Страница 2

А.Арефьев
по материалам «Гатчинской правды»
http://www.gatchina.org/twfive/twentyfv/t12.htm

В спецдонесении Зайделя отдельно фигурировало имя отважной комсомолки Федоровой: "Некая Надежда Федорова (24.9.21), работавшая в последнее время в комендатуре немецких летчиков, имела постоянную связь с Ленинградом. Несмотря на длительные допросы, очные ставки и перекрестные допросы, она настойчиво молчала..."
Родилась Надя в Порховском районе Псковской области, затем родители переехали в Гатчину. Здесь они жили до зимы 1941/42 года, а потом снова уехали в деревню Большие Вязищи Порховского района. Надя же осталась в Гатчине, где работала продавцом хлебного магазина. Как потом стало известно, что девятнадцатилетняя комсомолка была оставлена в городе для сбора данных о передвижении воинских частей в ближнем тылу гитлеровцев и передачи их в разведуправление фронта. С этой целью она устроилась кладовщицей на занятый немецкой авиацией Гатчинский аэродром. Миловидная девушка умело держалась и среди солдатни, и среди гитлеровских офицеров. Труднее было выносить косые взгляды гатчинцев, хорошо знавших продавщицу из хлебного магазина.
Однако девушка-патриотка выдержала столь тяжкие испытания. Она оказалась хорошим конспиратором. Ни друзья, ни даже родители не догадывались о ее подпольной деятельности. Надя предусмотрительно поселилась отдельно, в комнате на втором этаже дома №25 по улице Герцена, чтобы в случае ее провала никто не пострадал. Здесь же она встречалась с товарищами и получала интересующие командование фронта разведданные, которые по особому каналу связи попадали затем в осажденный Ленинград.
Вот что рассказал ленинградский писатель-документалист Николай Виссарионович Мосолов:
"Поздним февральским вечером 1942 года оперативный дежурный штаба Краснознаменного Балтийского флота доложил командующему:
- Товарищ адмирал, нашими радистами перехвачена странная радиограмма из района Гатчины... Давалась открытым текстом. Дважды упомянуто, что передает какая то "перепелка". А в конце три слова:
"Прощайте. Надя с аэродрома".
Текст неполный, путаный, но точно приняты слова: "На товарной станции необычное скопление воинских эшелонов".
Командующий КБФ адмирал Владимир Филиппович Трибуц на некоторое время задумался, а затем твердо сказал:
- Достать станцию нужно.
В это время в Гатчине немцы и не подозревали о каком-то нападении. Ведь в штабе Кюхлера хорошо знали, что наши пушки за сорок километров не бьют, а с воздуха они были всегда прикрыты авиацией, расположенной на Гатчинском аэродроме и в Сиверской. Поэтому они позволили себе такое большое скопление воинских эшелонов на железнодорожном узле.
И вот 19-я отдельная тяжелая железнодорожная батарея моряков обрушила огонь своих мощных орудий на указанную цель.
Комбат майор Меснянкин пошел на исключительный риск  подогрел полузаряды для увеличения дальности полета снарядов. И они накрыли фашистские эшелоны. Более недели гитлеровцы не могли наладить движение на Гатчинском железнодорожном узле".
Однако вернемся к трофейным документам. В одном из них следователь штурмшаффюрер СС сообщает, что Надю Федорову допрашивали трижды. Между допросами к ней в камеру подсаживали агентов. Все тщетно!
Во время первого допроса следователь пишет, что пытался заставить Надю рассказать об организаторе группы советских военнопленных Александре Дрынкиной.
Надя отвечает (цитируем документ): "С Шурой не имела ничего общего, и потому не могу говорить о ее делах...".
на вопрос о связях с Ленинградом она заявляет: "У меня нет связи с Ленинградом, никакого задания оттуда я не получала и сообщений туда не передавала".
А вот и заключительные показания истерзанной пытками Нади Федоровой: "То, что требуют от меня сказать, я не скажу. Если даже станете убивать меня, я все равно буду все отрицать".
И, наконец, самое последнее: "Никаких показаний давать не буду".
Их растреляли 30 июня 1942 года у каменной стены парка "Сильвия". Они опоздали с уходом в партизаны всего на два дня. Когда уже были собраны оружие и боеприпасы, продовольствие и медикаменты.

По материалам книг И.Г. Любецкого "Город моей судьбы" и
В.П. Захарова "Крылья Гатчины"
http://www.gatchina.org/twfive/perepelk.htm

- Вы говорите ее позывные были "Перепелка"? И что у нее была рация?!
Мужественное, открытое лицо Бориса Марковича Матвеева болезненно задергалось.
- Об этих подробностях узнал от вас только сейчас. Впервые слышу! Честное слово! Нет-нет, поймите меня правильно! - взволнованно говорит он. - Я очень хорошо знал Надю. Как-никак все детство провели вместе. Здесь, в Гатчине, по улице Герцена, 1 проживали до войны наши семьи. Только наша квартира была на первом этаже, а квартира Федоровых - на втором.
Если, мне не изменяет память, их квартира была под номером 12. Кроме родителей у Нади было еще три брата и сестра. Со средним братом Лешей мы даже учились в одном классе...
А сейчас прервемся на минуту для того, чтобы рассказать об обстоятельствах разговора, состоявшегося на днях в редакции газеты с одним из боевых соратников комсомолки-подпольщицы Нади Федоровой.
Обстоятельства эти таковы. Месяца три тому назад ветеран партизанского движения Сергей Георгиевич Сидоров среди документов, находящихся в архиве Ленинградского областного совета партизанского движения, нашел анкету бывшего партизана-подпольщика Б. М. Матвеева.
В этой анкете, заполненной им ешё в 1972 году, он сообщал, что начиная с октября 1941 года по июнь 1942 года, он систематически выполнял задания Надежды Федоровой.
Работал Борис Маркович тогда на станции Гатчина Балтийская товарная слесарем ремонтником. На эту работу его устроила Надя. Ей же он постоянно докладывал о том, что видел сам и что видели его товарищи…
Сейчас Борис Маркович живет в Ленинграде, работает во ВНИИ телевидения. За бесстрашие и мужество, проявленные им в годы войны, награжден орденом «Отечественной войны» I степени и медалью «За отвагу».
Теперь вернемся к нашему рассказу.
На железную дорогу меня действительно устроила Надя Федорова, - продолжает Матвеев. Однако и до этого были события, которые я не в силах забыть.
Когда 13 сентября 1941 года наши войска оставили Гатчину и на улице Советской затихла стрельба, в городе установилась необычная, даже, я бы сказал, звенящая и зловещая тишина. Потом раздался тяжелый гул многих танковых и автомобильных моторов. Мы, ребятишки, и некоторые взрослые выбежали на улицу Чкалова. По ней со стороны Пижмы двигалась огромная механизированная колонна фашистов.
Внезапно из колонны на обочину свернули несколько грузовиков с солдатами и несколько автобусов с кинооператорами. Через несколько минут возле нас засветились мощные прожекторы, застрекотали кинокамеры, солдаты стали раздавать нам, ребятишкам, буханки белого хлеба, пряники и конфеты.
Потом прожекторы погасли, кинокамеры были занесены в автобусы, а улыбавшиеся несколько минут солдаты вдруг стали злыми и грубыми. Они вырвали из наших рук свои подарки и стали забрасывать нас, мальчишек - подростков, и взрослых мужчин прямо в крытые кузова машин.
Опомнились мы и пришли в себя только в поселке Выра, в концлагере. Здесь уже находилось более тысячи взрослых мужчин и подростков, которых фашисты заставляли работать от рассвета до заката солнца. Практически есть нам было нечего, и я до того обессилел, что через несколько дней уже не мог ходить.
- Великая немецкая армия жалеет для тебя, паршивца и симулянта, даже одного патрона. Ничего, сдохнешь сам, - процедил переводчик и... меня выбросили прямо за ограду лагеря.
По счастливой случайности двое местных жителей подобрали меня и дотащили в Гатчину до родительского дома.
- Борис, идите завтра с отцом на станцию и устраивайтесь на работу, Я уже все уладила. А то и вправду ноги протянешь, - забежавшая к нам на квартиру Надя совсем уже было собралась уходить, но вдруг остановилась, как вкопанная.
- Надь, а правду говорят люди, что ты стала немецкой овчаркой?  неожиданно выпалил я.
- Какие такие люди говорят?! Что ты мелешь, дурак?! Я тебе сейчас так морду набью, что век будешь помнить! - она схватила меня за плечи и встряхнула так, что я чуть не упал.
- Чего дерешься? Ты думаешь, я не вижу, как к тебе немецкие летчики на машинах приезжают? Думаешь, не вижу?!
Я, осатанев от ярости, уже кричал прямо в побледневшее лицо Нади все, что кругом говорили о ней соседи. К моему удивлению, она вдруг быстро успокоилась, выпустила меня из своих цепких рук, раскрыла модную лакированную сумочку и, вытащив из нее пудреницу, стала быстро и аккуратно пудрить лицо.
- Ну ладно, Борь, балаган разводить. Собери вновь своих приятелей и сбегайте еще раз в воскресенье в Зубровский лес. Там вас должны встретить люди и передать для меня посылочку.
- Да мы, Надь, уже несколько раз ходили в этот Зубровский лес. И никого не встретили, - заныл я.
- Надь, а что должно быть в той посылке?
- Помада для губ, - отрезала она и, щелкнув меня пальцем полбу, ушла. «Нет, все-таки этих взрослых никогда толком не поймешь», - горестно подумал я...
На следующий день мы с отцом пошли в контору при депо, и здесь нас действительно приняли на работу. Отца сторожем на станции и меня слесарем-ремонтником. Теперь я в составе бригады ремонтников из пяти человек (три немецких солдата и двое нас, подростков) на легкой моторной дрезине ежедневно выезжали за пределы Гатчины для текущего ремонта семафоров и стрелок, Эти ежедневные разъезды давали многое. Мне часто приходилось видеть разбитые нашей авиацией немецкие эшелоны и лежащие на боку искореженные вагоны с боевой техникой фашистов, пробитые осколками от близких разрывов авиабомб паровозы.
Некоторые из них даже еще парили...
Обо всем этом, а также об обстановке на Гатчинском железнодорожном узле, я регулярно докладывал Наде.
Хорошо помню один такой разговор, который состоялся где-то во второй половине февраля 1942 года. Все железнодорожные пути в это время были забиты эшелонами с живой силой противника, их танками, орудиями и самолетами под брезентом на платформах.
Кто-то из моих приятелей железнодорожников сказал, что сегодня-завтра эти эшелоны уйдут в неизвестном направлении.
- Ну что же ты не узнал, когда отправятся эшелоны? - ругала меня Надя.
- Поди, сама узнай, если ты такая умная, - не выдержал я, - Спроси прямо у военного коменданта станции. Он тебе враз выложит.
- И узнаю, и спрошу, - рассмеялась неожиданно Надя и, натянув мне на нос кепку, убежала.
А на следующий день станция была буквально разнесена в клочья тяжелыми снарядами наших дальнобойных батарей. Один из снарядов угодил прямо в огромные раскрытые ворота депо и, разорвавшись в середине здания, вывел из строя несколько ремонтировавшихся здесь
паровозов...

- Слушая взволнованный рассказ Матвеева, Сергей Георгиевич Сидоров неожиданно перебил товарища.
- Борис Маркович, на днях ленинградский писатель Николай Виссарионович Масолов подарил мне книгу «По ломкому льду», которая только что издана в Москве издательством политической литературы.
Есть в этом документальном сборнике и рассказ Н. Масолова «Перепелка». Смотрите, вот здесь, на 139-й странице.
«Поздним февральским вечером 1942 года, - начал читать Б. М. Матвеев, - когда над затемненным Ленинградом металась злая вьюга, оперативный дежурный штаба Краснознаменного Балтийского Флота доложил командующему:
- Товарищ адмирал, нашими радистами перехвачена странная радиограмма из района Гатчины.
- Почему странная? - поднялся из за стола Трибуц.
- Давалась открытым текстом. Дважды упомянуто, что передает какая-то «перепелка». А в конце три слова: «Прощайте, Надя с аэродрома».
- Николай Константинович, ты слышишь? - повернулся комфлотом к члену Военного совета Смирнову, просматривавшему московскую почту. - Не помнишь, есть ли сейчас наши люди в районе Гатчины?
- Нет, Владимир Филиппович. Вчера с начальником разведки уточнял разведточки на южном направлении. В Гатчине разведчиков-моряков нет. А что передала эта «перепелка»?
Оперативный дежурный протянул Смирнову радиограмму:
- Текст неполный, путаный, но точно приняты слова: «На товарной станции необычное скопление воинских эшелонов»
- Говоришь, «перепелка»? Видно, плохо пришлось тебе, полевая пичужка, - голос комфлотом утратил обычную резковатость, - раз открытым текстом постучалась к своим.
- Быть может, провокация? - предположил Смирнов.
- Исключено. В штабе Кюхлера хорошо знают, что наши пушки за сорок километров не бьют. Ну, а воздушное прикрытие Гатчины у них вполне достаточное. - Трибуц на некоторое время задумался, а затем твердо сказал: - Достать станцию нужно. Поставим задачу перед Дмитриевым, авось со своими комдивами что-либо придумает.
Через минуту в телефонной трубке раздалось:
- Слушаю, товарищ командующий.
На проводе был генерал-майор Дмитриев - командир самого мощного артиллерийского соединения флота...
Командование 18-й, немецкой армии прекрасно понимало, что утопающая в зелени парков Гатчина не просто красивый пригород Ленинграда, но, прежде всего - крупнейший узел коммуникаций. Через Гатчину (до войны и в военные годы город назывался Красногвардейском) проходят Варшавская и Балтийская железные дороги, пролегает старинное шоссе на Псков и Киев. Вот почему фашисты с первых дней оккупации ввели в городе особо жесткий режим для местного населения.
Но ни драконовские меры военной комендатуры, ни высокая степень концентрации войск вокруг Гатчины не обеспечивали оккупантам нужного порядка.
Кто-то поджег казарму артиллеристов, кто-то взорвал цистерну с бензином на аэродроме, кто-то уничтожил ночной патруль вблизи квартиры коменданта... С каждым новым месяцем счет таких происшествий рос. Росли и неприятности у Зайделя. Можно представить, как обрадовался он, когда в один из последних весенних дней 1942 года в его руки попала ниточка, выведшая гестаповцев на группу гатчинских подпольщиков. К одному из них в доверие вошла агент штурмбанфюрера Воронцова, до войны не раз судимая за воровство.
30 июня 1942 года, на гатчинском рынке люди с глубокой душевной болью читали извещение о том, что 15 подпольщиков и 19 военнопленных расстреляны «за антигерманскую деятельность».

История героев гатчинского подполья так и осталась бы почти неизвестной страницей в летописи Великой Отечественной войны, если бы спустя много лет после освобождения Гатчины в руки ленинградских чекистов не попало бы спецдонесение Зайделя начальству о расправе над советскими патриотами. В нем есть и такие слова:
«...Надежда Федорова, работавшая в последнее время в комендатуре немецких летчиков имела постоянную связь с Ленинградом... Несмотря на длительные допросы, очные ставки и перекрестные допросы, она настойчиво молчала».
Многого из хождения девятнадцатилетней разведчицы «по ломкому льду» мы и сейчас не знаем. А тогда, в феврале 1942 года, благодаря разведданным из ее последней радиограммы удалось добиться блестящих результатов. 19-я отдельная тяжелая железнодорожная батарея моряков обрушила огонь своих мощных орудий на указанную цель.
Комбат майор Меснянкин пошел на исключительный риск - подогрел полузаряды для увеличения дальности полета снарядов. И они накрыли фашистские эшелоны. Бой велся (мне довелось участвовать в нем) под шквальным обстрелом из пушек и минометов наших позиций. Но моряки не дрогнули и выполнили задачу, поставленную комфлотом. Более недели гитлеровцы не могли наладить движение...
После публикации первых материалов о гатчинском подполье стало ясно: Надя Федорова и есть та самая «Перепелка», что постучалась в окно к своим, зная о неминуемом аресте.

Родилась Надя в простой крестьянской семье в Порховском районе. Детские годы ее прошли в деревне Большие Вязища. Там она переступила порог школы и впервые услышала слово Родина.
У миловидной и такой хрупкой на вид девушки было мужественное сердце.
Надя Федорова. Запомним это русское имя.
Пробежав последние строки, Борис Маркович надолго замолк потрясенный. Потом, немного успокоившись, прошептал.
- Ну вот, Надь, и вновь нам пришлось встретиться.

- В книге, товарищи, - взволнованно продолжил он, - говорится о деревне Большие Вязищи, что под Порховом. Именно сюда переехали отец и мать Нади из Гатчины. Это произошло зимой 1941-1942 гг. Поздней осенью 1942 года я добрался до этой деревеньки и передал им трагическую весть о гибели Нади. Ее мама не перенесла этой утраты. Она очень любила Надю...
Мы попросили Бориса Марковича рассказать подробнее обо всех обстоятельствах его жизни, связанных с первым годом оккупации Гатчины гитлеровцами.

- Ну, во-первых, почему я остался тогда в Гатчине. Дело в том, что мое детство не было, как теперь обычно выражаются, безоблачным. Очень рано умерла мама, и отец женился на другой женщине, которая сразу же за что-то невзлюбила меня. Я ей платил тем же. И вполне понятно, что все это сильно осложнило мое существование. Довольно часто ночевать приходилось на чердаке или у добрых людей. В нашем доме еще жила Мария Прудникова, которая иногда подкармливала меня. Однако чаще всего я бывал в большой и дружной семье Федоровых. Чего уж теперь скрывать, мне очень нравилась Надя. Однако мне было всего пятнадцать лет, а ей восемнадцать. И за ней уже пытались ухаживать хорошо одетые взрослые парни. Куда уж мне было до них. В моей-то залатанной одежонке...
Меня утешало лишь то обстоятельство, что Надя решительно отвергала всех ухажеров. Остроумная, насмешливая, подвижная, как ртуть, девушка была очень хороша собой. Ради нее я был готов почти на край света...
Наверное, она, Надя, да еще больной ревматизмом отец, которого я тоже любил, и удерживали меня около дома. Тем не менее, в 1940 году я поступил в ремесленное училище в Петергофе.
Когда в начале войны училище эвакуировали на Урал, я вынужден был остаться дома. У отца обострился приступ ревматизма, и он не мог ходить. Мне пришлось ухаживать за ним...
Вы спросите, что осталось в памяти от того времени? Многое... Особенно запомнились темные, без огоньках в окнах, ночи в Гатчине. Запомнилась обязательная стрельба, гортанные крики немецких патрулей в потемках, злой лай дрессированных овчарок. В одну из таких беспросветных ночей (по-моему, это было поздней осенью 1941 года) где-то в районе аэродрома занялось огромное, в полнеба пожарище. На следующий день по городу поползли слухи, что кто-то взорвал большую емкость с авиационным бензином и при этом сгорели немецкие самолеты. И еще запомнилось постоянное чувство голода. Купить продукты было негде, да и не за что. В цене была одежда, которую можно было сменять на кусок хлеба или несколько картофелин в какой-нибудь из деревень возле города.
Зарплату русский рабочим-железнодорожникам немецкая администрация выплачивала натурой. В неделю на человека выдавалась одна буханка эрзац-хлеба и маленькая пачка маргарина. Иногда выдавалось несколько ложек искусственного меда. Вполне понятно, что такой рацион обрекал людей на голодное существование...
Возвращаясь вечером с работы, я постоянно заходил к Наде и рассказывал о том, что видел и слышал. Очень часто заставал у нее незнакомых мне девушек и парней. Конечно, подсознательно я чувствовал, что Надя занята каким-то очень серьезным и опасным делом. Ну, зачем же ей, в конце концов, нужны были сведения о передвижении немецких воинских эшелонов?
Осталась для меня загадкой и та настойчивость, с которой Надя посылала меня с приятелями в Зубровский лес. С кем мы должны были встретиться? Какую посылку должны были передать нам, пацанам, неизвестные люди? Сейчас я думаю, что это могло быть питание для радиостанции или может быть новый шифр. Иначе, зачем же было нужно ей передавать радиограмму о большом скоплении воинских эшелонов в Гатчинском железнодорожном узле в открытую?
А может, у нее просто не было времени и возможности закодировать свое очередное донесение?
Все это лишь догадки. Истинные ответы на все эти вопросы Надя унесла с собой в могилу...
Хорошо запомнилась мне последняя неделя моего пребывания в Гатчине. Где-то в конце июня 1942 года к нам на квартиру прибежала Надя.
- Нужно немедленно уходить из города, - сказала она нам с отцом. - Меняйте на хлеб все, что можно, и ждите моего прихода. Завтра в ночь мы уйдем.
- А что случилось, Надь? - спросил я.
- Плохо, Боря! Очень плохо! За мной следят фашисты!
Я впервые увидел обычно жизнерадостную девушку такой подавленной и встревоженной.
Потом она ушла, и мы ее не видели около недели. А 30 июня 1942 года на заборах и стенах домов появились объявления оккупационных властей, в которых сообщалось о смертной казни Нади Федоровой и ее товарищей...
В ту же ночь мы с отцом бежали из города.
Начало побега было неудачным. Немецкий патруль обнаружил нас в вагоне с торфом на станций Балтийская и повел прямо к виселицам, которые находились на Дворцовой площади возле бронзовой статуи Павла I. Лишь по счастливой случайности мы избежали петли. Мы приехали сначала в Лугу, а затем через три месяца мне одному (отец отстал по пути) с огромными трудностями удалось добраться до деревни Большие Вязищи и рассказать родителям Нади о смерти их дочери. Затем с 15 октября 1942 года по 10 января 1944 года я находился в партизанской бригаде им. Моисеенко. Потом служил в полковой разведке в действующей армии. 10 июня 1944 года был тяжело ранен...
С тех пор прошло более сорока лет. Однако память вновь и вновь возвращает меня к тому страшному времени, к моим гатчинским товарищам военных лет, к Наде. Где только взялись силы у этой девятнадцатилетней девушки ходить ежедневно на самом краю пропасти? Какие чувства испытывала она в те минуты, когда открытым текстом выстукивала на ключе своего передатчика слова: «...Мои позывные «Перепелка»?
Она же наверняка знала, что подписывает себе этим смертный приговор. Но она пошла на смерть ради нашей жизни.

Мы будем помнить о тебе, Надя, всегда. Будущие поколения тоже...

 

8 октября в газете «Гатчинская правда» была напечатана статья «Подвиг двадцати пяти», в которой рассказывалось о борьбе подпольных антифашистских групп против гитлеровских захватчиков в период временной оккупации Гатчины фашистами. Выданные предателем участники этих групп были схвачены гестаповцами и расстреляны.

Как помнит читатель, большинство подпольщиков нам были известны только по имени и фамилии. После опубликования статьи, родственники погибших сообщили редакции много неизвестных ранее фактов о жизни и борьбе героев, отдавших свои светлые жизни во имя освобождения Родины от фашистских захватчиков. 29 октября, на основе новых материалов, полученных редакцией, мы опубликовали статью «Отважные дочери Ленинского комсомола», о героической жизни Александры Дрынкиной, Евдокии Потаповой и Валентины Дмитриевой. Сегодня мы публикуем статью о военных участниках подпольных групп.
Про жизнь Игоря Иванова нам рассказала его вдова Полина Ивановна Иванова и братья героя - Олег и Вадим, об Иване Максимкове мы узнали от его сестры Клавдии Андреевны Коноваловой и брата Александра.

Елизавете Самуленко не спалось. Потушив коптилку (электростанция не работала, запасы керосина уже иссякли), молодая женщина с тревогой прислушивалась к ночным шумам. Со стороны Ленинграда уже несколько дней доносился, не умолкая ни на минуту, грохот артиллерийской канонады. Гитлеровские офицеры хвастались, что Ленинград вот-вот падет к их ногам. Но дни проходили за днями, а Ленинград продолжал сопротивляться натиску фашистских орд. Полевой немецкий госпиталь, развернувшийся в Гатчине, был уже переполнен, но раненые все продолжали и продолжали поступать.
Осторожно отодвинув занавеску, Елизавета прильнула к стеклу. Ночная улица была слабо освещена неверным светом далекого пожара. Стуча подбитыми железом сапогами, под окнами прошел немецкий патруль.
Задвинув занавеску, Елизавета пошла к кровати, но неожиданно раздавшийся тихий стук заставил ее замереть на середине комнаты. Стучали в входную дверь. Кто бы это мог быть? Гитлеровцы. Но они, если им нужно было войти в дом, не стеснялись, били в двери кулаками, а то и прикладами автоматов. Кто-нибудь из друзей? Но за появление ночью на улице немцы грозили расстрелом.
Стук повторился, такой же осторожный, настойчивый.
- Кто там? - спросила Елизавета, на цыпочках подойдя к двери.
- Лиза, открой, это я, Игорь Иванов, - послышался в ответ знакомый голос.
Елизавета, отодвинув залов, впустила ночного гостя.
Пожар все разгорался, в комнате стало светлее. Перед Елизаветой стоял человек в изорванной и мокрой одежде красноармейца. Осунувшееся, давно небритое лицо, глубоко запавшие лихорадочно блестевшие глаза. Сев у стола, военный долго молчал. Молчала и Елизавета.
С Игорем Ивановым она многие годы училась в 3-й гатчинской школе, вместе с ним вступила в комсомол. Потом, когда Игоря избрали секретарем комсомольской организации школы, он часто давал ей поручения. Игорь увлекался военно-массовой работой и после окончания школы работал инструктором в Гатчинском районном комитете Осоавиахима, преподавал военное дело в одной из ленинградских школ для взрослых, после подготовки на курсах его назначили директором сельской школы в Карельской АССР, летом 1940 года Игоря призвали в армию.
В Гатчине жила жена Игоря Полина Ивановна с двумя малолетними сыновьями. Осенью 1940 года Игорь приезжал в Гатчину уже в военной форме. К этому времени он вступил в члены партии, был заместителем политрука. Тогда встретившись на улице с Елизаветой, Игорь, сообщил ей, что учится на окружных курсах политсостава. Он решил навечно связать свою судьбу с Красной Армией.
И вот Игорь в оккупированной немцами Гатчине. Елизавета не задавала вопросов. Игорь первый прервал молчание.
  - Их успели эвакуировать в Ленинград, - ответила Елизавета.
Тогда Игорь начал рассказывать…
В конце августа курсы политсостава под командованием батальонного комиссара Богатина были на автомобилях переброшены из Ленинграда в район западнее Гатчины для усиления одной из дивизий фронта, понесшей тяжелые потери в многодневных боях. Двигаясь по Киевскому шоссе, отряд курсантов наскочил на прорвавшиеся к шоссе танки противника. Начался неравный встречный бой. Рассыпавшись в цепь по обоим сторонам шоссе, курсанты, вооруженные лишь одним стрелковым оружием, мужественно сражались с превосходящими силами противника, прикрывая отход наших частей.
Наступила ночь. Немцы прорвали поредевшие цепи курсантов и устремились к Гатчине.
Часть курсантов во главе с Богатиным отошла, некоторые же, отрезанные противником от ядра отряда, оказались в окружении, среди них оказался и Игорь Иванов. Более двух недель Игорь и несколько его товарищей пытались выйти из окружения, но всюду они наталкивались на тылы продвигавшихся к Ленинграду фашистских дивизий и вынуждены были отходить назад в леса и болота.
15 октября, поняв, что в данный момент перейти линию фронта им не удастся, курсанты ночью вошли в Гатчину со стороны Приоратского парка. Нужно было продолжать борьбу против фашистов иными средствами. В целях конспирации Игорь не решился появиться сразу на своей квартире и направился к дому № 25 по улице Чкалова, где проживала его школьная подруга Самуленко.
Игорь не ошибся в Елизавете.
Мужественная молодая женщина помогла Игорю раздобыть гражданское платье, скрыла его на своей квартире. Елизавета поступила как подлинная советская патриотка. Она знала, что рискует своей жизнью. Ведь Игорь был коммунистом - политработником Красной Армии.
Затем Игорь поселился в Малой Гатчине на улице Солодухина в доме № 26 у рабочего железной дороги Бориса Максимовича Мавринского. Нам пока неизвестно, были ли знакомы до этого Игорь и Борис, неизвестны также обстоятельства вступления их в подпольную группу Сергея Степанова, которые, связавшись с военнопленными , руководимыми Александрой Дрынкиной, решили захватить у немцев оружие и прорваться к партизанам.
Можно с полной уверенностью утверждать, что Игорь Васильевич Иванов являлся одним из руководителей подпольной группы. Он был не единственным военным в подпольной группе.

Комсомолец Иван Андреевич Максимков, до войны работавший на Неве помощником механика парохода «Пятилетка», перед началом воины служил связистом в воинской части, стоявшей сначала в городе Постово, а затем в Гродно, в Белоруссии. Нетрудно восстановить боевой путь солдата Максимкова. Судя по дислокации его части, она вступила в бой в первые же дни войны. Вместе с частью с боями отходил на восток и красноармеец Максимков. Очевидно, где-то на территории Ленинградской области Максимков оказался в окружении и подобно Игорю Иванову пришел в Гатчину, где жил до призыва в Армию, где многие годы работал слесарем на заводе имени Рошаля, а на граммофонной фабрике – его отец, член партии с 1919 года Андрей Васильевич Максимков. Также же, как Игорь, Иван скоро нашел путь в антифашистское подполье и включился в активную борьбу против ненавистных оккупантов.

А.Арефьев
по материалам «Гатчинской правды»