлером войну против России и в победу Германии не слишком-то верит.
Добродушный интендант, к сожалению, простоял в доме Хотеевых совсем недолго. Вместо одного
пожилого немца в их доме разместился целый штаб во главе, как вспоминала после войны
Зинаида Хотеева, с генералом. Чтобы разместить генерала с его свитой, две проживавшие в доме
семьи общей численностью в двенадцать человек, переселили в одну маленькую темную комнату.
И вот однажды генерал с чего-то решил побеседовать с хозяевами. Начал с Тони, поскольку ему
уже было известно, что она может изъясняться по-немецки. Узнав, что девушка училась в Москве в
институте, он спросил, знает ли она гостиницу "Метрополь". Тоня ответила, что знает, потому что эта
гостиница находится в самом центре города и вообще очень приметное здание.
Тогда генерал с улыбкой заявил, что скоро он со своими офицерами и солдатами будет в Москве и
приглашает Тоню отметить с ним это событие шампанским в ресторане гостиницы "Метрополь".
Оказывается, немцы уже расписали, в ресторанах каких гостиниц будут проходить банкеты
различных соединений: кому досталась "Москва", кому "Националь", кому "Гранд-отель", кому
"Савой", кому "Астория", кому "Аврора". Постояльцам Хотеевых выпал "Метрополь".
Тоня вспыхнула и в самых резких выражениях, какие только могла подобрать по-немецки,
объяснила генералу, что не дождется он ни "Метрополя", ни шампанского, ничего, кроме могилы.
По счастью, либо генерал был человек незлобный, либо счел ниже своего достоинства
связываться с дерзкой русской девчонкой, но эта энергичная тирада, при которой присутствовала
Зина, обошлась без последствий, если не считать, что Тоне крепко досталось от младших сестер за
несдержанность.
Но так, как Хотеевым и Шумавцовым, с жильцами повезло не многим. В большинстве случаев
немцы вели себя нагло, а то и жестоко. Они быстро, словно своих пайков им не хватало, извели всю
живность в сараях, бесцеремонно отбирали продукты, обрекая тем самым хозяев на полуголодное
существование. С наступлением холодов - а зима 1941-42 годов была и ранняя, и морозная,
доходило до минус сорока, - отобрали теплые одеяла, шерстяные носильные вещи, меховые шапки
и валенки, не говоря уже о шарфах и рукавицах.
Бывало и хуже - в одном из домов в Сукремле немецкие солдаты в присутствии родителей
изнасиловали молоденькую девушку. Людиново до войны было совсем небольшим городом,
многие жители давно перероднились друг с другом (случалось, однофамильцы, а по сути, дальние
родственники, оказывались по разные стороны рубежа добра и зла - одни в партизанах, другие в
полицаях и карателях), потому и дурные, и хорошие вести без всякого радио и телефона
разносились по нему мгновенно. Теперь редкий день обходился без того, чтобы кого-нибудь не
арестовывали, не расстреливали, или просто не избивали.
Забегая вперед, приведем несколько официальных цифр.
За неполные два года оккупации гитлеровцы и их приспешники публично повесили семерых,
расстреляли 251 человека (а всего по району около восьмисот), угнали на работы в Германию 1107
человек. Несколько сотен местных жителей погибли в ходе боевых действий. В самом городе было
сожжено около пятисот домов, а в районе двадцать деревень. Эти цифры относятся лишь к
установленным жертвам, а сколько никому неведомых могил скрывают в здешних лесах свои
жуткие тайны...
Потом немцы открыли в городе солдатский публичный дом, куда согнали насильно красивых
девушек и молодых женщин - а это тоже искалеченные судьбы и жизни...
Все трудоспособное население города обязано было зарегистрироваться в городской управе и
стать на учет на бирже труда. Поначалу эта биржа в обязательном порядке направляла людей на
работы в городе - за уклонение грозила суровая кара, а уж голод само собой. Позднее это
учреждение занималось отправкой, а если называть вещи своими именами, то угоном молодежи
на принудительные работы в Германию.
Леша Шумавцов, не дожидаясь никаких повесток, по заданию Золотухина заблаговременно
устроился на работу - электромонтером на локомобильный завод, вернее, на то, что от него
осталось после эвакуации. Сюда же поступили работать Анатолий Апатьев - тоже
электромонтером, Шура Лясоцкий и сосед Алексея Михаил Цурилин возчиками. Чуть позже пришел
на завод, в плановый отдел и Николай Евтеев.
Авторы считают необходимым предупредить читателей, что в этой книге не будет никакого
вымысла, никакой писательской фантазии, не будет сочиненных ими многословных диалогов
(никто из нас при разговорах между собой погибших героев не присутствовал) и прочей дурной
беллетристики. И не потому, что не умеют этого делать, а просто не видят в этом никакой
необходимости. Мы хотим рассказать о героических деяниях и трагической гибели юных
разведчиков только на основании подлинных документов, в том числе ранее засекреченных, а
потому недоступных для историков, воспоминаний участников и очевидцев событий. Поэтому
прямой речью будем пользоваться лишь изредка, в случае крайней необходимости, и то только
тогда, когда совершенно уверены, что именно эти слова могли быть произнесены (подчеркнуто
мной - А.Д.).
И еще одно предупреждение. Авторы знакомы с деятельностью, т.е. боевой работой многих
подпольных организаций и разведывательных групп в период Великой Отечественной войны. К
великому своему сожалению они должны честно признаться читателю, что полностью, до конца
работа ни одного подполья той поры неизвестна никому. История каждого из них таит множество
загадок и тайн, мучительных вопросов. Мы не знаем точных дат и имен непосредственных
участников ряда конкретных действий, потому что никто, разумеется, не вел тогда
последовательного и подробного дневника. В случае с людиновским подпольем, забегая вперед,
сознаемся, к примеру, что и по сей день мы не знаем с полной достоверностью, кем был совсем
молодой полицейский Дмитрий Фомин, погибший в конце 1942 года, - "своим" или "чужим".
Через несколько лет Зина Хотеева и Нина Хрычикова, давая весьма ответственные показания
следственным органам, заявили убежденно, что Дмитрий Фомин, призванный на службу в полицию
против своей воли, предоставлял Шумавцову весьма ценную для партизан информацию. При этом
обе они, допрошенные поодиночке и в разное время, сообщили, что слышали от Алексея
Шумавцова весьма высокую оценку подпольной работы Дмитрия. Если это так, то гибель Дмитрия
Фомина от рук своих - трагическая ошибка, каких, должно быть, было немало и в Красной Армии, и
в партизанском движении.
Видимо и никому неизвестно точно, по юношеской ли дурости или сознательно выдал взрослому
предателю Федору Гришину Прохор Соцкий, умерший сравнительно недавно, всех, кого только
знал по подполью - в первую очередь Алексея Шумавцова. Не знаем, вернее, располагаем весьма
противоречивыми данными о том, как вообще попал Соцкий в организацию. Нам неизвестно
достоверно - опять же из-за противоречий в документах - кто был агентом полиции, конкретно ли
Дмитрий Иванов повинен в гибели Клавдии Антоновны Азаровой.
Тот же Соцкий после освобождения Людинова был призван в Красную Армию, заслужил медаль
"За отвагу", был тяжело ранен в грудь. Знаем, до конца дней он переживал, что из-за него погибла
группа Шумавцова и совсем уж безвинные семьи подпольщиков. Но вот что его мучило - раскаянье
за предательство, или муки совести за допущенную трагическую ошибку - не знаем, потому и судить
не беремся.
Жизнь и судьбы людские вообще не всегда укладываются в четко очерченные нашими
представлениями рамки, ее не описать только в черном или белом свете. Один из следователей
полиции, руки которого - это точно известно - обагрены кровью соотечественников, сумев скрыть
свою службу у оккупантов, после бегства из Людинова тоже оказался в Красной Армии, участвовал в
боях, в одном из них потерял ногу, был награжден орденом Отечественной войны. Его изобличили
много позже, осудили на двадцать пять лет. Отсидев года три в лагере для инвалидов, он попал
под амнистию...
А пока вернемся к бирже труда. Одним из ее сотрудников, а таковыми могли быть и были только
лица, которым оккупационные власти, безусловно, доверяли, стал выпускник людиновской школы
№ 1, позднее брянский студент Дмитрий Иванов. Старый знакомый Алексея Шумавцова по
футбольным баталиям довоенной поры и одноклассник Тони Хотеевой и Коли Евтеева.
Как попал он на биржу труда?
Читателю уже известно, что официально он поступил на службу в полицию лишь в начале второй
оккупации Людинова. Известно также, что еще осенью 1941 года к нему домой приходил его
бывший учитель, а ныне начальник полиции Двоенко. Иванов, по его словам, отказался тогда от
зачисления в полицию. Возможно, что так оно тогда и было. Но, скорее всего, Двоенко предложил
ему другое - пойти на "хлебную" должность на биржу труда.
Приблизительно в те самые дни, когда Дмитрий Иванов начал свою позорную деятельность на
стезе предательства и измены, Алексей Шумавцов сколачивал ядро разведывательной группы. Мы
не знаем доподлинно точно, когда и как это происходило, в какой последовательности он
привлекал будущих соратников, какие слова при этом говорились, что ему отвечали, не знаем,
сколько и чьи кандидатуры он после размышления отклонил. Остается психологической загадкой,
почему ребята, вошедшие в основное ядро подполья, безоговорочно признали Алексея Шумавцова
своим руководителем, как бы мы сказали сегодня - лидером. Ведь все они, кроме привлеченных
позднее Семена Щербакова, Володи Рыбкина и Толи Крылова, были старше его.
Александр Лясоцкий - 17 лет.
Антонина Хотеева - 20 лет, к тому же московская студентка.
Николай Евтеев - 20 лет, тоже студент.
Анатолий Апатьев - 17 лет.
Виктор Апатьев - 17 лет.
Шура Хотеева - 18 лет.
Зина Хотеева - 17 лет.
Миша Цурилин - 18 лет.
Напомним, что Алексею Шумавцову только в марте сорок первого исполнилось шестнадцать, и
закончил он всего лишь девять классов, к тому же не в городской, а в сельской школе. Да и знали
его ребята только по встречам в не такие уж долгие дни летних и зимних каникул, тогда как между
собой были знакомы много лет еще и по школе. К тому же, Толя и Витя Апатьевы были
двоюродными братьями, таковыми же приходились сестрам Хотеевым, с Зиной они еще были и
одноклассниками, так же, как Тоня с Колей Евтеевым.
По крайней мере, трое из них вполне и сами могли по объективным качествам претендовать на
руководство молодежной подпольной группой.
Антонина Хотеева - волевая, энергичная, из тех, про кого говорят "бой-девица", озорная и бедовая.
В школе всегда была активной общественницей, ее избирали и в ученический комитет, и в комитет
комсомола. Привыкла всегда быть на первых ролях. Этому способствовало и то, что Тоня была
красива и очень нравилась всей мужской половине, по крайней мере, старших классов.
Анатолий Апатьев - тоже из тех, кого называют коноводами. Благонравием не отличался, так что
кое-кто из соседей даже называл его в сердцах хулиганом. В дружбе был самоотвержен и надежен.
Однажды на перемене в кровь отлупил дылду, на три года старше себя, за то, что тот обижал
младших. А еще Толя умел играть на гитаре и мандолине.
Шура Лясоцкий - в чем-то полная противоположность Апатьеву, но тоже решительный и прямой.
Любитель и знаток природы, он легко сходился с людьми, был общителен и дружелюбен.
Отличался разнообразием интересов: занимался в яхтклубе, в авиамодельном и литературном
кружках. По воспоминаниям товарищей, хотел стать летчиком или моряком. Шура - единственный
из этого ядра, от кого не осталось ни одной фотографии. Известно, что был он среднего роста,
темноволосый, с правильными чертами лица. Его портрет по памяти нарисовал один из друзей, а
потом сходство удостоверил своей подписью единственный уцелевший из всей большой семьи
Лясоцких старший брат Владимир, находившийся в войну в армии.
Стало быть, имелись в шестнадцатилетнем Алексее Шумавцове такие качества подлинного
вожака, что и эти трое, и все другие признали его старшинство, даже не зная, что только он остался
в городе не по воле случая, а по настоящему приказу контрразведки с подлинно боевым заданием.
С достаточной степенью достоверности мы можем предположить, что первыми Шумавцов привлек
к подпольной работе Сашу Лясоцкого, которого знал давно, Шуру Хотееву, Тоню и потом уже
Анатолия Апатьева, а тот привел брата Виктора. По-видимому, именно Тоня привлекла своего
одноклассника Николая Евтеева. Само собой получилось, что следом за старшими сестрами
пришла в группу Зина Хотеева. Мишу Цурилина, безусловно, вовлек сам Алексей - они были
соседями и хорошо знакомы.
Зина Хотеева поддерживала дружеские отношения с женщиной гораздо старше себя - Марией
Кузьминичной Вострухиной, жившей на улице Ленина. Ее муж Иван Михайлович был в
партизанском отряде и не раз ходил в Людиново на связь. Именно он принес Марии Кузьминичне
из леса первую партизанскую листовку, написанную от руки - в отряде тогда еще не было пишущей
машинки. Мария Кузьминична первая же переписала ее несколько раз печатными буквами и
после чего расклеила их ночью на заборах. Позднее она привлекла к размножению и
распространению листовок двух своих знакомых девушек - Римму Фирсову и Нину Хрычикову. А
вообще-то этим делом занимались по мере возможности все участники подполья. Толя Апатьев
однажды из чистого озорства, чтобы позлить полицаев, наклеил листовку на... дверь штаба
полиции. К 24-й годовщине Октябрьской революции подпольщики распространили по городу около
пятисот листовок, из которых жители узнали правду о положении на фронтах.
Памятуя преподанные ему уроки конспирации, Алексей Шумавцов - "Орел" - присвоил почти
каждому члену группы псевдоним по собственному выбору. Нет ничего удивительного, что молодые
юноши и девушки выбрали себе псевдонимы яркие и романтичные.
Шура Лясоцкий - "Огонь".
Антонина Хотеева - "Победа".
Александра Хотеева - "Отважная".
Анатолий Апатьев - «Руслан".
Виктор Апатьев - "Ястреб".
Николай Евтеев-"Сокол".
Много позднее, уже в середине сорок второго, участники подполья как бы приняли воинскую
присягу - каждый из них собственноручно написал и подписал клятву на верность Родине.
Подлинные тексты обязательств были переданы в штаб партизанского отряда, где и хранились,
как совершенно секретные документы. Во всех донесениях городские разведчики - участников
подполья будет правильнее называть именно так - отныне пользовались только этими
псевдонимами.
Довольно неожиданно группа пополнилась еще одной участницей, единственной, которая сама
кое о чем догадалась. Впрочем, в том ничего удивительного не было, поскольку этим
проницательным человеком оказалась старшая сестра Шуры Лясоцкого 22-летняя Мария.
Перед войной Мария Михайловна вместе с мужем - лейтенантом Владимиром Саутиным и
годовалой дочкой Тамарой жила в Белоруссии, вблизи западной границы. Уже 22 июня их военный
городок подвергся бомбардировке. Семьи командиров успели эвакуировать на восток до того, как
воинская часть, в которой служил лейтенант Саутин, вступила в бой. Так Мария Михайловна с
дочкой снова очутилась в отчем доме.
Выходцы с Украины, все мужчины рода Лясоцких работали на людиновских заводах едва не с
самого их основания. Семья была огромной. К моменту оккупации Людинова в доме по улице
Войкова проживали: глава семьи Михаил Дмитриевич с женой Матреной Никитичной, дочери: Нина
пятнадцати лет, Лидия тринадцати, Зоя пяти, сыновья: Александр и семилетний Николай. Теперь к
ним присоединилась и Мария с внучкой. Еще два сына, 19-летний Виктор и 24-летний Виктор (он
погиб на фронте) находились в Красной Армии.
Наблюдательная по натуре, Мария быстро подметила что-то необычное в поведении своего
среднего брата Александра, его таинственные шушуканья с дружком - Лешей Шумавцовым. А
однажды, перепутав телогрейки, обнаружила в кармане написанную от руки печатными буквами
листовку, которая заканчивалась словами: "Смерть немецким оккупантам!
Штаб народных мстителей".
Такие листовки Мария уже видела в городе, наклеенными на заборах и даже столбах электросетей.
На обратной стороне листовки, обнаруженной ею в кармане братниной телогрейки, никаких следов
клейстера не имелось. Марии все стало ясно. Эту листовку ее братец не отлепил с какого-нибудь
забора, чтобы, скажем, показать друзьям. Он просто сам не успел ее наклеить.
Мария при первом же удобном случае начистоту поговорила с Шурой, отругала за допущенную
оплошность - в случае задержания и обыска его ждали пытки в полиции и, скорее всего, гибель - и
потребовала связать ее с руководителем подполья.
Лясоцкий рассказал о происшедшем Шумавцову, тот по уже действующему каналу связи сообщил
об этом в отряд и получил согласие Золотухина на включение Марии Лясоцкой в свою группу.
А затем произошло прямо-таки невероятное совпадение: в людиновский отряд пришел
пробивавшийся почти от границы к линии фронта лейтенант Владимир Саутин!
В разведывательной деятельности подполья Мария Михайловна Лясоцкая-Саутина, выбравшая
себе псевдоним "Непобежденная", сыграла очень важную роль, но, к сожалению, по нашему
мнению, недооцененную роль. Потому-то нет ее имени в списке награжденных подпольщиков. А
сделала она много, очень много, рискуя при этом не только своей жизнью, но и жизнью крохотного
ребенка.
Как многие жены кадровых командиров Красной Армии, Мария разбиралась в военном деле на
уровне бойца второго года действительной службы, т.е. намного больше всех своих новых
товарищей по борьбе с оккупантами. К тому же, она была по характеру решительна, находчива и
сообразительна.
Подобно Марии Лясоцкой, вычислила своих старших сестер и Зина Хотеева. Именно она стала
основной связной с отрядом со стороны городских разведчиков. Не такая яркая, как ее
красавицы-сестры, Зина обладала одним достоинством, обнаруженным случайно: стоило ей
надеть на себя какую-нибудь кацавейку, повязать голову грубошерстным платком, обуться в
залатанные боты или валенки, как она мгновенно превращалась в неприметную деревенскую
девчонку или пацанку с городской окраины... В таком обличье она беспрепятственно проходила
мимо немецких патрулей и местных полицаев. Если останавливали, объясняла, иногда подпустив
слезу, что идет в деревню менять какое-нибудь тряпье на картошку или пшено. Летом объяснение
могло быть иным, тоже вполне правдоподобным - скажем, для сбора грибов и ягод.
Зина не раз ходила не только на обусловленные места встречи с Афанасием Посылкиным и
Петром Суровцевым, но и на саму партизанскую базу, в расположение отряда.
Первой информацией, переданной "Орлом" в отряд, стали сведения о дислокации в Людинове
немецких частей, расположении штабов, оккупационных учреждений, некоторых складов, а также
об установленном в городе режиме для жителей.
По скромности не сообщил - за что потом при личной встрече ему попало от Золотухина - о своей
первой, предпринятой не по заданию, а самостоятельно, диверсии.
Поначалу Шумавцова одолевало непреходящее чувство острой опасности. Порой ему казалось, что
у него на лбу написано - вот он, партизанский разведчик, хватайте! Потом это чувство притупилось и
сменилось другим - непреодолимым желанием совершить нечто действенное, и сбор
информации, или расклеивание листовок никак не могли эту потребность удовлетворить. Так он
подошел к мысли о возможности, а потому необходимости совершить диверсию на
локомобильном заводе, где работал, но пока скорее числился электромонтером.
Как уже известно, читателю, основное оборудование завода было своевременно демонтировано и
эвакуировано. Электростанция подорвана в последний день. Немцы, однако, не теряли надежды
восстановить предприятие, наладить в нем какое-нибудь производство. А пока что приспособили
один-единственный цех для ремонта военных повозок и изготовления... гробов и намогильных
деревянных крестов.
Остальные громадные цеха пустовали. Однако недолго. Вскоре Алексей, имевший возможность
как электромонтер шастать по всей заводской территории, заметил, что в один из цехов немцы
завезли на грузовиках большое количество чем-то заполненных железных ребристых бочек. Он
поговорил со своим соседом Михаилом Цурилиным, и тот сообщил ему, что в этих бочках - бензин и
керосин. Михаил знал это совершенно точно, потому что его младший брат, 16-летний Александр
нашел в заводском заборе лаз и повадился через него незаметно проникать в этот цех, ставший
складом горюче-смазочных материалов, за дефицитнейшим керосином. Алексей и Михаил решили
вдвоем, что хорошо бы устроить немцам тут фейерверк, а проще говоря - склад спалить.
Первая мысль была - учинить диверсию ночью. Но от нее пришлось тут же отказаться. Во-первых, у
них не было пропусков для ночного хождения по городу. Во-вторых, ночью вся заводская
территория усиленно охранялась, в том числе часовыми с собаками.
Поэтому решили иначе - поджечь склад днем, когда охрана ведется достаточно небрежно, и
бывают промежутки, иногда по часу, когда на складе вообще никто из немцев или персонажа
завода не появляется. Идти на эту акцию наметили втроем - младший Цурилин, Сашка, должен
был проникнуть на территорию через ведомый ему лаз и вести от забора за воротами цеха
наблюдение: не покажутся ли грузовики. В случае опасности дать свистом сигнал, после же
возгорания немедленно смыться через тот же лаз.
В намеченный день и час никем не замеченные Алексей и Михаил проскользнули в цех. Вдоль
одной из стен были аккуратно, как и положено у немцев, расставлены железные ребристые бочки.
Алексей вывернул из одной пробку, понюхал. Так и есть - бензин. Осторожно, чтобы не облить
одежду - специфический запах мог стать неопровержимой уликой против них - опрокинули бочку на
бок. По бетонному полу растеклась огромная лужа... Алексей вынул из кармана заранее
припасенную водомерную стеклянную трубочку, наклонился и наполнил ее горючим. Потом поднес
к одному ее концу зажженную спичку - из нее тут же пыхнуло пламя. В ту же секунду он швырнул
трубку подальше, в центр бензиновой лужи, туда же кинул и коробок с оставшимися двумя
спичками. Предусмотрительность была не лишней - в случае обыска некурящий Алексей никак не
мог бы объяснить, зачем носит с собой спички.
И тут же с Михаилом кинулись прочь, но не к забору, а наоборот, вглубь территории, туда, где им и
положено было в этот час находиться. Другое дело - Сашка, ему следовало дать деру и убежать от
завода как можно дальше, что он успешно и сделал.
В считанные секунды огонь охватил весь цех, с оглушительным грохотом стали рваться бочки с
горючим, языки пламени, казалось, взметнулись до самого неба.
Склад горюче-смазочных материалов выгорел дотла. Все, что могли сделать немцы - это не
позволить пожару, в тушении которого самое деятельное участие, так, чтобы все видели их
старание, приняли Алексей и Михаил, распространиться на другие цехи и заводские постройки.
Видимо, немецкие спецслужбы и русская полиция еще не успели завести на заводе своих
осведомителей. Во всяком случае, никто из рабочих арестован не был, хотя допросили,
разумеется, всех, кто находился здесь во время пожара.
Следующую диверсию подпольщики совершили по приказу командования отряда. Читателю уже
известно, что перед уходом из города бойцы группы Сазонкина и военные минеры взорвали
плотину верхнего озера, что дало возможность частям Красной Армии относительно спокойно
отойти и занять новые оборонительные рубежи.
Но ниже плотины, у Сукремля на Ломпади, был деревянный Гусенский мост, не настолько
прочный, чтобы пропускать даже средние танки и тяжелую военную технику, но все же -
переправа... По ней немцы перебрасывали к линии фронта подкрепления и боеприпасы.
Два подрывника отряда по заданию командира предприняли попытку взорвать мост, но их
постигла неудача. Взрыв повредил лишь один пролет, и немецкие саперы быстро все
восстановили. Движение по мосту оказалось прерванным лишь на несколько часов. Второй раз
партизаны подойти к мосту уже не смогли - немцы значительно усилили его охрану со стороны
леса. Тогда-то Золотухин и поручил довести дело до конца группе Шумавцова. Из отряда была
доставлена взрывчатка, которую до поры до времени спрятали в Сукремле, в погребе доверенного
лица партизан молодого парня Виктора Фомина (Позднее он ушел в партизанский отряд, погиб в
1943 г.).
Несколько дней Шумавцов, Лясоцкий, Фомин и Толя Апатьев вели за объектом поочередно
скрытное наблюдение. Поняли - днем ничего не сделать, слишком интенсивно движение. Остается
ночь, поэтому придется с вечера заночевать в Сукремле, в сарае Вити Фомина. Напрямую к мосту
не подойти - часовые непременно заметят, без предупреждения могут открыть огонь на
поражение. Значит надо спуститься к берегу на некотором удалении от моста и идти к нему,
прикрываясь высоким прибрежным кустарником. Лучшее время для операции - перед рассветом,
когда движение по мосту еще не возобновляется, а уставшие часовые невольно ослабляют
бдительность.
К ночи, выбранной для операции, погода резко ухудшилась. Поднялся порывистый,
пронизывающий ветер, способный пробрать немецких солдат в их тонких шинелях до костей. Если
же оценивать такую погоду с позиций диверсанта-подрывника, то она - самая подходящая.
Фомин и Апатьев укрылись напротив моста для наблюдения, Шумавцов и Лясоцкий же спустились
в стороне к берегу и начали осторожно пробираться к цели. Сколько на то ушло времени, они
потом толком припомнить не могли. Но промокли и продрогли основательно. Знали, что толовым
шашкам и бикфордову шнуру вода не страшна, но опасались, что отсыреют, хоть и завернуты в
клеенку, спички. На всякий случай, коробок был у каждого. Опасались не зря - в отряде кончился
запас специальных спичек, не боящихся влаги, пришлось взять обычные.
Наконец, ребята подобрались к мосту. Сверху их теперь никто не увидит и главное - не выдать себя
неосторожным стуком, не сорваться с плеском в воду с осклизлых бревен опор. И вот уже юные
минеры изоляционной лентой прикрепляют к сваям толовые шашки, устанавливают взрыватель со
змейкой бикфордова шнура. Остается последнее - зажечь негнущимися, замерзшими пальцами
спичку и поднести крохотное пламя, прикрывая его ладонями от порывов ветра, к концу
бикфордова шнура. Раздалось тонкое, едва слышное шипенье - это затлел, с постоянной
скоростью приближаясь неумолимо к взрывателю, негасимый скрытый огонек...
- Теперь уходим, - шепчет, а самому кажется, что кричит во весь голос, Алексей.
Лясоцкий скорее угадывает, чем слышит, эти слова.
Тем же путем - назад. Потом - рывок наверх и в сторону, в спасительную темень за пожарное депо.
Теперь уже не страшно, если со стороны моста их заметят часовые - из автоматов на таком
расстоянии, да в полутьме не попадут, а погоня уже не настигнет. Потому что преследователям
надо сначала перебежать мост, а ему существовать осталось всего несколько сек...
Взрыв!
Просвистел над головой Алексея обломок какой-то доски, а может, просто крупная щепка. Так
хочется обернуться, вернуться назад, взглянуть - что там, где только что темнел мост.
Нельзя.
Надо уходить.
Дворами, только им ведомыми проулками и огородами, чтобы не напороться на немецких солдат
и полицаев, которые через несколько минут помчатся со всего города к месту взрыва...
И все-таки главным делом подпольщиков была разведка. Они внимательно следили за
перемещениями воинских частей, следующих через город, отмечали для себя появляющиеся
новые склады и оборонительные сооружения.
Собранную информацию бесперебойно переправляли в отряд - либо через основного связника
партизан Афанасия Посылкина, встречи с которым происходили в лесу, за окраиной города, либо,
позднее, через Зину Хотееву. Иногда сообщения передавались бесконтактным способом - иными
словами, донесение закладывалось в условном месте: дупле дерева, расщелине пня и т.п.
Этот канал связи действовал настолько успешно, что Золотухин счел удобным подключить к нему
еще одну свою разведчицу - молодую учительницу из села Заболотье Олю Мартынову, тихую,
застенчивую девушку, которую очень любили ее ученики из младших классов. Совсем недавно Оля
вышла замуж, но семейной жизнью пожить почти не успела - началась война, и мужа призвали в
армию.
По заданию Золотухина, Ольга побывала в Жиздре и Кирове. Собранную информацию она
передала по возвращении Марии Лясоцкой, которая с первой же оказией переслала ее в отряд. В
своем донесении Мария Михайловна писала:
"Из Жиздры и Кирова вернулась "Весна". Последняя сообщила: в г. Кирове расположен немецкий
гарнизон численностью 150-200 человек. По городу проходят автомашины с грузами и живой
силой, как в сторону передовой, так и обратно. Оккупантами ведется сильная пропаганда о
падении Москвы. Местное население смутно представляет положение дел на фронтах
Отечественной войны, крайне нуждается в правдивой информации.
По рассказам беженцев, возвращающихся к своим очагам, в Волхове и Белеве стоит фронт. По
правой стороне Оки наши войска, по левой немецкие войска. В районе Белева большое скопление
немецких войск.
В Жиздре оккупанты спешат установить "Новый порядок", в городе есть городская управа и
бургомистр города, в деревнях назначены старосты и волостные старшины, есть полиция не более
20-30 человек. Районная структура упразднена. Жиздра будет уездным городом, но какой губернии
неизвестно. Городская больница стала немецким госпиталем.
В районе Зикеева на каменном карьере работают русские военнопленные и гражданские лица,
содержащиеся в концлагерях на одной из колхозных ферм. В лагере бывают частые побеги. В
городе и районе "Весна" установила новые связи со своими людьми...
"Непобежденная".
Эта информация была использована партизанами - и не только людиновскими - очень скоро,
всего через две недели...

"Ночь перед Рождеством"

28 ноября 1941 года произошло событие, сыгравшее важную роль во всей последующей боевой
деятельности брянских и калужских партизан: в районе Людинова появился прибывший сюда с
белорусских земель отряд "Митя" под командованием капитана госбезопасности - что
соответствовало званию полковника в Красной Армии - Дмитрия Николаевича Медведева.
Только немногие посвященные знали тогда, что это не обычный отряд, каких на оккупированной
территории действовали уже сотни и тысячи, а разведывательно-диверсионная резидентура (РДР)
№ 4/70 Особой группы при наркоме НКВД СССР, заброшенная в немецкий тыл со специальными
заданиями. Отряд "Митя" в сентябре перешел линию фронта в Клетнянском направлении у
деревни Белоголовль неподалеку от райцентра Жуковки в количестве всего 33 человек, но очень
быстро вырос до нескольких сот бойцов и командиров, за счет присоединившихся к нему
окруженцев, бежавших из плена красноармейцев и местных жителей. И это при том, что Медведев
"отпочковал" от "Мити" несколько дочерних отрядов, назначив в них хорошо проявивших себя в боях
командиров и начальников штабов.
В отличие от многих местных отрядов, "Митя" вел активную боевую, диверсионную и
разведывательную деятельность. Его бойцы едва ли не ежедневно нападали на гарнизоны и
автоколонны врага, сжигали и взрывали мосты, склады, узлы связи, уничтожали живую силу, в
частности, на их счету было даже два убитых немецких генерала.
И, что весьма важно, всюду, где появлялся Медведев, он непременно встречался с командирами
местных отрядов, помогал им практическими советами, порой боеприпасами и вооружением,
когда требовалось - укреплял командный состав, наконец, что на этом этапе партизанской войны
было новинкой - координировал их деятельность по проведению совместных операций, что
значительно увеличивало эффективность боевых действий. За короткий срок - всего несколько
недель - Медведев, как это явствует из архивных материалов - активизировал деятельность около
двадцати местных отрядов.
В одном из архивных документов, хранящихся в Брянске, отмечено: "В ноябре 1941 года через
Дятъковский район проходил партизанский отряд особого назначения под командованием
товарища Медведева. Этот отряд сыграл существенную роль в жизни Бытошьского отряда.
Медведев, проинструктировав руководство Бытошьского отряда по развертыванию партизанской
борьбы, указал путь и методы расширения народного движения, порекомендовал создать группы
сопротивления в деревнях и селах, подчинить действия этих групп руководству отряда. После этого
были созданы боевые группы в населенных пунктах Немиричи, Будочка, Савчина, Старая Рубча и
так далее. Всего было создано пятнадцать групп".
Так обстояло дело по всему боевому маршруту отряда "Митя", в том числе - и на территории
Людиновского района.
Уже по возвращении в Москву в конце января 1942 года в своем отчете, в котором он, в числе
прочего, давал характеристики этим отрядам, Медведев, в частности, сообщал: "Людиновский отряд
под командованием тов. Золотухина В.И. и комиссара тов. Суровцева А.Ф. численностью в 60
человек... по получении от нас инструктажа и заданий подорвал паровоз с вагонами, курсирующий
от ст. Куява до ст. Киров. Насаждал партизанские ячейки и группы в населенных пунктах района, а
также активизировал разведывательную работу в самом гор. Людиново, где активно
свирепствовала немецкая комендатура и полицейское управление. Отдельные группы
людиновского отряда привлекались нами для выполнения некоторых операций".
В отчете Медведев отметил также, что Людиновское полицейское управление относится к числу
самых крупных, на вооружении более ста полицейских имеются не только винтовки и автоматы, но
также ручные и станковые пулеметы, крупнокалиберные пулеметы и даже минометы.
В начале декабря отряд "Митя" избрал районом своих боевых действий треугольник Дятьково -
Людиново - Жиздра.
Около месяца медведевский и людиновский отряды стояли рядом - в лесу возле деревни Волынь
на границе Людиновского и Жиздринского районов. Охранение лагеря несли партизаны обоих
отрядов. Естественно, их командиры и комиссары виделись ежедневно.
Уже при первом знакомстве Медведев произвел и на Василия Ивановича Золотухина, и на
комиссара Афанасия Федоровича Суровцева большое впечатление. Это был очень высокий - под
метр девяносто - и очень красивый мужчина лет сорока, с чеканным профилем, редкого зеленого
цвета глазами, с отличной выправкой кадрового строевого командира. Уж не из бывших ли
офицеров, вдруг показалось Золотухину. Позже он был немало удивлен, узнав, что Медведев не из
царских офицеров, и не из дворян родом, а из многодетной семьи высококвалифицированного
рабочего Брянского завода. Приметил Золотухин и то, что Медведев заметно прихрамывает, потому
как, об этом тоже узнал позже, Дмитрий Николаевич за короткое время пребывания в немецком
тылу был уже и ранен пулей в колено, и контужен.
Почти неотлучно рядом с Медведевым находился его адъютант - тоже высокий, хоть и пониже, но
зато в плечах вдвое шире молодой мужчина могучего телосложения с густой, окладистой бородой.
Кулаки, точно уж, пудовые. Лицо бородача показалось Золотухину знакомым. Когда его
представили, понял почему - видел не раз в газетах и в кадрах кинохроники. Потому как
адъютантом Медведева был самый знаменитый в ту пору боксер-тяжеловес, абсолютный чемпион
СССР по боксу Николай Королев. Уже позже бойцы отряда рассказали Золотухину, что Королев
дважды выносил раненого командира с поля боя, причем, один раз нес его по морозу на руках
около километра.
Медведев познакомил людиновцев с начальником штаба "Мити" Героем Советского Союза (за
финскую кампанию) майором Михаилом Ивановичем Сиповичем и комиссаром, в недавнем
прошлом инженером-электриком одного из московских предприятий Георгием Николаевичем
Кулаковым.
Коротко, но обстоятельно Золотухин доложил Медведеву о составе и вооружении отряда, о
проведенной, пока еще небольшой работе. Поделился некоторыми сомнениями и заботами. В
частности, посетовал, что не имеет собственной связи с Москвой. Приходится переправлять
собранную разведывательную информацию с нарочными за линию фронта, в ближайшую воинскую
часть Красной Армии. Это значит, рисковать жизнью связного, да и самой информацией, которая, к
тому же, может в пути и устареть.
- Сейчас вы располагаете чем-нибудь? - спросил Медведев.
- Так точно, - ответил Золотухин, - есть донесение моего разведчика в Людинове "Орла" о
передвижении войск по большаку в сторону фронта и оборонительных сооружениях на подступах к
городу.
Медведев тут же вызвал радиста отряда Анатолия Шмаринова и распорядился в первый же сеанс
радиосвязи с Москвой (была среда, по средам сеансы проводились в 21.00) передать
информацию людиновских разведчиков.
- А в воскресенье, - продолжил разговор Дмитрий Николаевич, - на утреннем сеансе в 9.00 я свяжу
вас непосредственно с начальником Особой группы старшим майором госбезопасности
Судоплатовым. Подготовьте краткий отчет о проделанной работе, изложите просьбы.
(Спецзвание "старший майор госбезопасности" примерно соответствовало званию
генерал-лейтенанта в армии. Старший майор госбезопасности, впоследствии генерал-лейтенант II.
А. Судоплагов возглавлял Особую группу, позже преобразованную в 4-е управление, ведавшее всей
боевой и разведывательной работой спецотрядов и групп НКВД за линией фронта на протяжении
всей войны.).
Впоследствии Людиновский отряд получил-таки собственную рацию.
У Медведева тоже была просьба к Золотухину. Все эти месяцы отряд "Митя" находился почти в
непрерывном движении. Меж тем, в отряде имелись раненые и больные, а зима стояла суровая,
ртутный столбик в термометрах порой опускался до -40 градусов и не подымался выше -25. Чтобы
не замерзала вода во фляжках, бойцам приходилось класть их за пазуху на голое тело.
Договорились, что Золотухин примет раненых в свою медчасть, располагавшуюся в теплой избе
одной из отдаленных лесных деревенек, куда немцы и носа не совали. Там раненых обеспечивали
и горячей пищей, и медикаментами, которые поступали из Людиновской больницы, где у
Золотухина были свои люди.
По исхудалым лицам медведевцев Василий Иванович догадался, что они в своих скитаниях по
немецким тылам изрядно оголодали, да и обмундирование поистрепали вконец, некоторые бойцы
были обуты в самодельные лапти, которые Золотухин не видел со времен далекого детства. Так
оно и было на самом деле: партизаны "Мити" долгое время питались одной мерзлой кониной,
грибами да ягодами, а о вкусе печеного хлеба вообще успели позабыть. Однако же, люди были
бодры, спокойны, уверены в своих силах, ни на что не жаловались. Золотухину понравилось, как
быстро и умело бойцы Медведева соорудили для себя, как они говорили, "чумы" - что-то среднее
между землянкой и шалашом.
В одной из бесед Дмитрий Николаевич изложил Золотухину и командирам еще нескольких
партизанских отрядов, действовавших в округе, свою концепцию войны во вражеском тылу.
- Нам пришлось столкнуться с такими фактами, - говорил он, - когда некоторые отряды занимали
где-нибудь отдаленную от дорог деревню и оседали в ней, забивались, как медведь в берлогу на
зимнюю спячку, ни о чем, кроме как о самообороне, а если называть вещи своими именами,
выживании и не помышляли. А деревню свою в десять дворов гордо именовали "партизанским
краем".
Немцев такое положение до поры до времени устраивает. Вреда им реального эти партизаны не
причиняют, силы на них отвлекать не приходится. С приходом весны их, конечно, обложат со всех
сторон и уничтожат. Есть случаи, когда бойцы таких отрядов от безделья начинают пьянствовать, а
то и обижать местное население. Этим они уже наносят вред партизанскому движению,
дискредитируют его перед населением, а оно - наша опора. Не скрою, мне пришлось несколько
подобных так называемых "партизанских отрядов" попросту разогнать.
Первая заповедь партизан - активность, - продолжал Дмитрий Николаевич, - непрерывность
боевых действий, естественно, с учетом реальных сил и возможностей. Разумеется, нужны
передышки, но - между боями. Нельзя терять соприкосновения с врагом даже при отходах, только
так можно чувствовать его, предугадывать намерения, главное - уходить вовремя от самого
опасного - карательных экспедиций заведомо превосходящими силами.
Далее - непременное взаимодействие с соседними отрядами. Вы воюете в специфических
условиях, тут и непосредственная близость фронта, и наличие большого числа населенных пунктов
с немецкими гарнизонами и крупными полицейскими управлениями. Отсюда вывод - для
проведения серьезных операций, отпора карателям нужно согласование действий с
проверенными соседями.
Третье - разведка. И чисто военная, силами бойцов отряда, и агентурная. И для собственной
безопасности, и в интересах командования Красной Армии. Я обратил внимание на донесения
"Орла" - хорошие донесения. Он наблюдателен, точен, лаконичен и очень конкретен.
Золотухин не мог не испытать чувства гордости от таких слов куда более опытного, чем он, старшего
товарища, но не мог не оценить и его чисто профессиональной деликатности - Медведев и виду не
подал, что хотел бы знать, кто скрывается за криптонимом "Орел". Таково уж одно из главных
правил разведки - не раскрывать источников информации. Знал бы многоопытный разведчик, что
этому самому "Орлу", о донесениях которого он отозвался столь одобрительно, не исполнилось
еще и семнадцати лет.
Словно не заметив такой реакции Василия Ивановича, Медведев продолжал:
- Я заметил также, что некоторые руководители подполья за версту обходят управы, комендатуры,
полицейские управления. Это ошибка. Надо внедрять в немецкие учреждения своих людей, а
также искать среди русских служащих таких, кто пошел работать на оккупантов по малодушию, но
не потерял еще совесть и не замаран руки кровью соотечественников. Если умело подойти к таким
людям, то они смогут и свою вину искупить, и большую помощь нам оказать.
К себе "домой" Золотухин возвращался в хорошем настроении, чему, кроме полезного, умного
разговора способствовала и последняя, принятая радистом Шмариновым, сводка
Совинформбюро.
На фронте происходили важные события, воистину стратегического значения. В первой половине
ноября гитлеровское командование создало две новые мощные группировки войск, которые 15 и
16 ноября перешли, как оно полагало, во второе, решительное наступление на Москву, стремясь
обойти столицу с севера через Клин и Солнечногорск, и с юга через Каширу и Клин. Последующие
две недели Красная Армия вела здесь тяжелые оборонительные бои. К концу ноября немцы на
северо-западе вышли к каналу Москва-Волга и форсировали его у Яхромы, на юго-востоке достигли
Каширы. На этом наступательный порыв дивизий группы армий "Центр" иссяк, но не сам собой, а
после того, как они потеряли в этих боях более 155 тысяч человек убитыми и ранеными, около 600
танков, большое количество орудий, самолетов и иной военной техники. В первых числах декабря
немецкие войска были вынуждены сами перейти к обороне.
5 и 6 декабря, то есть как раз в те дни, когда людиновский отряд столь гостеприимно встретил в
своем расположении медведевцев, началось контрнаступление войск Калининского и правого
крыла Западного фронтов в полосе шириной свыше 200 километров. Так началась первая в ходе
Великой Отечественной войны крупная наступательная операция Красной Армии стратегического
значения. Немецкие войска под Москвой были разгромлены и отброшены к западу на 100, а
местами и 250 километров. Была ликвидирована угроза и столице страны, и всему Московскому
промышленному району. К началу января полки Красной Армии вышли на рубеж Наро-Фоминск -
Малоярославец - населенные пункты западнее Калуги - Сухиничи - Белев.
В ходе наступления командующий войсками Западного фронта генерал Г.К.Жуков приказал 50-й
армии генерала И. В. Болдина овладеть Калугой. Для выполнения приказа генерал Болдин создал
подвижную группу в составе стрелковой, танковой, кавалерийской дивизией, а также Тульского
рабочего полка. Командование группой было поручено генералу В.С.Попову.
Двигаясь только ночами, избегая не то, что боев, даже мелких стычек с немцами, группа к концу
дня 28 декабря подошла к Калуге с юга, а на рассвете, молниеносно захватив мост через Оку,
ворвалась в город.
По приказу Гитлера, к Калуге были срочно подтянуты четыре дивизии, которые, обладая
численным преимуществом, окружили группу Попова. Положение облегчил кавалерийский корпус
генерала П.А.Белова. Его активные и эффективные действия позволили стрелковым дивизиям 50-й
армии подойти к Калуге и соединиться со сражающимися на улицах древнего русского города
частям Попова. Опираясь на успех 50-й армии, перешла в наступление и 49-я армия. 30 декабря,
потеряв свыше 5 тысяч человек и большое количество военной техники, немцы были из Калуги
выбиты.
Потрясенный внезапностью этого прорыва, Гитлер снял с поста командующего 2-й танковой армии
генерала Гудериана, считавшегося до того основателем всей немецкой доктрины использования
крупных танковых соединений в современной войне. Взбешенный неудачей, фюрер снял с
должности и других фельдмаршалов и генералов, совсем недавно удостоенных им и новых высоких
чинов, и "Рыцарских Железных крестов": Бока, Лееба, Рунштедта, Штрауса - всего до сорока
человек. Более того, уволив в отставку генерал-фельдмаршала Браухича, Гитлер, желая показать,
что он ни в грош не ставит высший эшелон командования вермахта, назначил вместо него
главнокомандующим сухопутными войсками... самого себя.
Впервые за всю мировую войну непобедимый доселе гитлеровский вермахт потерпел настоящее
поражение. В битве под Москвой немцы потеряли более полумиллиона солдат и офицеров, 1300
танков, 2500 орудий, более 15 тысяч автомашин и много иной военной техники. Были полностью
освобождены от оккупантов Московская, Тульская, Рязанская, а частично Калининская,
Смоленская и Орловская области.
Рухнул, чтобы больше никогда не возродиться, план блицкрига - молниеносной войны.
...Обо всех этих подробностях, тем более, конечных результатах сражения, разумеется, ни
Медведев, ни другие партизанские командиры тогда знать не могли. Знали в пределах того, что
сообщали принимаемые более - менее регулярно сводки Совинформбюро, а также радиограммы
Центра. Но главное - о начавшемся разгроме немцев под Москвой - они знали прекрасно, более
того, могли судить о его масштабах уже и потому, что видели в тылу вермахта собственными
глазами и глазами своих разведчиков.
И даже без особых указаний Центра понимали, что в эти дни и недели необходимо предельно
активизировать и разведывательную, и боевую работу. Наконец, необходимо донести до
населения оккупированных районов правдивую информацию о том, что Москва не только выстояла
(а гитлеровская пропаганда не раз объявляла о падении столицы), но что ее защитники нанесли
немцам у ее стен серьезное поражение.
Дмитрий Николаевич и другие командиры, прекрасно сознавали, что означает сейчас каждый
недоехавший до передовой солдат подкрепления вермахта, каждый недоставленный туда ящик
снарядов, каждая цистерна горючего, каждый танк. В этой ситуации Медведев посчитал обычную
партизанскую тактику недостаточно эффективной.
Медведев исходил из того, что главную роль в войне играет, разумеется, действующая армия,
партизаны - вспомогательную. Следовательно, чем теснее будет их взаимодействие, тем более
эффективными будут их усилия в решении общей задачи - полного разгрома врага. Так вначале
возникла, а затем выкристаллизировалась и приобрела конкретные формы идея проведения
первой в ходе войны совместной операции партизан и действующей армии, в данном случае - ее
военно-воздушных сил. Задним числом эта мысль кажется чуть ли не по-детски простой. Впрочем,
так всегда кажется, когда речь идет об идее, которая впервые пришла в голову, во-первых,
достаточно давно, и, во-вторых, не тебе.
Медведев собрал в своем штабном чуме командиров всех действующих по соседству отрядов.
Прямо на лапнике разложил карту квадрата, привлекшего его внимание.
- Взгляните, товарищи, что происходит на железных дорогах в нашей округе... Большая часть
эшелонов с подкреплениями следует по магистралям от Кирова к Рославлю и на магистрат
Брянск-Москва со стороны Сухиничей к Брянску. Прицельно бомбить их во время нахождения в
пути трудно, особенно ночью.
А теперь посмотрите, что получится, если мы позволим нескольким эшелонам сосредоточиться на
каком-то ограниченном пространстве, - он очертил синим карандашом овал, охвативший Брянск,
Рославль, станцию Зикеево, - а потом сделаем так: - несколькими короткими штрихами Медведев
перерубил линии на карте, обозначающие железные дороги. - Получится...
- Пробка, - закончил за него Золотухин.
- Правильно, - подтвердил Медведев, - пробка. Затор. Эшелоны не смогут ни продвинуться к
фронту, ни отступить назад, чтобы воспользоваться окружным путем. Да, собственно говоря, тут
никакого окружного пути и нет вовсе. Чтобы ликвидировать пробку, немцам потребуется не меньше
суток, а то и больше, особенно в том случае, если мы сумеем подорвать мост у станции Зикеево. А
за это время наша авиация успеет разбомбить это скопление поездов, причем, прицельно и не в
движении, то есть с наивысшей результативностью. Что скажете, товарищи командиры?
- Здорово, - восторженно протянул кто-то.
- Будем голосовать? - шутя, спросил Дмитрий Николаевич.
- Принято! Принято! - послышались голоса.
- Значит, принимается единогласно, - все тем же тоном, вроде бы в шутку, а на самом деле
абсолютно серьезно подвел итог Медведев. - Теперь о подготовке к операции. Первое - разведкам
всех отрядов усилить наблюдение за железной дорогой и станциями. В том числе местами, где
формируются воинские части для отправки на передовую, особенно это относится к Людиново.
Второе, всем командирам для осуществления диверсий выделить лучших подрывников и группы
прикрытия. Золотухину, дополнительно, подобрать хороших проводников, чтобы не только
местность по пути следования, но каждую кочку на ней знать. Обеспечить боевые группы всем
необходимым: лучшими лошадьми, теплой одеждой, обувью, продовольствием. Я уже не говорю о
вооружении и взрывчатке. Все проверить лично, чтобы никакой осечки не случилось. И третье -
соблюдение абсолютной секретности. Команды должны получить приказ непосредственно перед
выходом на задание.
Указания старшего, более опытного товарища и командира были в высшей степени разумны и
конкретны, а потому приняты без возражений всеми присутствующими.
Через несколько дней, собрав и обобщив поступившие от разведчиков, в том числе и агентурных,
данные, Медведев доложил о разработанном им плане в Москву.
План был одобрен и утвержден. Но, только вернувшись в Москву и работая над отчетом о
деятельности отряда "Митя" в тылу врага, Медведев узнал, на каком уровне.
Дело в том, что в Москве, после расшифровки радиограммы из отряда, произошло нечто
необычное: заместитель наркома внутренних дел, ознакомившись с предложением Медведева и
оценив его, 22 декабря направил спецсообщение пяти адресатам: Председателю
Государственного Комитета Обороны И.В.Сталину, членам ГКО В. М. Молотову и Г. М. Маленкову,
Начальнику Генерального Штаба РККА Маршалу Советского Союза Б.М.Шапошникову и начальнику
Оперативного управления Генштаба РККА генерал-майору А.М.Василевскому:
"21 декабря сего года командир партизанского отряда капитан госбезопасности тов. Медведев
сообщил следующее:
"Железная дорога Рославль - Киров - Фаянсовая работает напряженно. 25 декабря сего года под
Кировом подорвем эшелон, создадим пробку. 26 бомбите с воздуха.
Операция, которой Медведев дал кодовое название "Ночь перед Рождеством", была утверждена и
вступила в стадию проведения. Командование военно-воздушных сил получило необходимые
указания.
Замысел Медведева был блестяще осуществлен.
Почти одновременно на участке Киров - Рославль был подорван эшелон с немецкой воинской
частью и техникой, перебрасываемой на Восточный фронт, под Москву, из Франции, разгромлена
станция Судимир на участке Брянск - Сухиничи и взорван железнодорожный мост южнее станции
Зикеево на той же магистрали. Образовалась громадная пробка, в которую попало сразу
несколько эшелонов с живой силой и военной техникой врага.
Своевременно предупрежденные и получившие необходимые приказы наши авиаторы в течение
нескольких дней интенсивно бомбили скопления составов на станциях Рославль, Фаянсовая,
Брянск, Зикеево и других. Десятки вагонов, локомотивов, станционные постройки, оборудование
превратились в груды лома. Потери немцев были огромны. Работа двух важных железнодорожных
магистралей на длительное время парализована.
Следует отметить, что "Ночь перед Рождеством" стала прообразом будущих крупных операций,
когда партизанские соединения совершали диверсии на транспортных магистралях, шоссейных и
иных мостах уже по прямому указанию командования Красной Армии в соответствии с его
замыслами и планами, часто в тесном взаимодействии. Особенно эффективной оказалась эта
боевая деятельность партизан в так называемой "рельсовой войне" накануне и в ходе
осуществления крупнейшей наступательной операции Красной Армии в Белоруссии в 1944 году.
По прошествии более чем полувека, трудно восстановить в деталях весь ход славной "Ночи перед
Рождеством". В скупых отчетах зафиксированы только результаты, сопутствующие обстоятельства
тогда никого не интересовали. Участники событий думали о том, как лучше выполнить задание,
меньше всего их заботило, что потомкам придется по крохам воссоздавать общую картину
операции.
Но, все же, перечитывая документы той поры, немногие и обрывочные воспоминания партизан,
это можно сделать более или менее точно.
Пройдя тридцать километров по глубокому снегу, после тщательной разведки мост на
железнодорожной магистрали Москва - Брянск южнее станции Зикеево восьмикилограммовой
миной подорвала группа, в основном из партизан отряда "Митя" под командованием бывшего
проводника международного экспресса Харбин - Негорелое Петра Лопатина. Война застала этот
экспресс в Москве, и почти вся бригада проводников, большей частью уроженцев Белоруссии,
добровольно вступила в ОМСБОН - Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД
СССР, а оттуда уже попала в отряд "Митя".
Мост был взорван очень квалифицированно - он обрушился не целиком, левая его часть с
исковерканными плетьми рельсов зависла в воздухе. Это крайне затруднило его последующее
восстановление. Прежде, чем приступать к ремонтным работам, немцы должны были
демонтировать эту зависшую часть моста, а это драгоценное лишнее время.
Следовавший к Брянску воинский эшелон вынужден был разгрузиться в Зикеево.
На самой станции в это время шла большая пьянка по поводу пресвятого Рождества. Гуляли
офицеры местного гарнизона и их гости, тоже офицеры, специально с этой целью приехавшие из
Жиздры. К ним присоединилась большая группа офицеров из застрявшего эшелона.
В разгар веселья на станцию ворвалась группа партизан и забросала помещение ресторана
ручными гранатами. Затем партизаны прошлись пулеметными и автоматными очередями по
вагонам, в которых, естественно, пили оставшиеся в них солдаты. Не дав уцелевшим немцам
опомниться, партизаны захватили, сколько могли унести, трофейного оружия и скрылись.
Под утро советские самолеты успешно бомбили зикеевскую пробку. При бомбардировке только в
здании одной из местных школ было убито около семидесяти разместившихся в ней немецких
солдат и офицеров.
Самые трудные испытания выпали на долю семидесяти партизан, которые под командованием
Георгия Кулакова и Михаила Сиповича на двенадцати санях отправились к станции Киров. Им
пришлось преодолеть пятьдесят километров в сильный мороз. Из продовольствия у них была
только мороженая конина.
С самого начала рейда выяснилось, что главным препятствием оказался вовсе не
сорокаградусный мороз, а глубокий, местами более чем метровый, плотный снег. Выручили
могучие бельгийские лошади, тяжеловесы першероны, доставшиеся партизанам в качестве
трофеев. Они пробивали дорогу санному обозу.
В районе Людинова партизаны натолкнулись на группу немцев, произошла короткая стычка. Чтобы
не ввязываться в ненужный бой (на выстрелы к противнику могло подоспеть подкрепление),
партизаны обошли немцев по замерзшему людиновскому озеру и устремились дальше. Чтобы дать
отдых лошадям, да и самим обогреться, решили сделать короткую остановку в глухой лесной
деревушке Шепиловке. Когда подходили к ее околице, головной дозор под командованием
людиновского партизана Василия Копырина заметил и задержал подозрительного человека. При
обыске у него обнаружили подвешенный на шнурке к шее русский наган и... донесение со списком
крестьян, помогающим партизанам, в людиновскую полицию. После короткого допроса вражеского
агента расстреляли. С наступлением темноты боевая группа двинулась дальше, к намеченному
для диверсии пункту магистрали Киров - Рославль в районе станции Бетлица, примерно в двадцати
пяти километрах от Кирова. Расположившись на железнодорожном полотне, партизаны заложили
под рельсы четыре мины с натяжными шнурами длиной по 60-80 метров. Установили мины
расчетливо, с целью достигнуть максимального взрывного эффекта: две под паровоз, одну под
предполагаемую середину состава и одну в хвост.
Через час со стороны Кирова показалась разведывательная мотодрезина, ее пропустили
беспрепятственно.
Работать нужно было быстро и сноровисто, соблюдая все меры боевого охранения - немецкие
гарнизоны располагались совсем неподалеку.
Наконец, появился эшелон смешанного состава - и с живой силой, и с техникой, следовавший, как
уже было ранее сказано, на Восточный фронт из Франции. По общей команде все четыре мины
были взорваны практически одновременно, после чего на искореженные вагоны обрушился еще и
интенсивный пулеметный и автоматный огонь. Потом звуки стрельбы перекрыл гром рвущихся в
вагонах боеприпасов.
Когда с эшелоном было покончено, партизаны с обеих сторон пути установили две
электромагнитные мины. На одной из них вскоре подорвалась уже знакомая партизанам
разведывательная мотодрезина.
А утром советская авиация уже успешно бомбила железнодорожные станции Рославль, Киров и
Фаянсовая.
На станцию Судимир, расположенную между Зикеево и Брянском, Медведев направил настоящую
ударную группу - свыше ста партизан из трех отрядов. На этой станции тоже застрял воинский
состав - партизаны разгромили его, забросав гранатами и прострочив пулеметными и
автоматными очередями.
Примечательно, что, пытаясь скрыть от населения успех партизанской операции под Бетлицей,
немцы распространили по округе слух, что, дескать, в этом месте произошло случайное
столкновение двух поездов. Но шила, как известно, в мешке не утаишь. Через несколько дней
жители всех окрестных городков и сел знали правду.
Во всех этих сводных боевых группах находились и партизаны людиновского отряда. Кроме того,
уже вполне самостоятельно, хотя и в рамках общего плана, людиновцы подорвали мост на
большаке Людиново - Жиздра и железнодорожное полотно на участке Куява - Людиново, при этом
был разбит паровоз и вагон, убито три немецких солдата.
Вечером 24 декабря группа медведевцев из семи человек под командованием пришедшего в
отряд из окружения старшего лейтенанта Василия Починикина совершенно спокойно - якобы
везли на базар сено - проникла в Жиздру. Зная от разведки, что почти все немцы отправились в
Зикеево отмечать Рождество, партизаны беспрепятственно проехали на санях через весь город и
ворвались в полицейское управление. Находившихся в помещении полицейских уничтожили.
На шум примчался на великолепном рысаке в сопровождении трех полицейских сам начальник
жиздринской полиции Новосельцев. Их истребили тут же, у входа в здание.
Желая выяснить, дошла ли до Зикеева весть о налете на Жиздру и поднялась ли там уже тревога,
следовательно, ждать ли встречного боя, Починикин из кабинета Новосельцева позвонил его
зикеевскому коллеге. Произошел следующий разговор.
- Зикеево?
- Зикеево.
- Кто у аппарата?
- Дежурный полицейский.
- Указание бургомистра Матусова получили?
- Какое указание?
- Разве вам еще не передали?
- Нет.
- Ну, тогда ждите...
На сем Починикин оборвал разговор.
Рассчитав, что, поскольку в Зикеево все спокойно и, следовательно, он располагает, по меньшей
мере, часом времени, Починикин дотла сжег Жиздринский лесозавод, поставлявший на фронт
пиломатериалы для фортификационных работ.
Затем, с захваченными в управлении документами и большой суммой денег, группа, уничтожив
попутно немецкую грузовую машину, благополучно вернулась в отряд.
Верный своему принципу ничего не откладывать на "потом", Медведев, как ни был он занят в эту
ночь, тут же бегло просмотрел трофейные бумаги. Прочтение одной из них привело его в крайнее
возбуждение...
Дело в том, что при последнем переходе в район Людинова, да и уже здесь, на месте, отряд "Митя"
стал объектом пристального внимания со стороны гитлеровских спецслужб, прежде всего СД.
Видимо, по "почерку" медведевцев немецкие контрразведчики вычислили, что имеют дело с не
совсем обычным партизанским отрядом и устроили за ним настоящую охоту. Партизаны
задержали несколько подозрительных лиц, крутившихся на подступах к лагерю. Они оказались
фашистскими агентами, перед которыми была поставлена задача установить численность отряда,
вооружение, намерения и планы командования и т.п.
На допросах все агенты показали, что их завербовал в Жиздре и некоторых других местах один и
тот же человек, вроде бы, из числа военнопленных - высокий, худой, с длинным искривленным
носом и короткой стрижкой, лет под сорок, носивший на рукаве потрепанной красноармейской
шинели повязку санитара с красным крестом. Человек этот, по фамилии Корзухин - русский, хотя
свободно говорит по-немецки. Не оставалось ни малейшего сомнения - похоже, именно Корзухину,
русскому по происхождению, гитлеровские спецслужбы поручили "взять" командование отряда. К
слову сказать, подготовка этих агентов, хоть и краткосрочная, свидетельствовала о том, что
Корзухин не какой-нибудь там обычный полицейский, а явный разведчик-профессионал.
Документом, которым привлекло внимание Медведева, было прошение на имя немецкого
коменданта Жиздры. В нем, в частности, говорилось:
"Я представляю при этом прошении свою автобиографию и прошу разрешить мне до конца войны
жить и работать в г. Жиздре при местной городской управе.
Я думаю, что репутация моей семьи и моя прошлая деятельность позволят Вам удовлетворить
мою просьбу. Однако, если германское командование, либо гражданские власти моей
освобожденной от большевиков родины будут считать, что я должен работать в ином месте или на
иной работе, я сочту за счастье выполнять любую работу по установлению нового порядка в
России. Я думаю, что оправдаю доверие моего народа, работая в духе понимания великой
исторической миссии германского народа, предначертанной ему Провидением.
Львов".
Некоторые другие бумаги, а также собственные размышления позволили Медведеву придти к
заключению, что автор вышеприведенного прошения "Львов" и "санитар Николай Корзухин" одно и
то же лицо. И лицо это необходимо немедленно, пока немцы не очухались, из города Жиздры
изъять и переместить для начала в штаб отряда.
Искать санитара следовало, скорее всего, в госпитале для советских военнопленных, но как найти
сам госпиталь? Как вообще сразу после налета проникнуть в город, по возможности тихо, без
пальбы, и также тихо из него убраться, уже с Корзухиным?
И тут неожиданно на выручку пришел Золотухин, по счастью находившийся в этот момент рядом с
ним.
- Дмитрий Николаевич, - сказал командир людиновцев, - в нашем отряде есть партизан Алексей
Белов, это бывший председатель Жиздринского райсовета. В Жиздре знает не то, что каждую улицу
- каждый дом. Проведет и выведет так, что никто и не заметит.
- Он не на задании? - с надеждой спросил Медведев.
- Оставлен в расположении, в охранении. Так звать?
- Непременно!
То была настоящая удача. Белов точно, кратчайшими проулками и дворами вывел группу
медведевцев под командованием лейтенанта Абдуллы (впрочем, в отряде все почему-то называли
его Володей) Цароева к госпиталю, который располагался в двухэтажном здании бывшей школы.
Уже в дверях в нос ударил тошнотворный запах крови, пота, гноя, заживо разлагающегося
человеческого мяса. А внутри здания, в палатах и коридорах партизанам открылась страшная
картина. Здесь, вперемежку с умершими, лежали около ста пятидесяти тяжело раненых бойцов и
командиров Красной Армии, все - ампутанты, кто без одной, кто без обеих ног, а то и без рук.
Никакой медицинской помощи им, фактически, не оказывалось. Люди умирали, кто от гангрены,
кто просто от голода, и некому было даже вынести трупы. И ничем, решительно ничем не могли им
помочь несколько партизан. Кроме как оставить им свои индивидуальные медицинские пакеты. И
поклясться, что отомстят оккупантам за смертные муки своих соотечественников и братьев по
оружию.
Человека в потрепанной красноармейской шинели с повязкой на рукаве партизаны обнаружили в
маленькой подсобке возле бывшего буфета - единственном теплом помещении во всем здании.
Никакого сопротивления он оказать не сумел, да и не смог бы. При нем оказалось выданное
местными властями удостоверение на имя Николая Владимировича Корзухина, кое-какие бумаги
и... старая групповая фотография. Среди двух десятков преимущественно бородатых господ в
сюртуках и визитках, Цароев легко опознал одного безбородого с прической ежиком - Александра
Федоровича Керенского, вначале министра юстиции, а затем министра-председателя Временного
правительства. Один из министров на фотографии обладал поразительным сходством с
"санитаром Корзухиным".
В отряде на допросе все выяснилось: агент СД Николай Корзухин был сыном богатейшего
самарского помещика (18 тысяч десятин земель в трех губерниях!), бывшего депутата III-й
Государственной Думы, члена Временного правительства, обер-прокурора Святейшего Синода
Владимира Николаевича Львова (не родственника, а однофамильца первого главы Временного
правительства князя Георгия Евгеньевича Львова). Львов-младший совсем юным воевал
прапорщиком в отряде атамана Дутова, а затем в армии Колчака. По окончании гражданской
войны, после многих приключений, включая трехлетнее пребывание в томской тюрьме, Львов,
сменив незаконным путем фамилию и документы, перебрался в Москву, где у него был
двоюродный брат.
В Москве "Корзухин" вступил в "Общество по изучению Сибири", одновременно сотрудничая с...
японской разведкой, чьим давним агентом являлся. К началу Великой Отечественной войны
Корзухин работал в Торжке, преподавал географию в сельскохозяйственном техникуме. Его
призвали в армию. Уже в августе при первой же возможности он сдался в плен и предложил
гитлеровским спецслужбам свои услуги, которые и были приняты. На допросе Корзухин признался,
что именно он вербовал, готовил и засылал в отряд "Митя" и некоторые другие отряды лазутчиков и
агентов.
26 декабря нарком НКВД СССР направил Сталину, Молотову, Маленкову, Шапошникову и
Василевскому следующее спецсообщение:
Командир партизанского отряда НКВД СССР капитан госбезопасности тов. Медведев сообщает:
"25 декабря 4-мя минами подорван воинский эшелон на железной дороге Рославль - Сухиничи,
шедший в сторону фронта. Разбиты паровоз, 15 вагонов, убито до 300 солдат, много раненых.
Движение остановлено на несколько дней. Созданы пробки на станциях Киров, Фаянсовая в
сторону Рославля.
Того же числа при вторичном налете окончательно ликвидирована немецкая комендатура
полиции, разбита грузовая машина, захвачено пятьсот тысяч рублей, взят живым Львов-Корзухин,
сын князя Львова, перешедший к немцам".
Как видим, в этом сообщении нарком допустил неточность, решив, что Корзухин является
княжеским отпрыском. Как бы то ни было, двойной - немецкий и японский шпион представлял
значительный интерес для советской контрразведки и за ним был выслан из Москвы специальный
самолет. После двух ранений Медведеву было трудно ходить, а ближайшая площадка, пригодная
для приема легкомоторного самолета находилась в нескольких километрах от лагеря. Поэтому
Дмитрий Николаевич поручил Золотухину доставить туда Корзухина. Две ночи подряд Василий
Иванович ходил с группой партизан и арестованным к этой площадке, а точнее, к обычной, не такой
уж и большой поляне, которую еще надо было расчищать от снежных сугробов. Стояла непогода, и
самолет смог совершить посадку на партизанские костры на лыжах лишь на третью ночь, 4 января.
Летчик майор Зонов доставил партизанам медикаменты, батареи к рации и свежие газеты. Места в
биплане было лишь на двух - и то в страшной тесноте - пассажиров, поэтому майор Зонов не смог
принять на борт ни раненых, ни мешки с деньгами, а лишь арестованного со связанными руками
да пачку партизанских писем на "Большую Землю".
Буквально через считанные минуты (летчик даже не глушил мотор) самолет взмыл в черное ночное
небо, чтобы пересечь линию фронта (причем его несколько раз едва не сбили, сначала немецкие
зенитчики, потом наши) и совершить посадку, опять же, с большими приключениями, на советской
территории.
Разведчики медведевского, людиновского и других местных отрядов держали под контролем не
только железные дороги, но и три большака: Людиново - Жиздра - Дятьково и Киров - Фаянсовая.
Поэтому они своевременно заметили, что в эти же дни к Жиздре движутся своим ходом танки и
автомашины, как с живой силой, так и с грузами. В Центр немедленно - это произошло уже после
встречи Нового 1942 года - была отправлена очередная шифровка.
3 января 1942 года нарком НКВД СССР доложил Сталину и Шапошникову:
"Медведев сообщает о необходимости бомбежки центра города Жиздры, где в настоящее время
замечено скопление большого количества немецких автомашин.
Налет нашей авиации на станции Зикеево 25/XII-41 г. по данным тов. Медведева был весьма
удачным".
На следующий день на основании сообщения Медведева было доложено и о прибытии в Жиздру
танков противника.
Разумеется, на Жиздру были совершены налеты наших бомбардировщиков, и их результаты также
"были весьма удачными".
Обращает на себя внимание, что в этих спецсообщениях нарком уже не указывает должность и
звание Медведева: у обоих - и Сталина, и Шапошникова была отменная память, они запомнили и
название отряда, и звание его командира, к тому же, имели возможность убедиться как в
достоверности его информации, так и эффективности его боевой деятельности.
Успехи отряда "Митя", людиновцев, других партизанских отрядов нынешних Брянской, Калужской,
Орловской областей помимо чисто военного, имели еще одно принципиально важное значение:
они убедили командование Красной Армии и высшее руководство страны в том, что всенародное
партизанское движение на оккупированной территории может стать, и действительно стало,
важным фактором в разгроме немецко-фашистских войск.
Это нашло свое выражение в последующем в создании Центрального, республиканских и
областных штабов партизанского движения, в образовании крупных партизанских соединений
Ковпака, Сабурова, Федорова, Наумова и других, в выделении специального авиаполка для связи с
партизанскими отрядами, централизованном обеспечении их вооружением, боеприпасами, в том
числе и специального назначения, и всем прочим, необходимым для ведения вооруженной
борьбы в тылу врага. Партизанским командирам стали присваивать воинские звания, вплоть до
генеральских.
Но все это будет позднее. А пока что произошло неожиданное, можно сказать, непредвиденное:
отряды "Митя", людиновский и несколько брянских вдруг очутились в тылу... наступающей Красной
Армии.
Потому что 9 января 1942 года части 323-й и 330-й стрелковых дивизий, наступавшие по глубоким
тылам немецких войск со стороны Рязани, стремительным ударом выбили гитлеровцев из
Людинова и овладели городом.

Следствие 2

Читателю уже известно, что на каждом допросе Иванов вначале отказывался признать предъявляемое ему конкретное обвинение, или говорил, что такого факта не помнит, а когда эта тактика не проходила, искал смягчающие, а то едва ли не оправдывающие его обстоятельства. Повторяем: осуждать его за это нельзя, Иванов боролся за свою жизнь, и это прекрасно понимали следователи. Впоследствии в обвинительное заключение не были включены эпизоды, в причастности к которым Иванова они не сомневались, но доказать это документами или показаниями свидетелей не смогли. Есть такое правило, и непреложное, каждое сомнение трактуется в пользу обвиняемого. Но и тех доказательств, что они сумели собрать, было достаточно, чтобы 29 января 1957 года предварительное следствие было закончено. В соответствии со статьей 206 уголовно-процессуального Кодекса РСФСР все материалы были предъявлены обвиняемому.
Ознакомившись с двумя томами дела, Дмитрий Иванов заявил о своем нервном заболевании. В связи с чем по указанию прокурора Калужской области, в соответствии со статьями 63 и 171 УПК РСФСР Иванов был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу в Калужскую областную психиатрическую больницу.
Заключение врачей специалистов было категоричным: признаков психического заболевания у Иванова Д.И. не обнаружено. Вменяем, в лечении не нуждается.
11 февраля после всех, положенных по закону, процедур дело было передано председателю Калужского областного суда Елене Ивановне Куц, которая и назначила его к слушанью выездной сессией областного суда в Людинове на 10 часов утра 20 марта 1957 года.
А теперь вернемся на пятнадцать лет назад, в первые недели повторной оккупации города. Чудом спасшийся после расстрела, Иванов лечит раненую руку в городской больнице. Здесь теперь работают три военных врача, в результате стремительного наступления немцев наши не успели полностью эвакуировать госпиталь и поэтому вместе с ранеными остались: Лев Михайлович Соболев, Евгений Романович Евтеенко и Хайловский (его имя и отчество остались неизвестными). Кто-то донес немцам, что Хайловский еврей, вскоре его забрали и, должно быть, расстреляли. Лечащим врачом Иванова был Евтеенко, после войны работавший на "Скорой помощи" в Днепропетровске. Лечение заняло около двух месяцев, что не помешало Иванову уже официально поступить на службу в полицию и в считанные недели сделать головокружительную карьеру - от рядового полицая до старшего следователя и компанифюрера.
Своим возвышением Дмитрий обязан, прежде всего, новому немецкому коменданту - майору фон Бенкендорфу. Этот среднего роста, коренастый темноволосый офицер лет пятидесяти с небольшим, происходил из прибалтийских немцев и превосходно говорил по-русски. Ходили слухи, что комендант из потомков знаменитого графа Бенкендорфа, шефа жандармов из пресловутого III отделения собственного его императорского величества Николая Первого канцелярии. Его и звали как графа - Александром. Майор Бенкендорф не только изъяснялся со своими подчиненными без переводчика, но даже любил, чтобы в неофициальной обстановке к нему обращались на русский манер по имени-отчеству: "Александр Александрович". Свободно владела русским языком и его жена Магда.
Бенкендорф фактически был хозяином города, он лично курировал и деятельность русской полиции, и работу локомобильного завода, где у него даже был свой кабинет.
Дмитрий Иванов сразу стал любимцем Бенкендорфа и его доверенным лицом. Старший следователь не только ловил на лету указания шефа, но умел угодить ему и по бытовой части: из командировок в населенные пункты района он привозил "Александру Александровичу" лукошки свежих яичек, паровую телятинку, душистый - не то, что немецкий эрзац - мед, другие натуральные деревенские продукты, а также раздобывал, словно из-под земли, настоящую "Московскую водку", которую майор явно предпочитал отечественному шнапсу, хотя пьяницей и не был.
Очень скоро с благословения Бенкендорфа Иванов с матерью, сестрой Валентиной и братом Иваном (они были моложе его на несколько лет), перебрался с улицы Плеханова на новую, куда лучше квартиру по улице Фокина, ближе к работе.
Постепенно вырисовывались и факты собственно "следственной" работы Дмитрия Иванова.
Как уже отмечалось, он поначалу отрицал, что возглавлял секретную службу полиции, но потом вынужден был признать, что имел тайную агентуру, что именно тайный агент Василий Иванович Глухов, заместитель управляющего локомобильным заводом, выдал ему появившегося в городе из Дятькова Николая Митрофановича Иванова, и по его приказу тот вместе с женой Натальей был арестован. Дмитрий Иванов отрицал, что избивал этого пожилого человека, направленного в Людиново на подпольную работу, били, мол, другие. Подтвердил, что Николай Митрофанович выдержал все пытки, ничего не выдал, только кричал истязателям "Смерть немецким оккупантам!".
Отрицал Иванов и свою причастность к гибели местного жителя Константина Дмитриевича Шагова, также арестованного по подозрению в причастности к подполью. Но бывший полицай Иван Апокин на допросе показал: "Я лично вместе с Василием Поповым арестовал Шагова по приказанию Иванова. Через два дня его расстреляли.
Кузьма Федорович Титкин, отец бывшего полицейского Ивана Титкина, участвовавшего в опознании Иванова, показал:
"В начале 1942 года Иванов расстрелял жителя Людинова с улицы Урицкого Самошкина Владимира Мамоновича. Я шел в Людиновское лесничество. За переездом, около моста через реку Ломпадь, мне навстречу попались Иванов и еще несколько полицейских. Они вели на окраину, к детдому, Самошкина, которого я знал с детства, мы жили в одной деревне Савино. Они привели его к разрушенному детдому, завернули за угол, и тут я сразу услышал выстрелы. Я испугался и бегом побежал в лесничество.
Иванов был в штатском, но с пистолетом на поясе. Самошкин в одной рубашке и босиком. За что его расстреляли, не знаю. А вскоре умерла от голода младшая дочь Самошкина".
После освобождения Людинова там нашли много трупов, едва прикрытых землей.
В конце концов, Иванов признал, что имел отношение к подготовке засылки к партизанам тайного агента, некоей Натальи Громовой из деревни Березовки, не признать этого он никак не мог. Бывшая машинистка полиции Анастасия Петровна Рыбкина показала:
"Он готовил агентов. Одного я знаю - учительница Наталья Громова (в некоторых документах ее называют Елизаветой). Она несколько раз приходила к Иванову. Однажды я нашла ее донесение на столе, что староста деревни Вербежичи Горбачев помогает партизанам".
Командир Людиновского партизанского отряда Василий Золотухин рассказал, что он своевременно получил донесение из города от Викторина Зарецкого, чья дочь Нина работала переводчицей и в управе, и в полиции, в котором говорилось: "Из достоверных источников стало известно, что для засылки в партизанский отряд готовится некто Громова, лет 30, темно-русая, среднего роста, одета по-городскому, по характеру вспыльчива, питает страшную ненависть к коммунистам и активистам. С каким заданием пойдет, неизвестно, умалчивает. По логике она должна вернуться вскорости. "Ясный".
Отряд стоял тогда в сорока километрах от Людинова на территории Дятъковского района. Получив сообщение Зарецкого, Золотухин предпринял необходимые меры, и Громова была задержана с немецким пропуском возле деревни Ивот. По приговору партизанского суда она, как немецкий агент, была расстреляна. Позднее Иванов показал, что у Громовой было задание проникнуть в отряд, узнать его численность, вооружение и т.д. Он лично отвез ее в санях за деревню Куява - дальше она должна была идти к отряду пешком. "Ясный" своевременно предупредил партизан о засылке в отряд еще несколько агентов Иванова, дал их приметы.
Иванов неоднократно заявлял, что никогда не избивал арестованных, потом нехотя признал, что только иногда бил их по лицу ладонью, если на допросах присутствовали немцы.
Те людиновцы, что были расстреляны, ни подтвердить, ни опровергнуть этого не смогут. Но немногие, пережившие ад в шести камерах местной полиции, рассказали о том, что испытали, и на следствии по делу Иванова, и на судебном процессе над ним. Дали свои показания и несколько бывших людиновских полицаев. Их доставляли в кабинет следователя и, позднее, в зал суда, прямо из дальних лагерей. Кое-кто, правда, к этому времени уже отбыл свой срок наказания.
Авторы уже предупреждали читателей, что в этой книге не будет никакого вымысла, никакой литераторской фантазии. В этом просто нет надобности. Мы располагаем навечно зафиксированными в протоколах подлинными рассказами и жертв, и их палачей.
Вот что показал уже упоминавшийся нами полицай Иван Апокин: "Также я арестовал учительницу Воронкову Марию Петровну. Я сам водил ее на допрос из КПЗ к Иванову, по возвращении видел у нее на лице ссадины и кровоподтеки.
Примерно в апреле 1942 года я видел, как Иванов и начальник полиции Сергей Посылкин били резиновой палкой подростка лет 13-14, били зверски. Фамилии его я не помню, он был неродным сыном Екатерины Стефановны Вострухиной...
Летом 1942 года меня подсаживали к партизанке в камере предварительного заключения, она ничего не сказала. Я доложил Иванову, он ее вызвал и избил. На другой день ее при мне расстрелял Сахаров Сергей. Ей было лет девятнадцать, из деревни то ли Будочка, то ли Бобровка".
О том, что Иванов не просто бил, а пытал неизвестную девушку партизанку, говорил и бывший следователь полиции Иван Сердюков.
Полицейский Сергей Сухоруков показал: "Я лично видел, как Иванов избивал арестованных в полиции и в КПЗ".
Бывший писарь полиции Василий Машуров, знавший Иванова еще по школе, где работал инструктором по труду, показал: "Иванов избивал резиновым шлангом пленного лейтенанта, ломал ему пальцы. Потом по его приказу лейтенанта били полицейские.
Летом 1942 года он при мне избивал девушку до бессознательного состояния, она валялась во дворе, потом ее увезли".
Клавдия Васильевна Смирнова была арестована весной 1942 года по подозрению, что ее муж - в партизанах, а она вообще не имела о нем никаких вестей. Она показала: "Иванов приказал полицейским избить меня. С меня сняли штаны, положили на стол, били, чем попало, пороли, а Иванов кричал: "Бейте сильнее!". Вечером на допросе опять уложили лицом вниз, избили ремнями и резиновой трубкой. В камере велели стоять, не давали сесть. На допросах били также учительницу Воронкову".
Семнадцатилетняя девушка Галя (подлинное имя и фамилия имеются в деле):
"На допросе Иванов велел мне раздеться, снять рейтузы и повернуться. Полицейский Стулов (он к этому времени был переведен из Бытоши в Людиново) десять раз ударил меня по ягодицам резиновой плеткой.
На следующий день вечером Иванов пьяный пришел в тюрьму, вызвал из камеры, завел в служебную комнату и изнасиловал".
Екатерина Хрычикова, жена лейтенанта Красной Армии, впоследствии партизана, мать двоих детей:
"Меня арестовали вместе с детьми. На первом же допросе Иванов ударил меня в лицо, потом ударил ребенка так, что тот по лестнице скатился со второго этажа на первый. Потом велел ребенка отдать моей сестре, а меня отправить в КПЗ.
Иванов вызывал меня на допросы еще два раза, раздевал и бил плеткой. Вся кожа на спине у меня полопалась. Потом, якобы за связь с партизанами, меня по приказанию Иванова избивал Яков Машуров".
Одна из свидетельниц показала, что при аресте ее, к тому же и ограбили. Полицейские забрали отрезы ткани, костюмы мужа, кусок хромовой кожи на сапоги, две пары часов. Впоследствии она сама видела одни из этих часов на руке Иванова, другие часы опознали родственники на руке его сестры, когда случайно оказались рядом с нею в церкви. О том, что полицаи при обысках и арестах воруют, знало все Людиново.
Отчаянно отбиваясь от предъявляемых ему все новых обвинений, Иванов утверждал, что такого-то из арестованных он отпустил, кого-то потом даже устроил на работу и т.п. Скорее всего, это было правдой, но - ни в коей мере его не оправдывало. В полиции ни одного оккупированного города всех задержанных не уничтожали. Кого-то по разным причинам и освобождали. В частности, либо для того, чтобы, установив слежку, выявить связи подозреваемого, либо, по той, увы - бывало и такое, причине, что его, сломив сопротивление пытками и угрозами, скажем, репрессировать семью, завербовывали, делали секретным осведомителем. В таком небольшом городе, как Людиново, где все, или родственники, или знакомые могли сыграть свою роль и личные отношения, и взятки, а то и просто желание похвастаться своей властью, дескать, "хочу казню, хочу милую". Камеры тюрьмы все равно не пустовали, на освободившееся место на другой день уже приводили нового несчастного.
Примечательно, что, в отличие от многих других оккупированных городов - тут сказалась политика, проводимая лично комендантом Бенкендорфом - в Людинове сами немцы даже в ГФП почти не допрашивали захваченных партизан и подпольщиков, а передоверяли это грязное дело русской полиции. И вовсе не по какой-то доброте или нежелания запачкать руки. Ими руководил чистый прагматизм, иначе говоря, трезвый, сухой расчет.
Большинство людиновских полицаев были из местных, они, естественно, хорошо знали своих земляков, в частности, догадывались, кто из них может содействовать партизанам, или быть подпольщиком, кто, наоборот, готов к сотрудничеству с оккупантами по душевной склонности, из-за корысти или страха. Они были прекрасно осведомлены, кто кем работал до войны, состоял в партии или комсомоле, знали многие семьи тех, кто служил в Красной Армии или ушел в партизаны. Одним словом, они знали в городе все, а чего не знали, то могли предположить со значительной степенью достоверности. Тот же Иванов на допросах показал - ему было прекрасно известно, что командует партизанским отрядом Василий Золотухин, а ударной группой Иван Ящерицын, знал он и другие фамилии.
Арестованные тоже понимали, что допрашивающие их полицаи доподлинно знают многое, и играть в молчанку им было потому гораздо труднее - ничего, мол, не ведаю - чем если бы их допрашивали немцы.
А Бенкендорф... Добрейший Александр Александрович любил позволить себе время от времени дать Иванову или очередному начальнику полиции распоряжение освободить такого-то арестованного, разумеется, перед этим строго-настрого предупредив, чтобы тот помалкивал обо всем пережитом или виденном в полиции.
Этим он убивал сразу двух зайцев: показывал тому же Иванову, кто в городе подлинный хозяин, дескать, не зарывайся, и, во-вторых, демонстрировал счастливчику едва ли не отеческое добродушие.
Майор фон Бенкендорф лучше других немецких офицеров знал Россию и полагал, что не следует полагаться в отношении к русским на одну жестокость, лучше придерживаться политики "кнута и пряника". Это замечали многие, сталкивавшиеся с ним. Правда, к кнуту он прибегал куда чаще, чем к прянику... И ни один настоящий партизан или подпольщик из его прикрытых бархатными перчатками когтей живым не вырвался.
Разобралось следствие и с тем "подвигом", за который Иванов получил свою первую медаль.
Произошло это примерно в августе 1942 года. Сам Иванов на одном из допросов утверждал, что его наградили за то, что он, якобы, лично убил двух партизан, в то время как на самом деле их застрелил полицейский Василий Попов. Названный Попов ничего по этому поводу сообщить следствию не мог, поскольку еще в 1947 году был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян. В деле его, в котором хватало всякого, об этом эпизоде не было ни слова. Между тем, многие уцелевшие полицаи утверждали - в полиции все знали, что убил этих партизан именно Иванов, а его напарником при этом был вовсе не Василий Попов, а Валентин Цыганков, осужденный в 1946 году к десяти годам заключения.
Цыганкова нашли, и вот что он показал следствию.
Летом 1942 года староста поселка "Красный воин" Илья Антохин, по уличной кличке "Шумов" донес, что в этот поселок часто наведываются партизаны за продуктами. Он, "Шумов", сумел войти к ним в доверие, в такой-то день они снова придут к нему, вернее в дом его дальней родственницы Марфы Кретовой за обещанным провиантом.
В засаду направились вдвоем - Иванов и он, Цыганков, вооруженный ручным пулеметом Дегтярева.
В поселок приехали днем. Улицы были пусты, все жители ушли в поле жать рожь. Иванов и Цыганков спрятались в большом чулане. Антохин остался снаружи и дал им условленный сигнал, как только заметил направляющихся к дому двух партизан. Едва те вошли в комнату, как Иванов выскочил из чулана с пистолетами в руках и мгновенно наповал застрелил обоих партизан, у которых, как выяснилось, и оружия-то никакого с собой не было.
Когда Цыганков вошел в комнату, то свой пулемет так и оставил в чулане. Стрелять из него в доме все равно было бы немыслимо. Иванов, по словам Цыганкова, снял потом с партизан одежду, прострелянную и всю в крови, и отвез Бенкендорфу в качестве вещественного доказательства. Фамилии убитых - Петр Новиков и Сергей Сорокин.
Допросили и отсидевшего свои десять лет Илью Антохина. Тот показал, что когда он вошел в дом, то увидел Иванова с двумя пистолетами в руках, при этом Иванов кричал, что только что убил двух партизан, и велел Антохину убрать трупы. Цыганков, показал Антохин, находился в другой комнате, т.е. в чулане.
Цыганков рассказал еще об одном эпизоде, о котором Иванов предпочитал до того умалчивать. Летом того же 1942 года в деревне Хотня Дятьковского района партизаны убили трех полицейских. В деревню направили карательную экспедицию. Многих местных жителей полицейские и немцы убили, а все дома сожгли. Подобных экспедиций было несколько, и во всех них Дмитрий Иванов принимал участие, хотя по своему положению вовсе не обязан был этого делать.
К слову сказать, старший следователь, т.е., в принципе кабинетный работник, также не обязан был лично ехать в поселок "Красный воин" и участвовать в засаде. С этим вполне могли справиться несколько рядовых полицейских. А вот поехал же, однако... И застрелил двух партизан, которых ничего не стоило пленить. Объяснение тут одно: Иванов хотел выслужиться перед немецким начальством, показать себя героем.
С этой же целью Иванов напросился на разминирование дорог. Его проводили немецкие минеры, а русские полицейские им помогали. Иванов приказал гнать по заминированной дороге бывших своих соотечественников. Это особо отметил в своей лестной характеристике и майор фон Бенкендорф, однако, сам Иванов на следствии заявил, что на разминирование его послали ... в наказание за недостаточное усердие. Но такового-то как раз в работе старшего следователя было предостаточно, что и было по достоинству оценено оккупантами.
В марте 1943 года Дмитрий Иванов был удостоен поощрения, о котором авторам до сих пор и слышать не приходилось. А именно - он был направлен... нет, не на разминирование, а на экскурсию в Германию! На полтора месяца (!).
Иванов побывал в Берлине, Лейпциге, Штутгарте, Мюнхене, Нюрнберге и Вене. Его возили на заводы, в школы, сельские хозяйства, стадионы и в лагеря для военнопленных.
По возвращении в Людиново по заданию и с помощью офицеров штаба дивизии Иванов написал пропагандистскую брошюру о своих впечатлениях от поездки в Германию. Ее бесплатно раздавали всем желающим. Кроме того, он выступил несколько раз с лекциями перед полицейскими, бургомистрами и старостами, созванными со всей округи.
Не очень-то все это походило на наказание... походило на другое: у немцев, и лично у Бенкендорфа, явно были большие, далеко идущие виды на этого сообразительного, энергичного, старательного и еще такого молодого русского. Его с очевидностью готовили для какой-то большой работы в будущем на оккупированной русской земле...

Хроника подвига

Людиново снова стало советским... Увы, всего лишь на девять дней. Об этом, правда, никто 9 января (а по некоторым непроверенным данным, 7 января) 1942 года, когда вместе с частями Красной Армии в город вошли партизаны - несколько отрядов, не только Людиновский - знать, конечно, не мог. Люди радовались, поздравляли друг друга, срывали со зданий доски оккупационных учреждений и таблички с немецкими названиями улиц. Вернулся в свой, показавшийся родным, словно отчий дом, райздравотдел, лихой командир подрывников Афанасий Посылкин.
Хотя, вроде бы, никто не помышлял о возможности вторичной оккупации города, партизанский отряд решено было не распускать, предполагалось, что, когда прояснится военная ситуация, он уйдет на юг или юго-запад и продолжит борьбу с гитлеровцами на еще не освобожденной территории.
По этим соображениям Василий Золотухин разместил штаб отряда не в бывшем райотделе НКВД, а чуть в стороне от центра города, на сравнительно тихой улице Крупской.
Отряд "Митя" пробыл в Людинове всего три дня, а затем Дмитрий Медведев получил приказ из наркомата вернуться в Москву через Тулу, которую немцы, охватившие город русских оружейников с трех сторон, взять так и не сумели. Перед отъездом Дмитрий Николаевич провел совещание, а точнее - обстоятельный инструктаж командного состава Дятьковского, Бытошьского, двух Орджоникидзеградских, трех военных и Людиновского партизанских отрядов.
Из той же предусмотрительности, Золотухин встретился со своими городскими разведчиками поодиночке, по-прежнему соблюдая при этом все требования конспирации.
В эти считанные дни пребывания в Людинове, Золотухину пришлось интенсивно заниматься и чисто контрразведывательными делами. Читателю уже известно, что партизанам удалось захватить в городе около пятнадцати русских полицейских - остальные бежали. Причем, некоторые были так напуганы зримой перспективой понести суровое возмездие за предательство, что скрылись в неизвестном направлении навсегда. Так, первый начальник людиновской полиции Александр Двоенко больше в городе никогда не появлялся, и дальнейшая его судьба не выяснена по сей день.
Но заниматься приходилось не только полицаями - с ними все было ясно. При захвате немецкой комендатуры была обнаружена часть донесений законспирированных агентов фашистских спецслужб. В том числе, например, донесение лесника Монинской дачи Никифорова, в котором содержались данные о численности, вооружении и месторасположении одной из партизанских групп. Этих выявленных агентов требовалось обезвредить.
Потом армейская радиоконтрразведка выявила работу в городе двух коротковолновых передатчиков и сумела запеленговать их. Радистами оказались два местных жителя, в период оккупации явным сотрудничеством с немцами себя не проявившими. Один из них - Мельников, проживавший на Запрудной улице - в первую мировую войну находился в плену в Германии и был там завербован разведкой, а спустя много лет был активизирован. Вторым оказался некто Щербаков, работавший на немецкую разведку вместе со своей дочерью.
Когда пятнадцатого января стало ясно, что город придется снова оставить, Золотухин вторично переговорил с разведчиками - никто из них и не заикнулся об эвакуации, все подтвердили готовность и впредь продолжать свою опасную работу в оккупированном городе. Правда, однако, причем горькая правда, никто из них не мог предвидеть, что вторая оккупация продлится куда дольше первой: год, семь месяцев и двадцать три дня, и что лишь немногим суждено дожить до дня подлинного освобождения - 9 сентября 1943 года.
Накануне ухода из города, дежурный по штабу Павел Ерохин доложил Золотухину:
- Тут к вам какой-то малец рвется, товарищ командир, уж очень настырный.
- Давай его сюда, - махнул рукой Золотухин.
Дежурный впустил в комнату прямо таки настоящего оборванца - одетого в лохмотья грязного подростка с дерзкими глазами, сверкающими на чумазом лице.
Вглядевшись, Золотухин припомнил, что не раз видел этого парнишку в дежурной части райотдела милиции, когда проходил мимо в свой кабинет. Так оно и оказалось. Семен Щербаков - так звали пацана - был хорошо известен до войны местной милиции как неисправимый беспризорник, не чуравшийся и мелкого воровства. Его регулярно пристраивали в детдома, но он сбегал оттуда, пускался в дальние странствия, едва не до самого Владивостока, но неизменно возвращался в родное Людиново, вызывая головную боль у начальницы детской комнаты милиции.
- Чего тебе? - хмуро спросил Золотухин.
- Возьмите меня в отряд, - попросил мальчишка, и впрямь оказавшийся Семеном Щербаковым.
Золотухин по предыдущему опыту знал, что гонять таких ребят бесполезно, они способны приставать, как банный лист.
- А чем ты собираешься с немцами воевать? - осведомился он, вроде бы размышляя вслух. - Каким оружием?
- Так оружия я вам сколько угодно соберу, - ответил Семен, - и винтовок, и автоматов, в лесу всего хватает, а то и у немцев сопру.
- Вот когда соберешь, тогда и приходи, - спокойно предложил Золотухин.
- А снаряды, мины, гранаты сгодятся? - с явным оживлением осведомился оборвыш.
- Сгодятся, - согласился Золотухин и распрощался с пареньком, полагая, что навсегда.
Меж тем, семнадцатого января 1942 года части Красной Армии под натиском превосходящих сил противника вынуждены были снова оставить Людиново и перейти на этом участке к обороне. Правда, не на прежние позиции - так, важный во многих отношениях город и транспортный узел Киров в двадцати четырех километрах к северу от Людинова вторично сдан не был.
Фронт здесь надолго, более чем на полтора года прочно стабилизировался. Причем, первая линия обороны гитлеровцев проходила от Людинова в восемнадцати километрах, а вторая - местами всего в семи. Город в прямом смысле слова стал прифронтовым, что определило и особую суровость в нем оккупационного режима.
Людиновский партизанский отряд, значительно разросшийся, отошел вглубь лесов, штаб его расположился близ деревни Волыни, а подразделения в деревнях Курганье, Еловка, Крынки, Косичино, Куява на правом берегу Болвы.
Немцы, разумеется, вовсе не собирались мириться с тем, что непосредственно в прифронтовой полосе, едва ли не на окраине Людинова, в каких-нибудь 12-15 километрах от штаба их 339-й дивизии скрывается партизанский отряд, с тем, что жители окрестных деревень помогают им всем, чем могут, вплоть до того, что выпекают им хлеб. Дело, разумеется, было вовсе не в одном лишь ущемленном самолюбии немецких генералов. Такое положение - нахождение партизан в непосредственной близости линии обороны - с военной точки зрения действительно нетерпимо. Фронтовое командование справедливо требовало от тылового ликвидировать вооруженные отряды русских у себя за спиной.
Однако, без содействия местных проводников, не могло быть и речи, чтобы сунуться в здешние глухие леса. Оккупантам требовалась помощь следопытов, и они поручили своим пособникам найти нужных людей. Вот так и получилось, что волостной старшина Гуков вызвал к себе старосту Зайцева и сообщил ему, что на завтра карательный отряд из немцев и полицейских прочешет окрестные леса в районе, где по предположениям находится партизанская база. Ему, Зайцеву, по рекомендации бургомистра господина Иванова, как человеку, хорошо знающему округу на много верст, назначено быть проводником карателей.
Тут-то Гуков и совершил ошибку: не подозревая о связи думловского старосты с партизанами, он разрешил ему вернуться домой, наказав, чтобы с утра пораньше был в полной готовности и встречал отряд на околице деревни. На обратном пути Герасим Семенович имел время навестить двух своих соседей, также верных помощников партизан: старосту поселка Петровский деда Шаклова (именно в этом поселке стоял перед переходом в Людиново последние дни отряд Медведева) и лесника Жудина. Те же поспешили передать эту важную информацию-предупреждение в отряд. Вернувшись в Думлово, Герасим Семенович для страховки отправил в штаб еще и своего связного Ивана Потапова.
Ранним утром в Думлово прибыл целый обоз - около двадцати саней, на них не менее роты карателей, вооруженных не только винтовками и автоматами, но и пулеметами. Вполне достаточно, чтобы теоретически в случае внезапного нападения разгромить не такой уж многочисленный Людиновский отряд.
Но вот этого-то - застать партизан врасплох - не произошло. Проводник Зайцев точно вывел немцев на уже оставленную ими стоянку, каратели обнаружили здесь лишь пустые землянки и следы костров. А на обратном пути они сами напоролись на засаду. Первые подводы подорвались на заложенных партизанами минах, последующие подверглись недолгому, но интенсивному обстрелу.
Через неделю немцы устроили вторую карательную экспедицию, на сей раз силами уже до батальона. И снова Зайцев вывел их к месту другой уже партизанской стоянки, но точно так же оставленной. И, как в прошлый раз, каратели попали на обратном пути в засаду, понеся довольно значительные потери.
Дальнейший риск со стороны думлевского старосты был уже необоснован. Зайцев успел уйти в отряд раньше, чем гитлеровцы вычислили его роль в провале двух подряд карательных экспедиций. К сожалению, Герасим Семенович не сумел увести с собой семью. Летом на окраине деревни немцы расстреляли жену Зайцева Евфимию Васильевну. Четырнадцатилетнюю дочь Лизу спас, отправив к дальним родственникам в деревню Кургановку, новый думловский староста Иван Калиничев, тоже связанный с партизанами.
Герасим Иванович Зайцев погиб в тяжелых боях с гитлеровцами, которые отряд вел в середине мая уже 1943 года, как и многие другие партизаны. К этому времени он был награжден орденом Красного Знамени, особенно ценимым в войсках и народе вообще. С орденом на груди его и похоронили...
Меж тем, людиновское подполье продолжало свою боевую и разведывательную деятельность.
Уже описанный ранее взрыв моста стал первой в цепи эффективных диверсий, осуществленных группой Шумавцова.
Когда немцы вторично вошли в город, в числе прочих трофеев они захватили на железнодорожной станции два паровоза: один среднего тоннажа серии "ЭР" и малого тоннажа серии "ОВ" - знаменитый по фильмам о гражданской войне локомотив, издавна прозванный в народе "овечкой". Давным-давно снятый за маломощь с магистралей, он еще долго и исправно служил в качестве маневрового.
Паровоз "ЭР" немцы стали использовать для подвоза дров, и вообще древесины на завод - читатель уже знает, что фактически единственным производством тут было изготовление гробов и крестов. "Овечка" же бегала по внутризаводским путям, развозя разные грузы.
Первый локомотив без особых затруднений уничтожили подрывники Григория Сазонкина и Ивана Стефашина. Но до второго локомотива, не выходившего за стены завода, партизаны, естественно, добраться не могли. Его уничтожение было поручено городским разведчикам.
Мы знаем, как осуществлялась эта диверсия, вернее - диверсии, потому что их было две, но не можем с уверенностью утверждать, кто именно их осуществил. Ясно, однако, что это могло быть делом рук только тех ребят группы Шумавцова, кто имел доступ на завод. Таких тогда было пятеро: сам Алексей, Анатолий Апатьев, Александр Лясоцкий, Николай Евтеев и Михаил Цурилин.
Быть может, уточнять и нет смысла: тут работала команда, в которой каждый делал свое дело, и конечный результат был итогом общих усилий.
Поначалу ребята на одном из участков внутризаводских путей - где был довольно крутой поворот - просто вытащили из нескольких шпал костыли и развели в стороны рельсы. Однако, локомотив хоть и сошел с рельсов, но не свалился, и его быстро поставили на место, а путь отремонтировали. Тогда было решено злосчастную "овечку" взорвать. Опять же, мы не знаем с достоверностью, кто именно - сами ребята или подрывники Сазонкина превратили с этой целью стандартную толовую шашку в кусок каменного угля, обмазав ее клеем и вываляв в угольной крошке. Теперь оставалось только подбросить замаскированную мину в тендер паровоза и дождаться, когда она оттуда попадет в топку. Заряд тола был взят небольшой - достаточный лишь для того, чтобы разворотить котел, но не причинить вреда кочегару и машинисту.
Читателю уже известно, что заводская электростанция была частично выведена из строя еще летом, при первой бомбардировке города немецкими самолетами. При отступлении ее, вернее, то, что от нее оставалось, взорвали минеры-красноармейцы. Немцы начали работы по ее восстановлению, а пока что приспособили для выработки электроэнергии захваченный ими локомобиль. Командование отряда поручило Шумавцову вывести и его из строя.
На этот раз мина была замаскирована в выдолбленном самими подпольщиками березовом полене, а затем подложена в поленницу дров возле работающего локомобиля, когда истопник на минуту отлучился. Взрыв полностью разрушил паросиловую установку.
В штаб отряда за подписью "Орла" ушло следующее донесение:
"Выведен из строя последний паровоз на заводе. Заодно подорван и установленный для электростанции локомобиль..." И все-таки, главным в деятельности людиновских подпольщиков были не диверсии (хотя они и продолжались, о некоторых еще будет рассказано), а разведка. Ею занимались все без исключения. За очень короткое, в сущности, время совсем молодые ребята и девушки, не прошедшие, кроме Шумавцова, никакой разведывательной и контрразведывательной подготовки, научились скрытно для окружающих вести наблюдение за передвижением воинских частей, выявлять вновь прибывшие, или, наоборот, убывающие из города, устанавливать их номера, следить за сооружением огневых точек, расположением зенитных батарей, новых складов боеприпасов, горючего и снаряжения. Даже девушки научились различать калибры орудий, минометов и типы танков, которые раньше все казались им "очень большими".
Сам Шумавцов научился сопоставлять наблюдения разных разведчиков, сопоставлять их, тем самым перепроверять, отбирать важное от случайного, не имеющего значения для командования. А о том, какое значение подчас придавалось этой информации "наверху", видно из следующего документа, обнаруженного в архиве Генерального штаба РККА.
Это - спецсообщение Наркома внутренних дел СССР высшему политическому и военному руководству страны.
"17 марта 1942 года. Сов. секретно
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ
тов. Сталину
ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ КРАСНОЙ АРМИИ
тов. Шапошникову
...16 марта 1942 года по радио командир партизанского отряда, действующего в Людиновском районе Орловской области, тов. Золотухин сообщает: "Карта 1-100000, координаты 7094, Людиново, на улице от центра на Киров - танки, бронемашины. Южнее территории завода отдельный большой красный дом с вышкой - склады боеприпасов, северо-восточнее завода - склады снаряжения и боеприпасов.
Юго-западнее от центра города на Сукремль в корпусе ФЗУ с трубой - конюшни. Бомбите".
Подписал спецсообщение Нарком НКВД СССР.
Когда много лет спустя, бывшего командира отряда впервые ознакомили с этим документом, он, естественно был поражен, пожалел только, что никогда так и не узнали об этом Алексей Шумавцов и его товарищи. На обороте копии спецсообщения В.И. Золотухин написал следующее пояснение, сегодня для нас крайне важное:
"Это - копия радиограммы, составленной на основании донесения руководителя подпольной группы разведчиков Алексея Шумавцова, действовавшей в оккупированном Людинове. Март 1942 года характеризовался началом длительной обороны противника в районе Людиново - Жиздра - Киров, маневренностью его сил. Такое положение вызывало крайнюю необходимость ударов по противнику с воздуха".
И советская авиация неоднократно бомбила военные объекты, расположенные в самом Людинове и его окрестностях, бомбила выборочно, нанося удары с той точностью, какую только позволяли применяемые в то время бомбардировочные прицелы и профессиональное мастерство штурманов.
Немецкие, штабные офицеры не могли не понимать, что воздушные налеты советской авиации производятся не наобум, что кто-то в городе наводит самолеты на цели, что в Людинове есть советские разведчики, располагающие быстрой и надежной связью с командованием Красной Армии. Но почти до конца 1942 года немецкие спецслужбы и русская полиция так и не смогли напасть на след подполья.
Не следует думать, что визуальная разведка - иначе говоря, путем обычного наблюдения - дело несложное: ходи, мол, гляди внимательно вокруг себя и запоминай. На самом деле, такой наблюдатель сам может легко оказаться объектом наблюдения вражеского контрразведчика или просто бдительного часового, а то и просто проходящего мимо солдата. Если разведчик будет слишком долго толкаться возле, скажем, сооруженного дзота, или слишком пристально разглядывать танковую колонну, машинально шевеля губами при подсчете боевых машин, он может вызвать подозрение и быть задержан. И можно только восхищаться тем фактом, что эти ребята и девушки, занимаясь разведкой на протяжении года с лишним, ни разу не вызвали подозрения ни у немцев, ни у полицаев, и не были схвачены на месте. А в тех случаях, когда их останавливали для проверки - тех же сестер Хотеевых часто опрашивали полицаи в разных деревнях - то они столь убедительно объясняли свое нахождение в лесу (собирали ягоды), или на дороге (шли менять вещи на продукты), что их тут же отпускали.
Об объеме собираемой информации, ценности не только для высшего, но и для армейского командования, т. е. непосредственно для данного участка фронта, говорит и докладная записка командира Людиновского партизанского отряда В. Золотухина и комиссара А. Суровцева за один только месяц - тот же март 1942 года.
"Разведкой отряда установлены следующие данные о противнике:
а) По г. Людиново противник располагает численным составом до батальона пехоты и, кроме того, 300 человек различной специальности интендантской службы. 29 и 30 марта через Брянск - Жиздра - Букань в Людиново прибыло подкрепление до 2-х рот пехоты на грузовых автомашинах - национальность главным образом чехи.
б) В городе организованы склады боеприпасов и вооружения - установлено 4 склада, 1 в здании техникума по улице Энгельса, 2 в здании рабочего клуба на ул. III-го Интернационала и в заводе в здании химлаборатории и пристройке ко 2-му цеху.
в) Грузовых автомашин в городе имеется 90, расположены по ул. Фокинской 39 машин, ул. III-го Интернационала 25 машин, ул. Красноармейской 5 машин, ул. Пролетарской 15 машин и ул. Комсомольской 5 машин.
г) Горючее в бочках по ул. Энгельса от 4-х этажного дома до дороги, ведущей в Сукремль.
д) Огневые средства установлены на окраинах города по дорогам, ведущим на Киров, Букань, Войлово, Сукремль.
1. Автоматическая пушка и 3 противотанковых орудия в конце ул. III-го Интернационала по дороге на Киров.
2. ул. Маяковского - 1 орудие ПТО на Сукремль.
3. В каменных гнездах в указанных выше направлениях устроены укрепленные пулеметные гнезда.
1. Противником заняты дер. Войлово - 40-45 гитлеровцев, 1 орудие ПТО и 1 станковый пулемет.
2. Дер. Слободка - 50-70 гитлеровцев при 2-х пулеметах.
3. Дер. Тихоновка 50-60 гитлеровцев, есть пулеметы..."
Легко заметить, что некоторые из этих данных, например, расположение бочек с горючим, имели значение лишь на считанные дни: сегодня есть бочки, завтра их повезли к линии фронта. Иное дело - расположение долговременных оборонительных сооружений и огневых точек. Такая информация имела непреходящее значение до последнего дня оккупации. Знание точного местонахождения тех же орудий противотанковой обороны или пулеметных гнезд, помогло через полтора года командирам подразделений Красной Армии, наступая на город, избежать лишних людских потерь. Так, уже мертвые к тому времени Алеша Шумавцов и его товарищи спасали жизни сотен бойцов и командиров.
Поток информации, поступавшей в отряд из Людинова и других населенных пунктов района, так возрос, что у Золотухина возникла нужда в новых связных.
Однажды в марте партизанская разведка, вернувшаяся с очередного задания близ Сукремля, доложила ему, что в пути ей повстречался подросток по имени Семен Щербаков, который попросил их сообщить командиру, что он, то есть Семен, как они и договаривались, собрал много оружия и боеприпасов. Дескать, пусть командир присылает за ним людей. Ему, Щербакову, одному всего не унести.
Не унесли всего и трое взрослых партизан, которых Золотухин послал в названное место. Оказывается, Семен собрал в местах боев и перетащил к себе десятки русских и немецких винтовок, карабинов, автоматов, множество боеприпасов, включая несколько ящиков с минами и артиллерийскими снарядами разных калибров.
Все это добро, аккуратно прикрытое сверху конскими ногами и головами (в лесах валялось много убитых и замерзших лошадей) он, на саночках провозил мимо немецких патрулей и часовых к себе домой. Немцы не возражали, чтобы местные жители ходили в лес за мерзлой кониной - это избавляло от заботы об их пропитании.
Возле своего дома Семен выкопал под поленницей дров большую яму, куда и складывал, обернув в тряпки, все это богатство. Разумеется, постепенно оно перекочевало в отряд. Выполнив данное им слово, Золотухин принял Семена Щербакова в отряд.
Случилось так, что в это время прервалась связь с группой Азаровой, и в отряд перестали поступать медикаменты и перевязочные материалы. Нужно было кого-то послать в город, и Семен при его щуплой внешности (на самом деле, при малом росте он был жилистым и сильным) и навыках беспризорника проскользнуть незаметно в любую щель, подошел на роль связного, как никто другой…
Семен Щербаков стал одним из самых юных разведчиков и связных отряда. Моложе его оказался только Володя Рыбкин, сын людиновского партизана Николая Рыбкина. Семен был дерзок, находчив, до нахальства деятелен и предприимчив. К сожалению, командование не распознало в нем свойственную многом беспризорникам и приблатненным пацанам психологическую неустойчивость, что, в конце концов, привело к трагедии.
Первым крещением Щербакова стала разведка в Сукремль, куда он направился со своим сверстником Женей Кабановым. Болва только что ушла в берега, ребята переправились через реку и достигли поселка. Огородами они незамеченными добрались до нужного им места, но едва вышли на улицу, как напоролись на немецкий патруль. Солдаты окликнули их криком "Хальт!", но ребята не остановились, а кинулись бежать. Солдаты преследовали их и загнали во двор местной жительницы старушки Конюховой, сын которой был в отряде.
Женя решил спрятаться во дворе, что было ошибкой, а более смекалистый Семен вбежал в дом.
- Бабушка, печь топила? - с порога крикнул он хозяйке.
- Топила, топила, а что?
- Давно?
- Давно…
- Тогда открывай заслонку, я там спрячусь, а ты закрой за мной и немцам ни гу-гу.
Старуха приоткрыла заслонку, раздвинула горшки, и тощий Щербаков мгновенно юркнул внутрь и забился в дальний угол.
Едва Конюхова привела все в порядок, как в дом вбежали немецкие солдаты, успевшие уже поймать Женю в сарае.
- Где партизан, матка? Конюхова стала открещиваться:
- Какой-такой партизан? Я одна в доме...
Немцы обыскали дом, заглянули и на чердак, и в погреб, и под кровать, и в шкаф, и в сундук. Поднялись и на полати. Не обследовали только нутро печи, от которой еще тянуло жаром.
Когда немцы ушли, Конюхова выждала некоторое время, потом открыла заслонку, раздвинула горшки и крикнула:
- Вылезай!
Семен выбрался, едва не задохнувшийся, весь в саже. Немало усилий пришлось потратить и ему самому, и хозяйке, чтобы отмыться и вычистить одежду.
С наступлением темноты Щербаков вернулся в отряд. Впоследствии он не раз ходил и на связь с городскими подпольщиками, и разведку. Прикрытием ему было обличье беспризорника. Как-то он прошел сквозь весь город, гоня перед собой ногами пустую консервную банку, в которой лежало... очередное донесение.
Однажды он все же попался. Задержали его два полицая и заперли в бане (дело случилось в деревне). Один полицай куда-то ушел, а второй остался сторожить задержанного, но, разморенный жарой и самогонкой, заснул. Заслышав храп за дверью, Семен нашел лаз на чердак, выбрался на крышу, спрыгнул оттуда на землю и, заколов разбуженного шумом полицая его же штыком и прихватив винтовку, благополучно скрылся. Но везенье редко длится до бесконечности. Недолго длилась полоса удач и для Семена Щербакова, людиновского Гавроша...
Потом случилась и первая жертва...
Клавдия Антоновна Азарова увидела на улице Ленина лежащую женщину - молодая, или старая, сразу и не поняла, лицо - сплошной кровоподтек, глаза закрыты, из уголков рта стекала розовая слюна... Платье на женщине было изорвано, нижнее белье отсутствовало. Все тело тоже было покрыто синяками, на грудях - следы укусов и небольшие круглые ожоги - такие оставляют запекшиеся на коже горящие сигареты… И еще ужаснуло - женщина явно была подвергнута грубому и многократному насилию. Азарова откинула с лица почти бездыханной жертвы пряди слипшихся русых волос и не удержалась от крика:
- Господи, Оленька! Что же с тобой эти ироды сделали!
Да, то была Оля Мартынова, молодая учительница из деревни Заболотье, одна из разведчиц, действовавших в районе, та самая "Весна", что совсем недавно ходила в тогда еще оккупированный Киров и Жиздру.

_______________________________________________________________

В начало повести В начало страницы Окончание

_______________________________________________________________

Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011