Подполье
 
         Лабинская
 
Россия
Краснодарский край
Страница 2
Спасибо Виктору Слободенюку за то, что эта редкая книга появилась на
сайте
_______________________________________________________________________________
 
 г. Новороссийск
_______________________________________________________________________________
 
Краснодар, Кн. изд-во, 1973.
                                                               Андрющенко В.А., Зырянов Ф.П., Иванов Г.П.
 
Подполье на передовой.
[Новороссийское подполье].
Документальная повесть.
 
«Подполье на передовой» - документальная повесть о советских патриотах города
Новороссийска в годы Великой Отечественной войны. Перед нами проходит целая
галерея смелых, прекрасных людей, посвятивших себя до конца упорной и трудной
борьбе с немецкими фашистами. В гуще событий закаляются их характеры,
проверяется их подлинность, их честь и совесть.
Повесть воскрешает дни беззаветной борьбы новороссийских подпольщиков, она
написана на подлинных, достоверных материалах.
 
Враг у порога
 
Степан Островерхов стоял на набережной, чутко прислушивался к едва уловимому гулу, который
морской ветер доносил с запада. В этот гул влились протяжные звуки сирены воздушной тревоги.
- Идут, гады! - вслух говорит Степан. - Седьмой день войны, а они все идут и идут... На наш город!
В жизни Степана Островерхова это была уже не первая война. В 1917 году он был одним из
организаторов отряда красногвардейцев здесь, в Новороссийске.
Выходец из рабочей семьи (отец его был слесарем механического завода в Майкопе), Степан с
юношеских лет связал свою судьбу с революцией. И братья его - Андрей и Иван были
красноармейцами. Они участвовали в героическом переходе Таманской армии в августе -
сентябре 1918 года. Позднее Иван Островерхов в корпусе Гая с боями прошел до Польши. Там
он и погиб.
Степан Островерхов стал тогда командиром бронепоезда. И не случайно - с 13 лет работал
помощником машиниста, а в начале 1917 года был машинистом паровоза в Новороссийском
депо.
Когда в октябре 1918 года части Красной Армии покинули Новороссийск, Степан Островерхов
был оставлен в городе для подпольной работы. Вскоре он возглавил подпольный узловой
железнодорожный комитет. В Новороссийске и на перегонах взрывались и горели вагоны со
снарядами, паровозы, стоявшие в порту пароходы.
В апреле 1919 года белогвардейская контрразведка напала на след подпольщиков.
Островерхова выследили и арестовали. После побоев и пыток он был приговорен к расстрелу. И
был бы расстрелян, но белые взяли Царицын и объявили помилование. Расстрел заменили
пожизненной каторгой.
Только не таков был Степан, чтобы покориться. Он принял активное участие в подготовке
освобождения заключенных. Вскоре 700 узников, среди которых был и Островерхов, вышли на
свободу. Многие из них влились в местный партизанский отряд. В марте 1920 года партизаны
соединились с войсками 16-й дивизии Киквидзе и освобождали Новороссийск, Сухуми, Батуми.
С 1921 года Степан Григорьевич на советской и хозяйственной работе. А в начале 1941 года его
назначили начальником МПВО вагоноремонтного завода. Большую работу он проводил как
член совета красных партизан.
И вот война... Немцы рвутся на восток. Уже в окрестностях Новороссийска выбрасывают
парашютистов-диверсантов. Степан Островерхов пришел в горисполком:
- Не могу сидеть, сложа руки в такое время. Силы еще есть, и они пригодятся для дела.
Островерхова направили в военкомат, а там назначили его начальником штаба 2-го
Новороссийского истребительного батальона.
В августе 1941 года из бойцов истребительного батальона, главным образом партизан
гражданской войны, организовали особую группу в 25 человек, которая готовилась к борьбе в
тылу противника па случай оккупации города. В ее составе был и Степан Григорьевич
Островерхов.
Члены этой группы под руководством инструктора майора войск НКВД И.И. Маева изучали
различные образцы оружия, подрывное дело, организацию разведки, пикетирования, засад,
секретной связи, внезапных налетов.
В Краснодарском краевом партийном архиве имеется документ - докладная записка И.И. Маева
на имя секретаря Новороссийского горкома партии Сескутова. «На занятиях обыкновенно
присутствовало до 25 человек, - пишет И.И. Маев, - в числе которых помню товарищей Масалова,
Золотарева, Островерхова, Логвинова, Марковца, Булычева и других... Все члены группы
находились на казарменном положении с августа 1941 года по 30 мая 1942 года. После
короткого перерыва в начале июня все мы были отозваны с места работы и снова поставлены
на казарменное положение. Казармой нам служило опустевшее помещение детяслей
вагоноремонтного завода. Здесь наша группа увеличилась, так как прибыли многие товарищи из
района... Занятия стали проводиться усиленными темпами. Так продолжалось до 25 августа
1942 года».
Многие бойцы истребительного батальона получали задания разведывательного характера.
Имел такие задания и Степан Островерхов. Особенно отличился он в мае 1942 года.
Требовалось провести глубокую разведку на территории, временно занятой фашистами. Кроме
того, надо было вывести из опасного места группу партизан, действовавших в тылу врага,
предварительно подготовив для них новую базу.
Островерхов выполнил это задание, и командование батальона представило его к ордену
Красного Знамени. Приказом по батальону Степан был награжден именными золотыми часами
и грамотой.
В августе 1942 года город готовился к эвакуации. Горком партии и горисполком поручили группе
коммунистов отгрузить и заложить на партизанских базах провизию, обмундирование и
снаряжение, оружие и боеприпасы. Истребительные батальоны, преобразованные и
переформированные в партизанские отряды, направились в леса и горы, в заранее
предусмотренные места своей дислокации. В городе осталось несколько человек из группы
партизан гражданской войны, в их числе и Степан Григорьевич Островерхов.
Для руководства партизанским движением и подпольной борьбой в тылу врага был создан
краевой штаб партизанского движения в составе первого секретаря крайкома партии
Селезнева, председателя крайисполкома Тюляева, представителя краевого управления НКВД 
Тимошенкова.
По указанию крайкома партии в городах и станицах края были оставлены более 170 активистов
партийной и советской работы для организации подпольной борьбы в тылу врага. Такие
организаторы были выделены и Новороссийским городским комитетом партии.
В Краснодарском краевом партийном архиве хранится справка, в которой отмечается, что
«Островерхов С. Г. был оставлен в городе и с первых дней оккупации начал создавать
подпольную группу».
5 сентября 1942 года противник захватил Волчьи Ворота, Абрау-Дюрсо, Южную Озерейку и
вышел на дорогу Неберджаевская - Мефодиевка. Создалась непосредственная угроза городу и
порту Новороссийску. Степан Островерхов отправился в горком партии: надо было получить
последние указания, потому что, по всему видно, - не сегодня-завтра в город ворвутся фашисты.
Гулко отдавались шаги в пустом здании. Пожилой мужчина в полувоенной форме, поддерживая
правой рукой перебинтованную левую, один ходил по кабинету первого секретаря.
- Мне бы первого секретаря, - сказал Степан Григорьевич.
- Товарища Шурыгина нет. И трудно   сейчас кого-либо на месте застать. Дело, брат, горячее.
Степан Островерхов вспомнил: этот человек приходил во второй истребительный батальон по
заданию горкома для проверки. Он сказал тогда: «Учитесь воевать. Дело, брат, горячее».
Степан вспомнил эти его слова, улыбнулся.
- Чего улыбаетесь? - хмуро спросил тот.
- Жалко, что никого нет, сказал Степан Григорьевич. Задание мне уточнить бы.
Мужчина ближе подошел к Островерхову и внимательно пригляделся к нему.
- Постой, товарищ! Ты из особой группы второго истребительного?
- Да.
- Так за каким же ты заданием пришел? Ведь все ваши уже в горах. Или ты, может, хочешь в
городе остаться?
- Уже остался. Поэтому и надо бы кое-что уточнить.
- Мой совет - как только немножко осмотришься  ищи связь с партизанами, там и будет горком.
Через партизанских связных будешь получать все задания.
- А вы кто будете? - осторожно спросил Островерхов.
- Я работник горкома... фамилию называть не стану, потому что... Сам понимаешь: горячее,
брат, время.
Мужчина неловко двинул раненой рукой, болезненно скривил губы.
—    А вообще, дорогой товарищ, на указания надейся, но побольше думай сам. Тут, скажу я тебе,
личный опыт нужен,   А где он у нас?
—    Ну, насчет опыта я  не жалуюсь. - Островерхов чуть заметно улыбнулся.
—    Что, был уже в переделках?
—    Случалось.
—    Тогда, дорогой товарищ, всего тебе наилучшего.
Желаю дожить до нашей победы.
...Ожесточенные бои за Новороссийск развернулись первого сентября 1942 года, когда враг
вышел на подступы к городу. Гитлеровцы бросили большие силы пехоты, танков, артиллерии и
авиации. По городу и порту  наносила удары вражеская авиация, его обстреливала
дальнобойная артиллерия, тяжелые минометы.
Моряки-пехотинцы, партизаны, летчики, артиллеристы героически отстаивали родную землю.
Но силы были неравными. 6 сентября враг прорвался к клубу портовиков, разрезав город на две
части. Завязались бои за каждую улицу.
Новороссийск горел. Клубы черного дыма покрыли бухту. В душных потемках непрерывно
раздавались взрывы, рушились дома. Город упорно защищался. Но фашисты рвались к морю, к
приморской дороге на Закавказье. Фашистская авиация двое суток бомбила пылающий город,
артиллерия и минометы врага неистовствовали. Противник бросал в бой все новые части,
стремился, во что бы то ни стало, вырваться на туапсинскую дорогу.
8 сентября 1942 года гитлеровцы ворвались на северо-западные окраины Новороссийска.
Здесь они натолкнулись на сопротивление советских войск. Три дня шли непрерывные атаки, не
прекращались бомбовые и артиллерийские удары. Но врагу так и не удалось пробиться на
восточную окраину города, к цементному заводу «Октябрь».
Степан Григорьевич Островерхов остался со своими товарищами в занятой фашистами части
города.
 
На Лесовой улице
 
Небольшой домик на Лесовой улице, укрытый серой от пыли пожелтевшей листвой, часто
вздрагивал от тяжелых взрывов, доносившихся из центра города. В занавешенные окна
врывался желтый отсвет задымленного дня. В полумраке маленькой комнатки угадывались
фигуры лежащего человека и склонившейся над ним девушки. Это Степан Григорьевич
Островерхов с дочерью. На столике у окна склянки, коробочки, пакетики.
Девушка накинула на плечи теплый платок.
—    Может, пойдем в подвал? Что-то очень близко стали бухать...
—    Ничего, дочка, - натужно дыша, ответил больной. - Прямое попадание - случай редкий. Это я
еще по гражданской хорошо усвоил.
Оба умолкли, прислушались.
—    Где-то Борька пропадает? Ты бы ему сказал, папа... А то от рук отбился, пока ты болеешь.
Все со своими дружками. Шушукаются... что-то прятали в сарае, в саду копали... И не слушает
меня.
—    Не слушает, говоришь? Так ведь он уже взрослый у нас...  Пятнадцать   лет...  Взрослый,
Аза-черноглаза, взрослый... Особенно сейчас.
Аза не дала отцу договорить, испуганно прижалась к нему. Близкий взрыв встряхнул домик.
Вбежал сосед по квартире Иван Бабкин. Прищурившись, он смотрел сначала на Островерхова,
потом на Азу. Что-то беззвучно прошептал. Снова грохнул близкий взрыв. С потолка посыпалась
штукатурка, в окне звякнуло разбитое стекло. Бабкин прихлопнул за собой дверь. Оглядевшись,
заговорил, обращаясь к Островерхову:
Вот дела-то какие, понял? А? Это тебе не эти, как их, ну вот которые «на земле, в небесах и на
море»! А? Эти дают. Эти научат. Эти покажут.
Азе стало обидно от слов Бабкина.
Да как вы можете? Не смейте так говорить! - сквозь слезы проговорила она.
Бабкин внимательно посмотрел на Азу, удивленно пожал плечами, нравоучительно сказал:
Нервы шалят у комсомолочки, а? Нервы, да? А нам - ничего, а? Степан Григорьевич, нам,
говорю, хоть бы что! Верно, а? Чи немцы, чи фашисты, абы було шо исты,   а?   Хе-хе-хе!
Он был доволен своими репликами. Потирая руки, продолжал смотреть на Азу. Она уже не
плакала. Посмотрела в глаза Бабкину, перевела взгляд на его руки. «Пухлые и все в веснушках»,
- вспомнила Аза. Потом, повернувшись к отцу, сказала:
 Папа, попроси его уйти отсюда.
Степан Григорьевич шевельнулся на кровати, хотел что-то сказать и тяжело закашлялся.
Бабкин встал и, зло глянув на Азу, медленно, с расстановкой произнес:
Выгонять? Меня? Извини-подвинься, дорогая. Вижу, в школе мало учили вас вежливости.
Встреваете в разговор и набираетесь нахальства старшим показывать на дверь. Нехорошо.
Правильно твой батя больным-то прикинулся: фронт переждем, а там видно будет. Поняла, а?
Вот и помалкивай...
 Папа... - прошептала Аза.
Степан Григорьевич лежал, закрыв глаза, и только дрожащие веки выдавали его волнение.
Сквозь кашель, Степан Григорьевич сказал:
 Иди, иди, Иван... Иди к себе. Когда Бабкин ушел, Аза спросила:
 Папа, как же так? Как же можно!
 Тихо, дочка. При пожаре крысы бегут с корабля.  Да не по ним о корабле судят.
Помолчали, прислушиваясь к грохоту боя в городе.
 Слушай, дочка. Бориса нет, придется тебе сбегать к Семикиным. Позови Дашу, скажи, дело
срочное.
Он притянул к себе Азу, заботливо спросил:
 Может, уйти вам с Борисом?
 Нет, папа. Мы остаемся с тобой... Можно, я позову Майю и Нилу?
 Пожалуй, зови, - подумав, разрешил Степан Григорьевич. - Зови... Увидишь Бориса, скажи: пусть
домой бежит. Ну, иди. Да осторожнее.
                                                              * * *
Свет не зажигали. Сидели у постели больного, тесно прижавшись друг к другу. Степан
Григорьевич, полулежа на подушке, тихо говорил:
 Нельзя падать духом... Как ни стараются утвердиться на нашей земле, но они временные
здесь...
 Зверствуют они, Степан Григорьевич, лютуют. Страшно порой бывает.
 Нам ли с тобой, Дарья Петровна, пугаться. Теперь у нас опыт есть... Вспомни гражданскую.
Молодые были... И страха не знали. Деникинцев как били в девятнадцатом, вспомни.
Дарью Петровну Семикину Островерхов знал давно и сразу же включил в подпольную группу. С
ее мужем Иваном Александровичем в гражданскую вместе боролись в новороссийском
подполье. Вместе организовали взрыв корабля интервентов в порту... Эх, нет сейчас рядом
Ивана... Где-то он  воюет? С первых дней войны на фронте...
Вместе с матерью в подпольную  группу он включил ее дочерей Неонилу и Майю. Неониле
восемнадцать лет, закончила десятый класс, в 62-й школе училась. Комсомолка. Сестра Майя
моложе на два года. Училась в 18-й школе, вот только девятый окончила.
Смотрит на них Степан Григорьевич и прикидывает: которая из сестер старшая? Сразу и не
определишь - как близнецы. Молодые еще, а крепкие, семикинской закалки. Надо подходящее
задание им дать.
Словно угадав эти мысли, Дарья Петровна сказала:
 Не смотри, Степан Григорьевич, что у дочек рост не велик. Дюжие они у меня.
Раздался грохот где-то совсем недалеко.
 Опять эта батарея стреляет. Из-за   вокзала, - ни к кому не обращаясь, сказал Борис.
 А ты откуда знаешь?  быстро отозвался отец. Видел, что ли?
Борис молчал.
 Ну-ну, выкладывай, мягче попросил Степан Григорьевич. - Сам туда ходил?
 Не. Мы с Витькой там проходили. А она как даст!..  Ну, мы и заметили.
 Так, отозвался Степан Григорьевич. - А еще что вы случайно заметили? Минометов, танков не
видели?
Вопрос прозвучал требовательно.
Борис выпрямился, настороженно стрельнул глазами в сторону отца. И, не уловив на его лице
ни гнева, ни осуждения, быстро заговорил:
 А минометы у них под Сахарной головкой. И еще возле электростанции. И доты там стоят. А в
городском банке гестапо. И еще в порту - шестиствольный миномет. И дорогу фрицы через
плавни делают...
 Погоди-ка, прервал сына Островерхов. Глаз у тебя неплохой. Но плохо, что  без спроса
шастаешь везде. Высечь бы тебя.
Борис обиженно засопел.
 Ладно, Борька, с тобой особо поговорю, после. - Островерхов закашлялся, передохнул.
 Вот что, друзья, надо запоминать, где немцы оборудуют огневые позиции, где укрепления
строят, штабы размещают. Все запоминать и докладывать мне.
 Так я ж и смотрю… начал Борис.
 Подожди. Я не случайно сказал: докладывать. У нас, как в армии, должна быть военная
дисциплина. И даже строже. Потому что мы тут и в армии, и в подполье. Передовая-то в городе...
Одному нельзя бродить везде - возникает подозрение. В общениях пользоваться кличками.
Фамилии - забыть, Степан обвел взглядом присутствующих и, немного помолчав, добавил:
 Все это не совет и не просьба, а приказ. Островерхов посмотрел на сына... Борис... Ох, Борис.
Не сидится ему на месте. И сейчас ерзает, не терпится куда-то бежать. Горяч. Дай ему оружие -
наделает беды... Осторожности у него мало. Сам такой был в его годы... Надо выбрать время да
рассказать ребятам о нашем подполье в 1919 году. Пригодится... Аза, та серьезнее. Милая
дочка, тебе ли войной заниматься... Учиться бы тебе и учиться... Закончила три курса института...
Приехала на каникулы... Да и осталась здесь  в город пришла беда... В школе и институте хорошо
давался немецкий язык. Это может сейчас пригодиться.
Островерхов вздохнул. Ну, что ж. Ядро подполья есть. Будем пускать корни. Но прежде всего
конспирация и дисциплина.
Островерхов приподнялся на постели, закашлял.
 Чертов кашель... Не могу выйти на улицу. А надо бы глянуть, что делается в городе.
 Это я могу сделать, Степан Григорьевич, - сказала Семикина.
 И я, заметил Борис.
 Ясно. - Островерхов наклонился вперед и, понизив голос, продолжал:  Сейчас расскажу, что
нам нужно делать. Надо все это запомнить. Заучить наизусть. Дело того требует. Итак:
 Проникать в германскую армию, вплоть до поступления к ним добровольцами.
 Давать сводку о количестве вражеских сил, о передвижении войск, об их пополнении, о
перегруппировке.
 О складах боеприпасов и продовольствия.
 Об установках батарей и огневых точек.
 О лицах, перешедших добровольно и работавших в пользу германской армии, как в командном
составе, так и в рядовом.
 Оказывать полное и возможное содействие военнопленным, попавшим в плен не по желанию,
а оказавшимся в окружении.
 Выявлять местных жителей, оставшихся и связанных с немецкой комендатурой и дающих
предательские материалы.
 Выявлять офицеров и нижних чинов, желающих перейти на нашу сторону.
Островерхов после небольшой паузы снова повторил задание. А потом добавил:
 Нужно выяснить, какие распоряжения дают германские власти жителям, какие порядки вводят
- хождения по городу, устройства на работу...
 А мы вот что принесли, Степан Григорьевич, перебила Майя, подавая Островерхову листок
бумаги. Их приказ. Везде расклеен.
 Кстати, на будущее: не обходите немецкие объявления, приказы, - сказал Степан Григорьевич, -
и старайтесь при каждом удобном случае раздобыть бланки, документы,
справки, пропуска и другие официальные бумаги с немецкими печатями и подписями. Все
пригодится. Слушайте, что они пишут в этом приказе. Аза, читай.
Аза разгладила рукой смятую бумажку и стала медленно читать.
«Приказ военного коменданта.
Германское командование доводит до сведения жителей города о нижеследующем: саботаж на
производстве, злостный невыход на работу, хождение по улицам сверх установленного часа,
хранение и ношение оружия, укрывательство партизан и командиров большевистской армии
строго запрещается.
За нарушение настоящего приказа - расстрел. В случае убийства хотя бы одного немца в
каком-либо квартале весь квартал будет выжжен, а население его арестовано».
За дверью скрипнула половица. Все прислушались. Кто-то осторожно удалялся по коридору.
Борис метнулся к выходу.
- Спокойно! - строго остановил его Островерхов. Не надо выглядывать. Это Бабкин. Запомните
на будущее - у нас больше никому не появляться. Для наших встреч надо подыскать другую
квартиру.
 Так, может, у нас бы и собираться, предложила Семикина. - Улица тихая, соседи хорошие.
 Подумаем, сказал Островерхов.
 Есть еще одна квартира, начала было Аза.
 Хорошо, потом обсудим, отдельно, - перебил ее Островерхов. - На сегодня все, друзья. До
свидания. А ты, Дарья Петровна, задержись.
Подпольщики бесшумно покинули комнату. Дарья Петровна пересела поближе к Островерхову.
 Ты Азе сказал: «отдельно обсудим». Не доверяешь?
 Пустое говоришь, Дарья Петровна. В нашем деле осторожность - главное. И насчет недоверия
выбрось из головы. Конспирация - особая  штука. Своего рода наука. Я её в девятнадцатом
прошел и потом... в истребительном батальоне, так сказать, курсы усовершенствования
закончил. Каждый подпольщик должен знать об организации только то, что положено ему
знать, и не больше. И никаких обид, ясно? Тебе многое могу сказать  ты член нашего штаба. И
Аза. «Отдельно, обсудим»  это я сказал, намекая ей на молодежь нашу. К тебе доверие полное.
Потому и квартиру твою делаем явочной. Пригласим к тебе завтра днем, часа в три,
Студеникиных, Слезака, Логвинова. Их ты знаешь. И еще кое-кого.
- Я их не знаю?
- Пока нет. Тебе все Аза завтра передаст. Утром пришлю. И пароль, и приметы людей, каких ты
не знаешь, и насчет охраны. Иди, не беспокойся. А люди верные. Наши. Например, Карпов. Его
я знаю по истребительному батальону. Меня с ним познакомила Анна Зотовна Авдеева.
Помнишь ее мужа Николая Паршикова? С ним мы были вместе на подпольной работе в
гражданскую. Анна Зотовна тоже в нашей группе. Она рекомендовала и Карпова. Кстати, его мне
советовали внедрить в охранное отделение к немцам. Одним словом, люди верные.
 Ну, выздоравливай, Степан Григорьевич. Врача-то звал?
 Да, вот хорошо, что напомнила. Ты знаешь врача Петрову из железнодорожной больницы?
 Марию Петровну? Господи, да кто ее у нас не знает? Очень душевная женщина и врач хороший...
 Так вот, Петрова зарегистрирована на бирже труда и. работает в больнице...
 На немцев?!  ужаснулась Семикина.
 Спокойно, Петровна. Что значит: на немцев? Я ж не немец, а она меня лечит. Вот посмотри,
какое она мне выдала удостоверение. Островерхов достал из-под подушки тетрадный листок в
клеточку, исписанный уверенным косым почерком.
Дарья Петровна прочитала вслух:
 Больничное удостоверение. Выдано настоящее больному Островерхову Степану Григорьевичу,
рождения 1890 года.
Островерхов перебил ее:
  Заметь  постарше на восемь лет меня записала. И дальше: прибывшему из заключения в
больном состоянии...
«...Болен крупозным воспалением легких, работать не может и освобожден от работы с 10/9 по
25/942 г.
Удостоверение больничное выдано для предъявления в бюро труда. Ввиду отсутствия больницы
больной Островерхов С. Г. находится на излечении па дому под наблюдением врача.
Врач железнодорожной больницы».
 О заключении врач придумала? Островерхов улыбнулся.
 Потом она приходила еще и сделала вот эту приписку, в уголке... На, посмотри.
«Больной Островерхов С. Г., читала Дарья Петровна, - находится в болезненном состоянии, не
может работать и освобождается от работы с 25/9 по 5/1042 года».
 Вот и рассуди: на кого работает Петрова, сказал Островерхов. Думаю, к ее помощи нам
придется прибегать не однажды. Но на всякий случай прислушайся, что о ней люди говорят... И в
полиции могут оказаться наши люди.
 Ох, Степан Григорьевич, поперепуталось все и в голове и в жизни. Трудно, Степан Григорьевич...
 Ну-ну, не раскисай, Даша. Такая, видать, судьба у нас; все трудное в жизни нам достается.
 
Переполох в полиции
 
Господин Кроликов, шеф полиции северной частиц Новороссийска, был расстроен. Час назад
он получил очередной нагоняй от начальника гестапо северной части города господина Людвига
Гофмана. Бранные слова обрушивал на своих подчиненных шеф полиции. Он не стеснялся в
выражениях. Подчиненные смотрели на него с некоторым любопытством. И начальник отдела
политического сыска Сперанский, плотно усевшийся в мягкое кресло, и палач при полиции для
допросов и пыток Саркисов понимали своего шефа: ему всыпали и, что вполне возможно, не
дали рта раскрыть. Теперь у него наступила разрядка. Ну, что ж, пусть отведет Душу.
 Господин Гофман недоволен вашей работой, - выкрикивал Кроликов. Вы не оправдываете
доверия, оказанного вам германским командованием... Полтора месяца вы не можете навести
порядок... Полтора месяца. Есть причина для недовольства вами.
«Врешь, думал Сперанский, это твоей работой недоволен господин Гофман».
 Вы просто лентяи и трусы. Или еще хуже - тайные пособники большевиков и партизан, -
распалялся Кроликов.
Саркисов недовольно поерзал на стуле. Сам, мол, трус и слюнтяй. И нечего перекладывать на
других.
- Да, пособники!  кричал шеф. Иначе чем прикажете объяснить появление этих грязных листовок
не только в городе, но и в казармах охранного батальона?  Кроликов схватил со стола и потряс в
воздухе листком серой бумаги.
И Сперанский, и Саркисов внешне никак не отреагировали на красноречивый ораторский
прием шефа. Они знали, о чем идет речь. Еще вчера к Сперанскому пришел его сотрудник
Васильев и, протягивая ему листок, доложил, что нашел его у себя на рабочем столе после
обеда.
Пробежав глазами машинописный текст, Сперанский велел Васильеву ждать, а сам бросился к
шефу. Сейчас Сперанский улыбнулся про себя, вспомнив, как полицейский чиновник Данила
Крамер, числящийся переводчиком при полиции, прочитал вслух текст партизанской листовки,
повертел ее в руках, положил на стол и медленно, с расстановкой произнес:
 Бумага та же. Шрифт тот же. Стиль и смысл те же. Смею утверждать: сделано там же.
 Я с вами согласен, герр Крамер. Эти листочки летят из одного гнезда, - зло сказал Кроликов.
Сперанский спокойно добавил:
 Но меня поражает такая деталь: удивительная осведомленность авторов листовок обо всех
акциях германских властей и городской администрации.
 Что вы имеете в виду?  насторожился Кроликов.
 Я не говорю о первых двух листовках, - продолжал, обращаясь к Крамеру, Сперанский. - Хотя и
там меня привлекли поразительно точные сведения о количестве арестованных, отправленных
в концлагерь и расстрелянных большевиков и евреев.
Крамер не ответил на эти слова, Сперанский уловил еле заметную улыбку на его лице, И что в
этом переводчике нашел герр Рудольф, этот зловещий человек, перед которым тянется в
струнку сам Эрих Райх  военный комендант северной части города.
 А эта листовка, герр  Крамер, меня особенно насторожила. О сущности приказа от 22 сентября
знают только в гестапо да несколько ответственных людей в полиции...
 Я просил бы господина Сперанского напомнить содержание этого приказа, - явно начиная
нервничать, поднял голос Кроликов.
 Да, герр Крамер, и я ознакомлен с этим приказом, продолжал начальник политического сыска.
- Как вы понимаете, в нем предлагается всем многосемейным и лицам в возрасте свыше 50 лет,
желающим получать продукты питания с немецких складов, подать заявления в местную
комендатуру. Мне также известно, что все подавшие такие заявления будут потом вызваны
именными повестками и отправлены в концлагерь.
 Но я этого не знал, господа, растерянно возразил Кроликов.
 А мы вас не подозреваем в передаче этих сведений партизанам, лениво процедил Крамер.
 И тем не менее партизаны ими располагают, о чем свидетельствует эта листовка. Они прямо
призывают население уклоняться от мобилизационных и очистительных акций германских
властей, не поддаваться на провокации, как они пишут. Уходить в горы, в партизанские отряды,
саботировать восстановительные работы на предприятиях...
Сперанский с удовольствием вспоминал вчерашний день, когда случай с листовкой привел
Кроликова в явное замешательство, и тот искал сочувствия и совета у начальника отдела
политического сыска полиции. Ну и поделом.
Сперанский с детства был завистником. Он считал себя неудачником в жизни. Всегда помнил
слова отца, который любил повторять, что счастье человека в ловкости ума и рук. До войны
Сперанский работал кассиром на железнодорожной станции. С приходом немцев пошел к ним
на службу, решив во что бы то пи стало, любыми средствами завоевать их благосклонность. Если
не удастся служебная карьера, пойти по торговой части: жизнь, которую вел когда-то его папаша
- нэпман, грезилась ему давно.
Оккупанты отметили рвение Сперанского и всячески поощряли его. Когда бывший начальник
полиции северной части города сбежал, Сперанский был почти уверен, что полицию поручат
ему.
Но оказалось, что этот щуплый седой очкарик, служивший при Советах в пожарной охране
элеватора, в чем-то оказался проворнее или пронырливее, и не Сперанского, а его, Кроликова,
немцы сделали шефом полиции. Сперанский, видевший преимущество Кроликова только в том,
что тот был поручиком у Деникина, считал себя несправедливо обойденным и никак не мог
примириться с тем, что на «его»  месте сидел другой. Он рвался к власти и был уверен, что
получит ее. Он, Сперанский, еще покажет себя. Он уже начал налаживать агентурную сеть,
завербовал кое-кого в осведомители. Еще посмотрим, кто хитрее: Кроликов или Сперанский.
Слушая брань Кроликова и равнодушно посматривая на Саркисова, Сперанский радовался
вчерашней победе. Еще бы! Беглый допрос сотрудников управления полиции показал, что в
канцелярию перед появлением там листовки никто не заходил, кроме... Сперанский даже
усмехнулся про себя. Кроме господина, который прямо прошел к шефу, пробыл там четверть
часа и ушел, когда чиновники канцелярии были на обеде. А возвратившись, они нашли листовку.
И этот таинственный господин, которого растерянный шеф вынужден был назвать как своего
личного осведомителя, сейчас корчится в подвале после очень обстоятельного допроса. Не
беда, что он пока запирается. Заговорит!
...Не знал полицейский сыщик, как долго и обстоятельно взвешивали этот шаг Васильева на
конспиративной квартире Боднарей. Сергей Иванович Карпов доказывал, что листовку надо
приклеить на двери кабинета шефа полиции, а осведомителя просто пристукнуть где-нибудь в
развалинах. И как Степан Григорьевич Островерхов, слегка улыбаясь, тихонько осаживал
горячего Сергея.
 Не торопись, лейтенант. Не надо этой... кавалерийской лихости. Тут надо умненько. И в доверие
втереться, и предателя убрать руками его хозяев.
 А если не поверят?  спросил Карпов.
 Должны поверить. Тут уж товарищ Васильев, он кивнул на тихо сидевшего «сотрудника
полиции», должен четко сработать. Без промашки. И не зарываться.
...Нет, не знал об этом разговоре господин Сперанский. Не знал и того, какого труда стоила
Васильеву эта артистически сыгранная сцена, когда он с готовностью давал показания
господину следователю о посетителях, о времени обнаружения листовки, о внешних приметах
незнакомца, без доклада проскользнувшего в кабинет шефа. И все это выглядело убедительно.
Ничего этого не знал господин Сперанский. Он строил планы посрамления шефа и
собственного возвышения. Мысленно проникал в ряды партизан-подпольщиков и потом
эффектно продавал их господину Райху. Нет, даже самому Людвигу Гофману...
От этих приятных мыслей его оторвали вторично сказанные Кроликовым слова о том, что
листовка попала в казармы охранного батальона. Теперь смысл этой фразы дошел, наконец, до
его сознания и заставил насторожиться.
- Вы понимаете, - разорялся шеф, что это значит? Среди солдат, охраняющих комендатуру,
распространяются партизанские листовки. Господин Гофман и господин военный комендант
весьма раздражены.
Такой поворот разговора не понравился Сперанскому. Он приготовился возразить, но Кроликов
продолжал:
 И я хочу знать, господа: где сеть осведомителей, где план проникновения наших людей в
рабочие кварталы, где, наконец, списки коммунистов и активистов Советской власти?
 Но вы же знаете, что... - начал было Сперанский. Кроликов перебил его:
 Нет, не знаю, но должен знать, кто доставляет подпольщикам секретные данные из полиции,
комендатуры и даже из гестапо. Кто подорвал автомашину с боеприпасами на новой дороге
через плавни? Кто обстрелял штабной броневик на дороге к Абрау-Дюрсо? Я хочу и должен
знать, кто корректировал огонь русской артиллерии сигнальными ракетами до тех пор, пока не
взлетел на воздух бензосклад? Я хочу, наконец, знать: кто проделал проходы в минных полях со
стороны Мысхако?
Хочу знать, почему русские батареи так точно бьют по секретным немецким огневым точкам,
которые не производили ни единого выстрела и, следовательно, не могли сами обнаружить
себя? Я хочу знать... Черт! Вам понятно, что нам надо знать и чего мы не знаем?
Нам понятно, что мы пока ничего не знаем, с нескрываемым злорадством выпалил Сперанский.
Заметив растерянность начальника, Саркисов сказал, перебирая в руках искусно сделанную
плетку:
 Человека надо расколоть. На все твои «хочу знать» можно получить ответ с помощью этой
штуки. Нужно только исходный материал иметь.
 Между прочим, Саркисов верно сказал насчет материала. Ты ведь, Сперанский, кажись, на
железной дороге работал?
 Работал... На вокзале, отозвался он.
 Во-во. А мне там, шеф ткнул желтым обкуренным пальцем куда-то через плечо, - намекнули, что
паровозы что-то очень часто и одинаково ломаются. Ты бы присмотрелся там среди своих
старых дружков. Глядишь, и попался бы материал для Саркисова.
Раздосадованный тем, что Кроликов опередил его, Сперанский пробурчал:
 А я уже присмотрелся. И смею заверить, не сегодня-завтра материал будет.
 А кто на примете?  живо откликнулся Кроликов.
 Да так. Один старик. Машинист паровозного депо. - Сперанский тянул с ответом, лихорадочно
подыскивал жертву. Он готов был назвать любую фамилию, любого человека. Но вспомнить
никого не мог. Один старый кадровый машинист. И тут неожиданно всплыло в памяти лицо
человека, всегда с сомнением посматривавшего на кассира-таксировщика. Поляков. Сергей
Поляков или Степняков.
 Поляков? Ну что ж. Поляков, Степняков  один черт. Давай-ка его сюда. Пусть Саркисов
занимается с ним.
...И не знал Сергей Поляков, что над ним уже занесена рука палача. Не знал Степан
Островерхов, что случайный выбор бывшего таксировщика нанесет смертельный удар по
железнодорожной группе подпольщиков, руководителем которой был Петр Попов. Степан
Григорьевич знал его по истребительному батальону. Связь с ним сейчас Степан Григорьевич
Островерхов поддерживал через Андрея Логвинова. Вот и сейчас, сидя на корточках в подвале
Семикиных, он обстоятельно объяснял руководителю подпольной группы в паровозном депо
Андрею Логвинову, как можно незаметно и наверняка выводить из строя паровозы.
 
На острие ножа
 
Со стороны цементных заводов доносились звуки незатухающего боя, а здесь, в доме Боднарей,
было тихо и даже как-то празднично. Василий Евстафьевич Боднарь и его жена Екатерина
Петровна сидели на веранде за самоваром. И так спокойны были их лица, так неспешно текла
их беседа, что никому не пришла бы в голову мысль, что в дальней комнате дома Островерхов
проводит оперативное совещание с группой подпольщиков.
—    Значит, так, товарищи, - говорил Островерхов, внимательно и изучающе осмотрев каждого
присутствующего. Нами получены сведения, что полиция готовится к арестам в паровозном
депо. Людей мы предупредили, и они пока скрылись. Но это пока. А дальше что?
—    Бежать, сразу отозвался быстрый в решениях Сергей Карпов.
—    Куда?
—    К партизанам.
—    Напороться на патруль.
—    Сергей прав, надо уходить к партизанам.
—    Что ж, по одному  их водить?  серьезно спросил Островерхов.
—    Не отрядом же отправлять?  вставил Петр Вдовиченко.
Островерхов внимательно осмотрел подпольщиков. Все ребята хорошие. Сергей Карпов по
совету Степана Григорьевича пошел на службу к немцам, выполняя там задание
разведывательного характера. В полевую жандармерию с таким же заданием внедрены
Владимир Юнашев, Петр Вдовиченко, Арсений Стаценко, Григорий Сечиокно. Во время
отступления наших войск из Новороссийска они оказались отрезанными в районе Абрау-Дюрсо.
Через Анну Зотовну Авдееву связались с Островерховым и по его совету устроились в немецкую
комендатуру - в 617-й охранный батальон. Жандармы носили красные погоны. Поэтому жители
называли их «краснопогонниками».
Карпов, Юнашев, Вдовиченко, Стаценко и Сечиокно собирали разведывательные данные, под
видом арестантов переправляли к партизанам советских граждан, а также связных, носивших
партизанам продовольствие и медикаменты. Связными были Татьяна Растригина,
Студеникины: Нина, Зинаида и Анатолий.
Подпольная группа работала в сложных условиях, почти на передовой. Это требовало
строжайшей конспирации от каждого ее члена. Конспирации и осторожности.
—    Значит, ты, Петр Вдовиченко, против того, чтобы людей отправить к партизанам группой,
отрядом? А почему бы и пет?
—    А что? - загорелся Карпов. Верно! Отрядом! Под конвоем. Мы и поведем. Только документы
надо соответствующие.
—    Какие?  живо спросил Островерхов.
—    Ну, предписание, подписанное шефом полиции, и список. С печатью. Только надо на
немецком языке. Чтоб полицаи не поняли, а немецкие патрули не придирались.
Степан Григорьевич, пошуршав в кармане, развернул бумаги:
Такие?
Подпольщики склонились над документами. Изучали не спеша, внимательно. Карпов
рассматривал дольше всех. Затем достал свой пропуск, сверил подпись и печать. Наконец и он
оторвался от бумаг и недоуменно посмотрел на Островерхова...
—    Это что ж, сам господин Кроликов изволил проявить такую заботу о партизанах? Или я ни
черта не понимаю.
—    В общем, как я понял, документы подходящие, улыбнувшись, ответил Островерхов. В таком
случае, давайте обсудим все в деталях...
Неожиданно со стороны веранды донесся звон.
 Внимание, товарищи. Всем выходить в эту дверь! Там, в кладовочке, подвал. Я иду последним.
Подпольщики быстро и бесшумно скрылись за дверью. Островерхов внимательно осмотрел
комнату, вытряхнул в карман пиджака окурки из пепельницы, протер ее рукавом.
Стремительными движениями убрал от стола стулья, притаился у двери. Прислушался. С
веранды доносился нарочито громкий певучий голос Екатерины Петровны.
 Пожалуйте, пожалуйте, господа солдаты. Милости просим к столу. Донесся бесцеремонный
грохот кованых сапог, грубые голоса.
—    О-о! Дас ист руссише тшай! Зер гут! Давай-давай!
—    Штиль!  пресек шумный восторг чей-то властный окрик.  Здесь имель себя партизанен?
Коммунист? Комиссар? Совьет депутат?
—    Да нет, что вы, господь с вами! Здесь нет коммунистов,  опять запела хозяйка.
—    Швайген! Молчать! Документы здесь! Показаль комната.
Вновь загрохотали сапоги, скрипнула дверь комнаты. Островерхов исчез в кладовой, тихо и
осторожно прикрыв за собой дверь.
* * *
Нила и Майя навестили Азу Островерхову вечером. Аза обрадовалась их приходу. Эти дни Аза
была встревоженной. Отец уже два дня не появлялся. А тут еще и Борис - нет на него управы -
день и ночь где-то пропадает, А то придут с Виктором Слезаком, слесарем из паровозного депо,
закроются в отцовской комнате и часами сидят там тихо: ни стука, ни голоса. Что они делают,
неизвестно. Один раз, правда, Виктор, подмигнув Борису, небрежно сунул в руки Азе пропуск на
право хождения по запретной зоне и, хитро посмеиваясь, спросил:
 Как дела?
Аза повертела в руках картонку, прочитала немецкий текст, скользнула взглядом по подписи
коменданта Эриха Райха  она уже не раз встречала бумаги с его подписью  и вернула пропуск
Слезаку.
Не пойму, почему это господин Райх проявил к тебе такое доверие.
Парни дружно захохотали. Борис сказал:
—    Дождешься доверия, когда на висилице задрыгаешь.
—    Неужели подделали?  испугалась Аза. Да вас же схватит первый встречный патруль. Вы что,
ополоумели?
—    А вот мы сегодня и  проверим, схватит или не схватит.
—    Не смейте этого делать!  вскрикнула Аза. Без разрешения отца ни в коем случае нельзя.
Слезак смущенно замялся. Но Борис... Ох, этот Борис! Хотя бы скорей отец приходил. А то...
Вчера пришли ночью, выкладывают немецкий офицерский планшет, набитый документами. У
Азы сердце остановилось.
—    Где взяли? Что вы натворили?
—    Не волнуйся, Аза, успокаивает Виктор. Все чин чином. Пропуск проверяли. Ничего, годится. А
по пути попался этот обер. Ну, мы его тоже в порядке проверки отправили к прабабушке. А
планшетик прихватили.
Заметив, как побледнела Аза, поспешил добавить:
 Да ты не беспокойся.  Мы его в запретной зоне. Так что жители не пострадают, их же там нет. А
тело в развалины затащили, щебенкой присыпали. Полный порядочек.
И подмигнул Борису. А тот и расцвел. Ох, Борис!.. Хотя бы скорей отец... Ночью и сегодня весь
день разбирала бумаги из планшета. Какой-то приказ, обязательно надо отцу показать.
Кажется, намечается массовый угон жителей в Германию.
...Все это в томительном и тревожном одиночестве пережила и передумала Аза и теперь
несказанно обрадовалась подругам.
—    Что это вы такие нарядные? Ну, прямо на бал.
—    А мы на бал и готовимся, засмеялась Майя. Аллее официрен будут танцирен!
—    Не трещи, прервала Майю Нила. Бал у немцев будет в железнодорожном клубе. По случаю
рождества. Сделать бы там мышеловку. Прихлопнуть разом.
—    Хорошо бы. Аза задумалась. «Аллее официрен будут танцирен».
С грустью оглядела девушек.
 Ты чего?  насторожилась Нила.
Трудно вам, девочки. Аза смотрела на Нилу и Майю. Я бы не смогла так.
Нила строго возразила:
Смогла бы. Так нужно... Сегодня была со светским визитом у этого офицера по особым
поручениям... Будем, говорит, конфеты кушать, и подошел к буфету. Отвела я глаза, вижу: на
столе какой-то список. Поднялась я, вроде за альбомом   потянулась, а сама в список
заглядываю. Читаю фамилии. Ну, а вид у меня, наверное, такой был, что немец сразу подошел,
глянул на меня, на список и смеется:
—    Партизанен!  говорит. Арест. Пах-пах! Капут!
Потом ой сел напротив меня и говорит:
—    Пугаться не следует. Вас никто не тронет.
Взял со стола список, погрозил мне пальцем, сам смеется. Посмотрел на часы и говорит, что
ему пора... Род занятий своих маскирует. Из списка я десять фамилий запомнила. Как вышла от
него, сразу кинулась записать хоть на чем-нибудь. Пока стала записывать  семь вспомнила, а
остальные, хоть убей, забыла.
Нила достала откуда-то из-за пояса лоскут бумажки, протянула Азе.
—    Держи. Передашь Степану Григорьевичу. Остальных постараюсь вспомнить.
—    У меня тоже сведения для  Степана Григорьевича. Передай ему.   От Ганса, ну этого
генеральского адъютанта, узнала, что будет облава на улице Новобазарной, третий дом от
церкви... Немец и говорит, чтобы я по этой улице не ходила... Так сказать, боится за меня, Майя
грустно улыбнулась. Людей надо предупредить.
Аза порывисто обняла Нилу и Майю.
—    Умницы вы мои, отчаянные. И папа очень хвалит вас... Вот только... она запнулась на
полуслове, не стала говорить, что тревожится за отца. Зачем их еще расстраивать? И своих
тревог  полно. Вздохнув, закончила:
—    Вот только Борьки нет. Насчет партизанской квартиры  надо немедленно сообщить.
—    Что же делать?  Майя на миг задумалась.
—    Только не вздумай сама туда идти, остановила ее Аза.
Нет, нет... Я Петьке Растригину скажу, а он все знает.
Аза молча обдумывала. Она знала Татьяну Федоровну Растригину  та нередко бывает у отца.
Она связная.   
Ну, что ж. Попробуй, Маечка.
К вечеру сестры ушли. Они не заметили, как чуть отодвинулся угол занавески в соседнем окне и
как Бабкин пристально глядел им в след, пока они не скрылись за углом.
 
 
Норд-ост
 
Шел декабрь. Обычный для этих дней морозец в 57 градусов при норд-остах зверел. Холод был
почти невыносимым.
Закутанный, как кукла, часовой окоченело прижимал к груди автомат и, приткнувшись в уголке
под крыльцом комендатуры, тихонько напевал мотив какой-то песни. Он настороженно
поглядывал на вход в комендатуру, боясь прозевать начальство, и опять возвращался к своим
мыслям. Ну, на кой черт ему, Кольке Жирухину, бравому и пронырливому парню, умевшему по
службе ладить со всеми, а работал он писарем в пароходстве, зачем ему надо было лезть в эту
немецкую комендатуру? А все она, стерва, Валька. Если б тогда, в сентябре, не напился у нее и
не заночевал - все было бы по-другому. А теперь записался в «краснопогонники». Хуже чем
фашист. Жирухин зло выругался. Он вспомнил, как грузил людей в душегубку, а потом вытаскивал
оттуда трупы. Вспомнил и расправу у кирпичного завода. Жирухина опять преследовала картина
расстрела военнопленных в Цемесской долине - их там было 500 человек - в ушах звучат
выстрелы, крики, стоны, проклятия. И красная от крови вода в противотанковом рву, и высокая
фигура эсэсовца Николауса, бегавшего с парабеллумом вдоль рва, хватавшего окровавленными
руками головы еще шевелящихся и барахтающихся людей и стрелявшего в изможденные,
обезображенные лица казненных. Жирухин судорожно сжался. И тут уже другая картина 
расстрел коммунистов. Пожилой седоусый рабочий, обнаженный до пояса, стоящий по колени в
грязной воде траншеи, его требовательный голос:
«Что ж ты стоишь? Стреляй, фашист!»... И трупик ребенка, приколотый фашистским штыком к
груди матери... Жирухин прыгнул и побежал, но что-то вернуло его назад, и он заметался вокруг
крыльца. Ему было страшно. Он боялся этих видений, боялся расплаты. Среди
«краснопогонников» ползли слухи: на Стандарте убили полицая, в Мефодиевке повесили
другого. Где эти люди, которые им мстят? Добраться бы до них... На смену страху приходит дикая
злоба. Проклятый сопляк дал адрес партизанской квартиры возле церкви. Пошли и напоролись
на засаду. Пятерых дружков похоронили, а партизан так и не взяли. И этот, Кукоба, из
Абрау-Дюрсо. Ну, думали, есть ниточка  размотается клубок. Ни черта; Уже на что Михель
зверюга, а так ничего и не вытянул, Жирухин вспомнил, как стоял Кукоба с петлей на шее,
смотрел страшными, побелевшими глазами и глухо мычал открытым черным ртом, из которого
перед казнью гестаповцы вырвали язык...
«Так, так вам и надо! - злился Жирухин.  Всех перевешаем! Всех!»
Этот бред прервала команда - начальник караула привел смену. Скорее в казарму, к теплой
печке. Там под матрацем припрятана бутылка лютого первача. Оглушить себя, похлебать
холодного супа - и спать. К черту все эти переживания. Вон «святая троица»: Сечиокно,
Вдовиченко, Стаценко - всегда им весело. Все смеются. И этот стригун Карпов к ним льнет.
Белоручки! На черновой работе их никогда не бывает. Все повыгоднее дельце находят. Вот и
сейчас, должно, что-то выгодное обтяпали и теперь насчет дележки соображают. Ну, и черт с
ними. А шарффюреру насчет этой кучки все одно доложу. Чтоб не очень... Что «не очень»,
Жирухин не додумал  самогон сделал свое дело.
...А «святая троица» действительно новое «обтяпала дельце». Они да еще двое
«краспопогонииков», имея пропуска в запретные зоны, ходили в ближайшие тылы немецкой
обороны, пробирались даже в расположение частей второго эшелона, и шли к Островерхову,
начиненные разведданными. Часть сведений удавалось передать советскому командованию, и
тогда горели нефтехранилища, взрывались бензобаки, взлетали на воздух склады боеприпасов,
засекреченные береговые батареи.
Эти сведения островерховцы передавали через связных в партизанский отряд, которым
командовал секретарь крайкома партии А. А. Егоров, а партизаны доводили их до советского
командования. В докладной записке в Южный штаб партизанского движения А. А.Егоров
сообщал: «Островерхов с помощью организованного им населения города Новороссийска
давал нам сведения о расположении немцев в городе».
Островерхов нуждался в топографической карте города, чтобы наносить на нее огневые точки
противника. Эти данные пригодились бы при наступлении наших  войск.
Григорий Сечиокно, дежуривший в комендатуре, присмотрелся, куда кладут ключи от сейфа, где
хранилась карта города. Ему удалось похитить запасной ключ. Сутки прошли в тревожном
ожидании: обнаружат или не обнаружат немцы пропажу? Но все было тихо. И вот в одну ночь
Сечиокно, снова дежуривший в канцелярии, открыл сейф, взял карту, закрыл сейф и положил на
место ключ.
Сейчас, еще под впечатлением пережитого ночью, Григорий часто курил, кашлял, потом
шепотом рассказал товарищам о своей операции, коротко и нервно посмеиваясь, Выслушав,
друзья притихли. Неожиданно Стаценко, ни к кому не обращаясь, тихо обронил:
—    Не нравится мне этот Жирухин.
—    Открыл Америку!  заметил Вдовиченко. А кому он нравится?
—    Я не о том, настойчиво продолжал Стаценко. Что-то он вроде шпионить за нами начал.
—    Так он же по натуре предатель...
—    Да нет, подожди. Не знаю, как это объяснить, а вот чувствую: следит он за нами. Неужели
подозревает что-нибудь?
—    Ну, допустим, ты прав. А что предлагаешь?  решительно спросил Вдовиченко. Задобрить
его? Самогонки ему принести?
 Убрать, отрубил Карпов. Я предлагаю ликвидировать. Но без «бати» этого делать нельзя.
Сегодня доложим.
 
Риск или промах?
 
В середине декабря 1942 года немецкое командование начало срочно перебрасывать свои
войска в район Сталинграда. Гитлеровский генштаб вынужден был снимать дивизии, бригады и
полки с южных участков фронта, чтобы в какой-то мере улучшить положение своих армий на
Волге.
Ганс Штумпф, адъютант армейского генерала, последние дни ходил какой-то, как определила
Майя, чумной: был задумчивым, некстати улыбался, невпопад поддакивал. Майя сразу заметила
эту перемену в словоохотливом лейтенанте. В этот день она отправилась сама встречать Ганса.
У парикмахерской она надеялась встретить Костю Базаркина.
Часовой, стоявший у штаба, равнодушно провожал глазами девушку, дефилировавшую на
противоположной стороне улицы. Вероятно, кого-то ожидала. Вот из дверей штаба вышел
Костя-парикмахер, остановился, поправил чемоданчик, внимательно и незаметно оглядывая
улицу, затем неторопливо зашагал прочь. Не меняя шага, не останавливаясь и не поворачивая
головы, Павел Базаркин, носивший подпольную кличку «Костя» и работавший по заданию
Островерхова парикмахером в немецкой воинской части, за три шага не доходя до Майи, начал
вполголоса, словно напевая, говорить:
—    Брил нездешнего генерала. Куда-то спешит. Лейтенант Штумпф сопровождает. Упоминали
Крымскую  Краснодар... В моей душе упрека нет, неожиданно загорланил Костя, щелкнул
пальцами и, мыча, потянулся к ней губами, словно для поцелуя: Я вас по-прежнему люблю...
—    Нахал, нарочито громко сказала Майя и побежала через улицу к выходившему из штаба
офицеру.
—    Этот тип ухаживал за мной,  сказала она.
—    Кто тип? Пауль? Но этот есть парикмахер. Он может только стригаль, Ганс запустил
длинные толстые пальцы в волосы девушки, показывая, будто стрижет
ножницами.
Этот жест вызвал чувство брезгливости у Майи. Она рывком отбросила руку офицера, успев
ударить по ней своей крепкой ладошкой. Ударила и сразу испугалась.
И, еще толком не зная, как выйдет из положения, Майя громко всхлипнула:
—    Вы не рыцарь, лейтенант. Вы не бросились мне на помощь, сказала Майя.
—    Но этот есть Пауль!.. О, их бин дойче рыцарь...
—    Я хочу, чтобы вы доказали свое рыцарство.
—    Приказайт!
—    Доставьте меня, храбрый рыцарь, в станицу Абинскую к моей тете.
- Повторять. Не понималь.
- Майне тетя нах Абинская.
Майя волновалась. Ее одолевали сомнения. Правильно ли она поступает, уговаривая
немецкого лейтенанта н.чять ее в поездку по дороге Новороссийск  Крымская
Краснодар. В ушах звенела фраза Павла Базаркина: «Генерал спешит под Крымскую».
Вспомнила как вчера Степан Островерхов говорил, что надо бы проверить дорогу на Крымск,
там немцы что-то затевают, строят какие-то сооружения. А тут выпадает возможность проехать
вместе с Гансом в том направлении. Рискованно. Но и жалко упускать такой случай.
—    Их виль фарен нах Абинская мит Ганс.
—    Гут. Гут. Мой генерал любит женское общество. Он согласится. Твоя сестра поедет с нами. Я
буду говорить с генерал.
—    Когда мы едем?  деловито осведомилась Майя.
—    Это не сейчас. Я буду сказать, когда надо ехать. Генерал будет дозволить. Я спросить буду.
Заметив, что Майя помрачнела, лейтенант приписал это своей сухости и строгости, и поспешил
сгладить это:
 Я буду  заехать... Сегодня. Идите домой, ждите. Нила тоже. Никуда не ходить. Приехать...
Быстро, быстро   сидеть   машину. Ехать. Нет задержка. Видерзеен, майне либе медхен...
И Ганс Штумпф удалился с гордо поднятой головой. Майя на миг растерялась. Она лихорадочно
соображала, как сообщить Островерхову о поездке.
Майя бежала домой, занятая своими мыслями, и не видела, как из-за угла выскочили
мальчишки и чуть было не сбили ее с ног. И уже за ее спиной издевательски запели:
Здравствуй моя, Мура,
Здравствуй моя, шкура.
Не медвежья, не песецкая,
А продажная, немецкая.
Мальчишки захохотали и, уже скрывшись за углом, еще раз откровенно прокричали: «Шкура
немецкая!»
Майя бежала, съежившись и глотая слезы.
Нила сидела дома, укутанная в старый платок. Увидев заплаканную сестру, она вздрогнула.
—    Что с тобой?
—    Шкурой называют,  сквозь рыдания произнесла Майя.
—    Кто?
—    Да мальчишки.
—    Успокойся... тут только стерпеть  и все. От своих можно и стерпеть. Им же не объяснишь,
чем занимаемся. Наше дело хорошо сыграть свою роль...
Майя постепенно успокоилась, рассказала сестре о разговоре с немецким офицером, о
возможности проехаться по Крымской дороге.
- Степану Григорьевичу надо бы сообщить…
В это время внизу просигналила машина. Майя выглянула в окно и увидела Ганса, стоявшего
около машины. Он помахал ей рукой, показав на часы.
 Не успела никому сообщить. А где мама?
- Ушла в Верхнебаканку за продуктами. Вернется только вечером.
- Тогда я еду одна, сказала Майя и направилась к двери.
—    Стой, скаженная. Никуда я тебя одну не пущу.
—    А я на это и не рассчитывала. Поэтому и заказывала два места. Прошу вас, мадам.
Майя дурашливо согнула руку в локте. Нила уже не возражала и не раздумывала.
Учтивый Ганс  распахнул перед ними  заднюю дверцу автомобиля.
- Генерал ехать позволить, сказал он.
                                                                     * * *
- Ребячество! В серьезном деле такое легкомыслие граничит с преступлением! - Островерхов
сердито  щипал усы.- Это не игра. Это - война. Каждый неверный шаг - это смерть.
- Но ведь вы сами говорили, что надо разведать дорогу Новороссийск - Крымская? - попыталась
возразить Майя.
—    Да, говорил. Но не так. Разумно, осторожно надо все делать. Что тебе сказал «Костя»?
—    «Костя» сказал, что брил генерала, что он спешит, что упоминали Крымскую и Краснодар.
—    Так. Теперь, когда вы имеете возможность оценить свои поступки, посмотреть на них, так
сказать, со стороны, что вы должны были делать, получив такие сведения от «Кости»?
—    По возможности уточнить и выяснить детали, попытаться дополнить сведения и... и
немедленно доложить в штаб.
—    Верно. А что сделала ты?
—    Ну, я поехала... в Крымскую...
Продолжай, пожалуйста. Не получается? Тогда разреши, я расскажу. Нила и Майя отправились
в двух дневное путешествие в сторону Крымской и Краснодара, с одним знакомым офицером,
который сопровождал генерала. По дороге Нила и Майя наблюдают, слушают разговор
немецкого офицера (тот выбалтывает кое-что ценное). А как вы вели себя? Вы даже забыли, что
цель поездки - побывать у своей тети, и вспомнили лишь тогда об этом, когда «растяпа» Ганс
вежливо справляется, где живет эта тетя. И происходит это в Абинской.
—    Немецкий лейтенант посчитал эту «забывчивость» кокетством... А если бы заподозрил, то
провал был бы обеспечен. - Островерхов сурово посмотрел на Майю и
Нилу и, немного помедлив, продолжал: - Но данные, безусловно, ценные. В районе Крымской
немцы строят оборонительные рубежи под кодовым названием «Голубая линия». Сооружают
доты, дзоты, минируют подступы. Значит, намечается отход немцев из-под Краснодара. Эти
сведения мы передадим партизанам. Разведчиц можно бы представить к награде... Но ввиду
явного безрассудства в поступках я вынужден прибегнуть к наказанию. На неделю вы
отстраняетесь от работы и находитесь под домашним арестом.
—    Но ведь немец все равно приедет! - возразила Майя.
Это его дело. А ваше дело  никуда из дома не выходить. Болеть. А теперь идите.
Нила чуть слышно проговорила:
- До свидания, Степан Григорьевич.
После ухода девушек Островерхов еще долго не мог успокоиться. Он нервно ходил по комнате,
то и дело потирая виски.
Андрей Логвинов не выдержал:
- Ну, чего ходишь? Чего? Разведали девчата здорово. Тут ты ничего не скажешь. А что промашек
наделали  так что ж ты хочешь: молодежь.
- Да нельзя нам промашек делать, Андрей. Нельзя. Понимаешь? Людей много за нами стоит.
По правде говоря, расцеловал бы девчат. Но пойми, Андрей, нельзя не наказывать. Тогда...
тогда провал. Я вот и сейчас никак не могу решить: что подумал лейтенант Штумпф? Не
заподозрил ли он наших девчат? Если так, то плохи наши дела.
—    Брось, Степан Григорьевич. Небось, посмеивается да хвастает своей поездкой. Ты попроще
смотри на это дело. Не думай, что все они такие умные...
—    Дурак опаснее умного, если забыть, что он дурак. А нам надо ухо держать востро.
- Ты прав, Степан Григорьевич. У нас на железнодорожном вокзале часто стал шататься
подозрительный тип. Особенно после того, как взорвался в Крымской паровоз, который
готовила в рейс бригада Полякова. Это бывший таксировщик. Поляков и раньше недолюбливал
его, а сейчас прямо говорит, что он немецкий шпик.
- Есть какие-нибудь доказательства?
-Да понимаешь, Степан Григорьевич, - Логвинов поскреб в затылке, - наши люди видели, что
бывший таксировщик часто заходил в полицию, ездил на машине с шефом полиции.
- Та-ак. А что, никто не знает фамилии таксировщика?
- Пока не выяснили.
- А надо бы... Поручим нашим людям в жандармерии, - Степан Григорьевич прошелся по
комнате. Он думал о том, как предупредить железнодорожников, как ликвидировать
таксировщика.
- Кажется, фамилия его Старицкий.
 Не Сперанский ли?
 Во-во! Он и есть! А ты что знаешь...
Островерхое положил руку на плечо Андрея Логвинова:
 Понимаешь,  Андрей.  Ваша диверсионная группа делает большое дело. Нам ее надо уберечь и
сохранить. Впереди предстоят важные операции. А вдруг Сперанский навел на след...
 Тогда...
 Не надо этого допустить... Вот что, Андрей, немедленно найди связного. Пусть любыми
средствами предупредит товарищей: на  время  никаких диверсий, работать ровно, проявить
старание. Шпика не затрагивать, но и от разговора не уходить. Не задираться. Второе.
Подготовить квартиры на ночь, чтобы укрыть всю группу. Возможно, придется переправлять
людей к партизанам. Вечером обойдешь всех, предупредишь.
Островерхов задумался. Андрей Логвинов переминался с ноги на ногу.
 Так я пошел... - сказал он и, немного потоптавшись, спросил: - Ты, может, хоть намекнешь,
Степан Григорьевич, шо ты учуял!
Островерхов живо к нему обернулся:
 Учуял, говоришь? Это не я учуял. Это они учуяли. Понял? Знаешь, кто этот Сперанский?
 Наверное, шпик.
 Шпик! Это, Андрей, не кто иной, как сам начальник отдела политического сыска в полиции.
 Ну, и черт с ним. Чего ты всполошился?
 Не спрашивай, Андрей. Скажу только: вчера поступил сигнал из полиции, что там готовят
какую-то операцию на железной дороге. То же   самое сообщили из жандармерии. Так что
спеши, Андрей. Хоть бы не опоздать.
 
А  если  провал?
 
Но было уже поздно. Когда связной пробрался к паровозному депо, оттуда с ревом вырвалась
черная полицейская машина и следом, оглушительно треща, пронеслись два тяжелых
мотоцикла с жандармами и гестаповцами.
К ночи связной принес Островерхову весть о катастрофе. Была арестована сразу вся
диверсионно-подрывная группа железнодорожников. Связной не успел предупредить их.
Островерхов терялся в догадках: что могло произойти? Может, Сперанский напал на след
подполья, и тогда - тогда надо немедленно поднимать людей и уводить и горы, в партизанские
отряды... Островерхов вызвал связных. Они являлись по одному и уходили, не встречаясь друг с
другом. Но задание все получали одно и то же: известить людей своего района о том, чтобы к
трем часам ночи все были готовы выйти в горы. Сигнал красная ракета над Стандартом.
А может, это очередная акция оккупантов. Или случайный арест?
К часу ночи по условленному адресу пришли Юнашев и Карпов. Вернулся Свиркунов, отвечавший
за связь с партизанским отрядом. Оглядел присутствующих, прошел в угол, сел на табурет.
- Как ушли из казармы? Самоволка? Кто видел? - обратился Островерхов к Юнашеву и Карпову.
Убедившись, что у них все в порядке, Степан Григорьевич попросил докладывать.
Примерно час назад, - заговорил Юнашев, - пришел Колька Жирухин - этот отброс из
зондеркоманды
- Давай без украшений. Знаю, прервал Островерхов.
- Так вот, опять хватил кружку самогону и перед тем как заснуть, проболтался: «Молчат, говорит,
железнодорожники. Даже Михель ничего не может сделать. А он многое может... А они, говорит,
молчат. Только эти, из политической полиции, говорит, начальник и переводчик кричат,
беснуются. И - ничего. Господин Гофман, говорит, распорядился бросить их до утра в камеры.
Пусть, мол, отдохнут до завтра».
- Что же, все-таки, известно гестапо?
- А черт его знает.
- Но они все равно будут выпытывать.
- Конечно.
- Нужно уходить, решительно сказал Карпов.
- Куда? - резко спросил  Островерхов. - Ты, товарищ лейтенант, не спеши с категорическими
решениями.
 А какой у нас выход?  запальчиво возразил Сергей.
 Не горячись. Давай обсудим. Мы решили уходить. Уходить сегодня. Не позже трех-четырех часов
ночи, как условились, чтобы успеть скрыться затемно. Это значит, - Островерхое посмотрел на
часы, это значит, через полчаса надо начинать.
Юнашев протестующе поднял руку. Но Островерхов остановил его.
Да-да. Уже начало третьего. Так вот. Допустим, людей наши связные успели предупредить. Люди
успели приготовиться, то есть одеться потеплее, взять что-то из бельишка и продуктов. И все.
Островерхов строго посмотрел на Карпова. Тот сидел, каменно сжав челюсти: он не хотел
проявлять несдержанность, да по правде сказать, от последних слов Островерхова ему стало
почему-то не по себе.
 Большими группами выводить людей опасно, - Островерхов внимательно оглядел
подпольщиков. - И партизанские отряды о появлении наших людей не предупреждены... До
этого я был за вывод людей в леса... Сам вам предлагал это. Но надо учесть все. Кое-что мы
уточнили... Немцам не удалось напасть на наш след... Логвинова мы укрыли надежно.
Потребуется - переправим его в отряд товарища Егорова. Поэтому считаю, что надо оставаться
здесь и продолжать борьбу.
 Я тоже за это, - решительно поддержал Юнашев.
 Ну, хорошо, остаться здесь. А что мы выигрываем? Есть где отсиживаться, сложа руки? А чем
питаться? Где наше оружие для борьбы? Разведку мы еще можем вести, а вооруженную
борьбу, как?
Островерхов задумался. Милый мой Карпов. Не горячись. Кое-что есть у нас... - мысленно
рассуждал он. - Есть, дорогой Сергей, у нас и склад оружия, и взрывчатка, и склад
медикаментов. Два радиоприемника, которые позволяют принимать сводки Совинформбюро.
Имеются три пишущие машинки, чтобы печатать эти сводки и превращать их в листовки.
Присутствующие тоже сидели молча. После непродолжительной паузы Островерхов сказал:
 Что оставаться надо и продолжать борьбу - на этот счет у меня теперь сомнений уже нет. И вот
что еще, товарищи, голос Степана звучал строго и требовательно. Я должен сообщить вам, что
секретарь крайкома партии Егоров считает, что мы больше принесем пользы делу, находясь
здесь, в подполье на передовой. Он предлагает активизировать
диверсионно-разведывательную деятельность в тылу врага и усилить политическую работу
среди населения. Об этом же говорится в письме-обращении крайкома партии к населению
временно оккупированной территории. Мы должны снабжать партизанский штаб
разведывательными данными.
 
                                                                                  * * *
Анапское соединение партизанских отрядов, которым командовал А. Егоров, состояло из семи
отрядов: трех отрядов Анапского района, Темрюкского, Варениковского, Щербиновского,
Камышеватского отрядов. Действовали они в районе Новороссийск - Баканская - Варениковская
- Гостагаевская - Натухаевская - Крымская. В отрядах насчитывалось около 400 человек.
На протяжении тринадцати месяцев боевых действий партизан Анапского соединения,
рассказывается в донесении А. Егорова краевому штабу партизанского движения, немецкое
командование вынуждено было отвлекать силы с фронта для борьбы с партизанами. Особенно
это чувствовали немцы в феврале - марте 1943 года, когда после разгрома немецкой
группировки под Сталинградом Советская Армия начала наступление на Северо-Кавказском
фронте и были взяты Краснодар и Ростов. На Кубанском плацдарме было заперто около 500
тысяч немецких солдат и офицеров, а 17-я немецкая армия, боясь, окружения, должна была по
приказу командования отступать па Таманский полуостров.
В это время боевые действия партизан за «Голубой линией» - нападение на немецкие группы,
обозы, разрыв коммуникаций, подрыв мостов, железнодорожных линий, повреждение связи -
безусловно, наносили серьезный урон немцам, ослабляли их боевую мощь.
Действиями партизан руководили подпольные партийные комитеты. 16 августа 1942 года бюро
крайкома КПСС провело совещание командиров и комиссаров партизанских отрядов по
вопросам развертывания активной деятельности в тылу врага, создания подпольных
организаций и групп. В годы временной немецкой оккупации Краснодарского края крайком
партии находился в Сочи. Он издавал газету «Большевик», выпускал листовки и воззвания к
жителям оккупированных районов Кубани и с помощью связных доставлял их в населенные
пункты. Нередко для этой цели использовалась фронтовая авиация Черноморского флота и
фронтовая авиация 18-й армии. Всего для населения оккупированных районов крайком партии
выпустил 18 номеров газеты «Большевик» тиражом свыше 100 тысяч экземпляров.
В партизанском соединении А. Егорова издавалась газета «Новороссийский партизан» и через
связных доставлялась в населенные пункты, в Новороссийск. Выпускались листовки «К
гражданам Новороссийска, Анапы, Верхнебаканского района». В них был призыв - «Помогайте
Красной Армии уничтожать захватчиков!»
Группа Степана Островерхова работала на отряд Егорова, а через него - на командование
Красной Армии. Подпольщики сообщали партизанам сведения о расположении и планах
немцев. Периодически через связных Егоров давал Островерхову поручения.
...Вот и сейчас связные передали письмо от Егорова. Познакомив подпольщиков с его
содержанием, Островерхов сказал:
- Обратите внимание на призыв крайкома партии: «активизировать
диверсионно-разведывательную деятельность в тылу врага и усилить политическую работу
среди населения». Задание, по-моему, ясное. Наше дело - найти и применить конкретные
формы этой работы. И еще: в письме сурово осуждается медлительность в создании широкой
сети подполья. Считаю, что это касается и нас. Того, что мы сделали, еще мало.
Степан Григорьевич прошелся по тесной комнатушке, остановился против Карпова и, глядя на
него в упор, спросил:
А ты настаиваешь увести в горы с трудом сколоченную, проверенную и закаленную группу
подпольщиков. Вправе ли мы так поступить, даже почуяв опасность?
Все время молчавший Свиркунов вдруг вскочил с места, стремительно двинулся к Карпову и
ехидно спросил:
Где твоя храбрость? На словах герой, а как до драки доходит - в лес, в горы, в кусты, значит?
Карпов резко встал и, стиснув зубы, медленно процедил:
—    Ты что, трусость мне приписываешь?*
—    Отставить! - рубанул Островерхое. - Это что за анархия?
—    На каком же ты основании... начал было Сергей.
—    Отставить, жестко, но не громко повторил Островерхов.
—    Вот и я говорю, не нравится ему приказ выполнять. Боится - вот и осторожничает, -
скороговоркой выпалил Свиркунов.
Островерхов круто обернулся к нему:
—    Больно ты прыткий на характеристики, Свиркунов. Осторожность - это не стремление уйти
от опасности. Карпов прав по-своему, как строевой командир. Над
отрядом нависла опасность удара из засады, и он принимает решение вывести отряд из-под
удара. Ну, что ж, в боевой обстановке, в условиях регулярной воинской части или партизанского
отряда, видимо, так и следовало бы поступить. А?
—    Точно, откликнулся Юнашев.
—    Ну, вот. Но дело в том, что у нас не тот случай. У нас не часть и не отряд. У нас население,
жители города, люди до последней заклепки гражданские. И задачи не те, и тактика не та.
Островерхов после небольшой паузы продолжал:
- Я, товарищи, не поучаю вас. Я просто вслух думаю. Стараюсь, прежде всего, для себя уяснить
обстановку. И давайте-ка думать вместе. А?
Легко вспыхивавший и быстро отходивший Карпов сразу заговорил спокойно и деловито:
 Я согласен, Степан Григорьевич. Тут у меня промашка вышла. Всех уводить нельзя. Но считаю,
что меры предосторожности надо принять немедленно.
- Уже предприняты меры, - Островерхов глянул на Карпова. - А тебе, Сергей, вместе с
Юнашевым надо попытаться связаться с арестованными железнодорожниками. Изучите
возможность спасения их. Внимательно прислушайтесь, не просочатся ли сведения о
результатах допроса и... - Островерхов оборвал фразу, задумался, потом закончил: - И держите
меня в курсе событий... Главное - осторожность и конспирация... Из наших никто не попал в
поле зрения полицейских ищеек.
 А могли кого-нибудь заметить, сказал Свиркунов. - Например, этот связной... как его? -
Свиркунов нетерпеливо пощелкал пальцами, ожидая подсказки. Но ее не последовало и,
несколько обескураженный, заспешил: - Или вот эта женщина, тоже связная... Ну вот эта, что
сегодня была у тебя, Степан Григорьевич. Все никак ее фамилию не запомню...
—    Ну-ну, - прервал Островерхое, - фамилии и не надо запоминать. Но я все-таки не пойму, что
ты хочешь сказать?
—    Да я, собственно, в порядке, значит, обсуждения. В том смысле, что многих знают. И потом,
наши явки многим известны...
—    Откуда ты взял?  в упор спросил Островерхов Свиркунова.
—    Я-то? Просто к слову сказал, зачастил Свиркунов. - Для предосторожности, как говорится.
Чтоб, значит, ничего не упустили. Потому как, известное дело, возьмут, к примеру, эту связную,
как ее, все не вспомню фамилии...
—    Не трогай ты женщин. И потом, что ты все о фамилиях сокрушаешься?
—    За них беспокоюсь...
Островерхов внимательно посмотрел на Свиркунова. Тот выдержал его пристальный взгляд.
Свиркунова Степан Григорьевич знал с первых дней войны. С его помощью Островерхов
установил связь с партизанами. Знал руководитель подпольщиков и неуравновешенность
характера Свиркунова. Сегодняшнее поведение Свиркунова Степан мысленно объяснил его
усталостью и нервным возбуждением.
- Очередное задание получите через связных, - сказал Островерхов подпольщикам. - На эту
квартиру больше не приходить. Новую явку сообщу. Если вопросов нет, расходимся. Карпова
прошу остаться.
Свиркунов неопределенно хмыкнул, но сейчас же деланно откашлялся, попрощался и ушел. За
ним неторопливо двинулся Юнашев. Проводив обоих, Островерхов подошел к Карпову, взял его
за плечи.
—    Вот что, Сергей. Есть еще одно задание. Хотел сразу сказать, да раздумал.
—    Что же?
—    Вот какая задача. Тут две наши девчонки сделали большое дело, но сделали неосторожно...
В общем, надо прислушаться, не проскользнут ли разговоры среди немцев о прогулке офицеров
с русскими девчонками в Крымскую, Абинку?
—    Степан Григорьевич, не сомневайтесь.
- Ну, и добро. А теперь будь здоров.
Островерхов остался в комнате один.
 
Связные
 
Воспаление легких Островерхов так и не долечил. Сейчас он чувствовал, что тело сковала
гнетущая усталость, в висках тоненько и остро покалывало, глухо отдавалась боль под лопаткой.
Но отлеживаться некогда...
Островерхов тяжело опустился на табурет, положил крупные, крепкие руки на стол, глубоко
задумался. Решение принято, а тревога осталась. Не за себя. За людей, за судьбу организации.
Проплыли в памяти лица арестованных товарищей - почти всех знал. Представил на миг, что
сейчас с ними, невольно содрогнулся: гестапо, кровавый кошмар...
Итак, что уже сделали наши люди? Какими данными располагаем? По донесению Семикиных, в
районе Нижнебаканской и Крымской немцы строят мощные укрепления. У себя в тылу.
Дальновидные, гады... Надо включить в донесение. Не забыть о танковых и моторизованных
частях, которые движутся в сторону Краснодара. Видимо, путь им предстоит дальний. Куда бы
это? Там, в штабе, разберутся.
В последнем распоряжении партизанского штаба пост плена задача провести тщательную
разведку огневых точек в городе, особенно в порту, в районе Станички и в Озерейке. Жаль, в
Озерейку пока не имеем доступа. А здесь хлопцы уже кое-что сделали. Есть что передать.
Интересно, что   тут готовится? Неужели ударят наши с моря? Это было бы здорово! Хотя и риск
велик  все-таки до черта войск, артиллерии, минометов. Да и укреплений понастроено  не
протиснешься. Ну, ладно. Нам нужны разведданные.  Придется отослать самодельную карту.
Хоть она и не точная, но с нее можно перенести иго па топографическую карту. А трофейную
карту пока оставим у себя. Пригодится.
Степан с удовлетворением отметил про себя, что подпольная группа сумела выполнить еще
одно задание партизанского штаба. Их интересовала немецкая система управления, а также
проводимые вражескими властями акции против мирного населения. Эти данные были
собраны.
Немецкая система управления выглядела так. Город был разделен на северную часть
(Стандарт и Мефодиевка) и южную часть. В запретные зоны входили район цементных заводов,
Стандарт до Кольцовой улицы, а в городе - район, прилегающий к Станичке по улице имени
Парижской Коммуны. Каждая часть города имеет самостоятельное управление, гестапо и
немецкую комендатуру, подчиненные непосредственно военному командованию. Все эти
сведения Островерхов через связных переправлял в штаб партизанских отрядов, действовавших
в районе Новороссийска - Анапы.
...Степан Островерхов думал о том, кого же направить к Егорову с пакетом. Скорей всего
Татьяну Растригину. Но она только что вернулась из партизанского отряда. Зину Шаповалову?
Пожалуй, да. В подпольную группу Зинаида пришла из отряда Егорова, по его заданию, да так и
осталась здесь для связи и выполнения особых поручений.
...Зинаида Ивановна Шаповалова родилась в Новороссийске 17 июня 1919 года. Отец ее
работал проводником на железной дороге, мать домохозяйка. В 1934 году Зина окончила 8
классов в железнодорожной школе № 62 и поступила работать сначала ученицей, а потом
поваром в столовую вагоноремонтного завода. В 1939 году переехала в Геленджик и работала
поваром в доме отдыха «Черноморец», в 1941 году перешла в дом отдыха железнодорожников
ЦК Юга, а после того, как началась война и муж ушел на фронт, Зина вернулась к матери в
Новороссийск и поступила в столовую № 61 на железнодорожной станции.
Когда фронт подходил к городу, Зина отправила мать со своей маленькой дочуркой Валей в
Казахстан, в эвакуацию, а сама осталась в городе с больной бабушкой. Молодая женщина
твердо решила уйти на фронт. Но обстоятельства сложились не так, как она хотела. А вскоре в
городе уже были оккупанты. На квартиру Шаповаловых пришел устраиваться немецкий офицер,
но выручила больная бабушка, страдавшая астмой. Немцы испугались - Зина еще прибавила:
туберкулез, мол, у старухи. Фашистов как ветром сдуло.
Через несколько дней соседские мальчишки Саркисян (впоследствии замученные в гестапо)
доверительно сообщили Зине, что в лесу видели наших. Тогда Зина вместе с подругой Надеждой
Крюковой отправились в лес. Было это в 20-х числах сентября. Долго блуждали но лесу, и вдруг
на глухой лесосеке, между хутором Кобзаря и поселком Верхнебаканским, вышли к партизаним.
Женщины подробно рассказали им, что делается городе. Затем с ними долго беседовал
Егоров... Когда женщины отдохнули, он предложил им возвратиться в Новороссийск. Те
решительно запротестовали.
-    Останемся у вас.
-    Дорогие Зина и Надя, поверьте, там вы больше нам пользы принесете. Вы город хорошо
знаете. Будете нашими связными. Я дам вам письмо для Островерхова.
Шаповалова и Крюкова вернулись в город. Зина пошла в указанное Егоровым место.
Островерхов, выслушав все собранные женщинами разведданные, дал несколько поручений.
Зина Шаповалова стала работать под руководством Степана Григорьевича. И вот теперь для
выполнения ответственного задания Степан выделил ее.   
Проводив Зину, Степан Григорьевич стал обдумывать планы намечаемых подпольщиками
диверсий. Хорошо бы фашистам испортить «рождественский бал». Для этого надо подобрать
толковых людей, обсудить с ними все.
«Праздник» можно обставить на славу. И дать ему кодовое название «Бал». Это дело придется
поручить кому-то из «краснопогонников», мысленно рассуждал Островерхов. Кстати, им же надо
будет вывести людей в лес, а то здесь надолго не схоронишься. Не годится так, Степан
Григорьевич. В своем городе ты не можешь людей спрятать. Постой, постой, как это учил нас
комиссар в 1919 году? «Хочешь, чтобы не нашли, - прячь на виду». Погоди, тут надо подумать. А
почему бы и не на виду? Пойду за советом к подпольщику Филиппу Петровичу Строганову, по
кличке «Шустов», квартира его была строго засекреченной явкой.
Филипп Петрович Строганов в первые же дни войны пришел в Новороссийский военкомат с
просьбой отправить его добровольцем на фронт. Но по болезни его не взяли в армию.
Незадолго до прихода немцев в Новороссийск встретился с Островерховым.
—    Решил остаться в городе, сказал он Степану.
—    Я тоже.
Условились встретиться. Степан сам нашел Филиппа Петровича. Долго они беседовали тогда.
Островерхов посоветовал Строганову устроиться па работу в баню. Немецким языком, мол,
немножко владеешь. Надо собирать сведения. Вначале Строганов работал в солдатском
отделении немецкой бани, а потом «за прилежание, усердие и исполнительность» его
повысили в должности, сделав старшим банщиком, и перевели в офицерское отделение. Много
интересных сведений сообщил этот подпольщик.
Степан уточнил у Строганова ранее полученные разведданные, сделал в маленьком своем
блокноте пометки шифром. Потом встал, прошелся по комнате и сказал:
- Вот что, дорогой хозяин. Спасибо за гостеприимство, но оставить тебя в покое пока не могу.
Придется заночевать у тебя. Не возражаешь?
Вместе с хозяином соорудили немудреную постель. Степан Григорьевич быстро разделся и лег,
накрывшись полушубком. Слышно было, как укладывался спать и хозяин дома.
—    Слушай, Петрович!  обратился к нему Островерхов. - Какие там новые акции проводят  
городские власти? Никаких организаций не создают?
—    Как же, как же, Степан Григорьевич, охотно откликнулся Строганов. - Очень даже    создают.
То есть, очень стараются. Во-первых, ВИКДО.
—    Это что за штука?
А штука вот какая, продолжал Филипп Петрович. - До этого немцы грабили город
неорганизованно, бессистемно, значит. А теперь задумали привести все в систему. Набирают,
значит, рабочих через биржу труда, дают им транспорт и сопровождающих из зондеркоманды и
полицаев и отправляют в город: действуйте, молодцы-разбойники! А там, понимаешь, тоже все
подсистеме: расклеили на домах приказы о том, что улица объявляется запретной зоной,
поэтому жители должны покинуть ее в течение часа. Взять с собой можно только то, что в руках
унесёшь. Остальное объявляется собственностью рейха и подлежит безоговорочной
реквизиции. Ну, в конце обычная приписка: за невыполнение - расстрел.
Организация ВИКДО оставила кошмарный след в памяти новороссийцев. В Краснодарском
крайгосархиве имеется свидетельство жителя города Новороссийска Баранова П. И.,
проживающего по улице Советов, 35. Он вспоминает: «В феврале 1943 года германским
командованием была создана немецкая организация ВИКДО, которая узаконила грабеж
государственных предприятий и личного имущества граждан. Возглавлял ВИКДО капитан
немецкой гвардии Штраух, а после него - обер-лейтенант Мюллер. И ВИКДО через немецкую
биржу труда набрало до 250 рабочих, которые по указанию Штрауха и Мюллера производили
изъятие имущества у граждан и оборудования с государственных предприятий. Все
награбленное свозили в новое помещение госбанка, оттуда затем отправляли в Германию.
Для осуществления беспрепятственного грабежа германское командование в широких
масштабах практиковало организацию так называемых запретных зон, из которых население
поголовно выселялось, а их имущество забиралось и отправлялось в Германию. Изъятию
подлежали: весь цветной металл, швейные машины, комоды, шифоньеры, умывальники и т. д.
Работая сапожником при ВИКДО, я был очевидцем того, как награбленное имущество,
промышленное оборудование и ценности свозились в здание госбанка и каждую ночь на
машинах отправлялось в Германию. Ограбив начисто население города, отняв у него весь скот,
всю птицу, все продукты питания и личное имущество, фашисты довели людей до того, что
население переживало голод, ело собак, кошек, обрывало цветы с деревьев, снимало кору с
них и питалось ими».
Степан Григорьевич задумался. Все труднее и труднее работать. Все ожесточеннее становится
враг, изощряясь в своих злодеяниях.
- Детально продумали систему грабежа, - зло сказал Степан.
- Ага, очень четко разработано. Вот, значит, стервятники - врываются в зону и начинают громить
и грабить квартиры. Нагрузили машины - докладывают начальству, - а командует мародерами
немецкий офицер Штраух, - докладывают, значит: извольте осмотреть добычу, Ну, тот выберет,
что получше, лично для себя, а остальное отправляют в гестапо. Оттуда ночью на автофургонах
трофеи отправляют прямиком в Германию.
- А не послать бы нам туда своих людей, сказал Островерхов. - Раз уж грабеж предотвратить не
можем, значит, надо хоть часть украденного возвращать нашим людям. А? Как ты думаешь,
Петрович?
- Оно, конечно, так. Только что мы можем сделать?
- Можем! Пойдут туда работать наши люди и будем кое-что сгружать не в гестапо, а в наши
склады - найдем куда.
- Так охрана ж...
- Будет и охрана. Зря, что ли, наши люди пошли в полицию?
- А что? Это бы здорово!
- Сделаем, Петрович, решительно сказал Островерхов. - Точка. А теперь давай поспим.
Степан Григорьевич долго не мог заснуть. Никак сон не шел. «Надо искать, - думал он, - искать
пути легализации подполья. Что же использовать?.. Может, общину? Да такую, чтобы и нам
удобно было, и немцам невдомек. А выходить надо, ох, как надо. Особенно с молодежью. Того и
гляди, схватят кого-нибудь и отправят в Германию». Мучительно думал Островерхое о.том, как
предостеречь людей от угона в Германию? Конечно, помогают справки, которые выдает врач
Петрова. Но нельзя и ее ставить под удар. Могут заметить, что Петрова очень уж многих
освобождает от работ по болезни.
Да, что там Борис с Виктором Слезаком мудрят? Кажется, у них выходит с подделкой
документов. Попробуем снабдить людей надежными документами... Борька, Борька. Не по
годам серьезен. Война научила многому. Надо бы ему поручить ребят. Нет, слишком горяч. Сам
нуждается в контроле. Скорей всего это дело придется возложить на Азу. Правда, она   и так
загружена листовками и приемами радиосводок...
Островерхов осторожно встал с постели, прошлепал босыми ногами к окну, отодвинул плотную
шаль, которой было занавешено окно, посмотрел во тьму. Над цементными заводами изредка
взлетали ракеты, казалось, где-то поблизости бухают пушки, трещат пулеметы. Рядом, совсем
рядом. Подполье на передовой. Такого Степан Григорьевич не припомнит из времен
гражданской. Может быть, потому и трудно так наладить работу? Старый опыт трудно
приложить к новым условиям. А впрочем, многое из него может пригодиться, Островерхов
отошел от окна и лег. Надо было хоть часик-другой уснуть. Завтра день трудный.
 
Бал
 
Операцию «Бал» поручили Сергею Карпову. Посылая на задание, Островерхов необычно долго
и обстоятельно инструктировал Сергея, как-то особенно и несколько раз подчеркивая: не
зарывайся, не увлекайся, сделаешь главное - наведешь самолеты и уходи. Результатов не жди:
завтра все узнаем.
Помолчав, снова начинал то же самое и почти теми же словами. Сергей знал, что руководитель
справедливо считает его не в меру горячим и всегда старается предостеречь от опрометчивых
поспешных действий. Но такую строгую нотацию он, Сергей, выслушивает впервые. И потом,
почему он должен ее выслушивать? Что он, мальчик? Он, слава богу, сам уж как-нибудь...
Неожиданно Островерхов засмеялся тихим, добродушным смехом. Сергей сразу успокоился,
удивленно глянул на Степана Григорьевича.
- Что, Сергей, небось, кипит все в душе? Дескать, чего это старый хрыч душу мотает? И так, мол,
все ясно, да и сам не маленький... Помни: осторожность - твой помощник. Ну, Сергей, как
говорят охотники, ни пуха ни пера.
Сергей постеснялся ответить традиционным «К черту!».
...Островерхов долго сидел при коптилке, наносил кружочки, стрелочки, зигзаги и треугольники
ходов сообщения, траншей, дотов, блиндажей на карту города. А в голове ворочалась мысль:
община, община... А какая? Что-то надо придумать. Организация разрослась. Нужно ставить и
решать задачи пошире. Да и организационные формы надо менять. Усилить нужно помощь
партизанам. Егоров просит теплую одежду, продовольствие, медикаменты. Придется отправить
из наших запасов. Надо новые явочные квартиры иметь. Только здесь нельзя. И так чуть не
поставили под удар Боднарей. Спасибо, Екатерина Петровна шнапсом выручила... Лучше всего,
пожалуй, у Анны Зотовны обосноваться.
Мысли прервал какой-то гул, от которого задрожали стены и тоненько запели оконные стекла.
Островерхов поспешно оделся, вышел на веранду, где уже стояли Боднари.
Кажись, наши,тихо сообщила Екатерина Петровна.
Наши, Петровна, наши. Смотрите в сторону клуба Маркова.
В это время в районе железной дороги вынырнула из темноты и пронеслась в зенит красная
ракета. Вскоре раздался грохот артиллерийской канонады. В небе нарастал гул самолетов.
Видно было, как в районе железнодорожного узла рвались бомбы.
- Здорово,  здорово, - шептал  Островерхов. А  теперь левее, левее ударьте. Ну, Сергей, давай!
Что ж ты мешкаешь? Давай!
И словно в ответ на его просьбу, красная ракета вновь прочертила небо и нырнула куда-то за
черную коробку клуба железнодорожников. И бомбы уже взрывались у клуба Маркова.
- Молодцы! - тихо похвалил Островерхов наших летчиков. После небольшой паузы произнес: -
Ага! Господа офицеры, это вам рождественский подарок от наших артиллеристов!
Тяжелый снаряд ударил прямо в здание клуба. Было видно, как в воздух взметнулись балки,
обломки стен, и здание рухнуло. Со стороны порта слышался вой сирен пожарных, полицейских
и санитарных машин, колотили в рельс возле комендатуры, за элеватором стрелял немецкий
шестиствольный миномет. В районе Стандарта рассыпался горох автоматных очередей.
- Ох, Сергей, - Островерхов сердито стукнул кулаком по перильцам веранды. - Не ввязывайся.
Отсигналил и уходи.
- А может быть, это не он, предположил Василий Евстафьевич. - Что-то много стрельбы. Не будут
же они из-за одного человека...
- Одного! - перебил Островерхов. - Откуда им знать, что там один. А Сергей натворит за
десятерых...
Стрельба между тем начала быстро перемещаться к Мефодиевке и вдруг неожиданно смолкла.
Потом щелкнул одиночный выстрел и все стихло.
Дорого обошелся фашистам «рождественский бал». В районе рухнувшего от взрыва бомбы
здания клуба Маркова целый день работали немецкие спасательные команды. Они тушили
пожар, извлекали из-под обломков обгоревшие трупы, укладывали в закрытые фургоны.
Подходили то и дело санитарные машины и увозили раненых и покалеченных немецких солдат.
Одна из бомб упала на бензосклад. Вспыхнул пожар. Языки пламени перекинулись на казармы
комендантской роты.
Комендатура вынуждена была перебраться в другое место.
Фашисты не поймали Сергея Карпова, наводившего советскую авиацию на офицерский клуб и
бензосклад.
 
Выход - В общине
 
В кабинете коменданта северной части города господина Эрида Райха шеф полиции Кроликов
чувствовал себя неуютно. Он ежился от пристального взгляда господина Райха. Выводила из
равновесия мечтательно-невинная улыбочка начальника гестапо Гофмана. Не понравилось
Кроликову, что здесь же, прямо на подоконнике, как шаловливый школьник, сидел и болтал
ногами господин Рудольф. Шеф полиции знал, что Рудольф - это контрразведка. И если она
заинтересовалась его делами, добра не жди.
Кроликов краем глаза заметил, как тихо беседуют, склонив друг к другу головы, начальник
спецкоманды гестапо Шмидт и начальник биржи Дитрих. Это настораживало и пугало. И самое
страшное, что он не знал, зачем его вызвали. Причин много, он это понимал. Причин очень
веских, если не сказать больше. Уж очень много неприятностей в городе за последнее время,
можно сказать, одни неприятности и неудачи. За один клуб Маркова голову могут снести, а тут
еще склад боеприпасов полетел к черту...
- Господин   Кроликов, прервал его мысли  комендант, - герр Гофман очень просит меня
предоставить ему возможность «по душам» побеседовать с вами.
По своему обыкновению Райх надолго замолчал, уставившись прищуренными глазами на
собеседника. Под этим взглядом Кроликову стало совсем плохо.
«Меня в гестапо? Чего это он?»  лихорадочно забилось в голове начальника полиции. А
немец-комендант продолжал:
- Я подумал: а зачем вас Гофману передавать? Ведь мы и сами можем вас повесить. Но
господин Гофман очень просит. И я хочу иметь с вами совет: кто может вас лучше повесить -
гестапо или военная комендатура? Мне ясно одно: вы есть саботажник. Вы играете двойную
игру. Как это говорят у русских: и нашим, и вашим.
У гитлеровцев были основания кого-то подозревать в двойной игре. Завербованные гестапо
тайные агенты вдруг почему-то были зачислены Кроликовым в разряд самых опасных партизан
и расстреляны, как враги «Великой Германии». Непонятно было гестаповцам, почему оказался
убит человек, видевший диверсантов, которые наводили русскую авиацию на важные объекты:
офицерский клуб, бензосклад, казармы комендантской роты, железнодорожные составы с
военной техникой.
Гестаповцам с помощью сыщиков удалось составить списки большевиков, но накануне дня
намечаемого ареста советских активистов кто-то их предупредил, и они внезапно исчезли.
Казалось, усилена была патрульная служба после рокового «рождественского бала», но когда
происходила в бухте смена немецких воинских частей, в том районе вновь появились
сигнальщики, по-видимому, с карманным фонарем. Фашистам было непонятно, почему
диверсанты неуловимы. И с активизацией работы подпольной группы Степана Островерхова
этих «почему?» перед фашистами становилось больше. Гестаповцы своими силами не смогли
справиться с этой задачей. Они решили сделать это руками полиции. Десятки «почему?» были
брошены в лицо шефа полиции Кроликова.
В ответ на это Кроликов почти шепотом произнес:
- Ваше благородие... Господин комендант... Герр обер…
- Молчать! Сейчас я вызывать обер-ефрейтор Михель и передам вас ему. Я понял: вы - партизан.
Когда вошел Михель, Кроликов со страхом глянул на него и чуть не потерял сознание. Он
слишком хорошо знал, что значит попасть к гестаповскому палачу ефрейтору Михелю. Знал, что
даже если выйдешь от него живым, все равно останешься калекой. Но скорей всего живым
оттуда не выбраться. Кроликов находился в полуобморочном состоянии. Он смутно ощутил, что
его рванули за шиворот и куда-то поволокли. Он не сопротивлялся, когда его втащили в какую-то
комнату и стали раздевать. В это время в комнату вошел Гофман и велел снова привести
Кроликова в кабинет коменданта. Словно сквозь сон долетели до насмерть перепуганного
шефа полиции слова коменданта:
- Мы немного подумали. Вы не есть партизан. Вы не есть коммунист.
«Слава-те, господи, пронесло. Пресвятая богородица, матерь божья, дева Мария, спаси и
помилуй!»  мелькнуло в голове Кроликова.
- Вы есть трус.
«Ага, трус, лихорадочно соображал шеф. - Трус. Это ничего. Это не гестапо и не виселица. Трус.
Это верно!»
- Вы есть трус, продолжал Райх. Мы будем вас немножко воспитывать. Вы есть обязан помогать
великой Германии и доблестным войскам фюрера. Для этого надо думать, действовать, а не
дрожать за свою кожуру.
- Шкуру. Хе-хе, - неожиданно для себя поправил Кроликов и засмущался. - Это я говорю: так у
нас, так русские говорят...
- Нас не интересует, что русские говорят. Нам важно знать, что они делают. На порядочность мы
не рассчитываем, а полагаемся на покорность. Мы ценим тех, кто нам искренне служит. А где
ваша забота, господин Кроликов?   неожиданно в упор спросил Райх.
—    Так я же все силы...
—    Молчать! Нам не нужны ваши силы. Нужны овощи. Картофель, лук, чеснок, капуста,
помидорчики и это, как  это? Петрунька?
—    Петрушка, герр комендант. И, осмелюсь доложить, огурчики...
—    Да! Все овощи. Свежие. Много. Быстро.
—    Осмелюсь доложить, герр комендант. Ко мне только сегодня обращался староста поселка
Мефодиевка за разрешением организовать земледельческую общину...
Кроликов остановился. Посмотрел на Райха, мельком скользнул глазами по лицам остальных.
Немцы сидели молча с безразличным видом.
«То или не то?  лихорадочно соображал шеф. - Не влипну? Эх, была не была!»
—    Так я, герр комендант, дал такое разрешение. Пусть, думаю, выращивают овощи -
пригодится для армии, стало быть. Пусть, думаю, внесут, так сказать, посильный вклад в святое
дело...
—    Да. Это есть неплохая идея. Но вы ее плохо осуществили.
Опять пауза. Опять шефом овладел страх.
Надо порьядок. Как это? Устав. Готовьте его. Мы рассмотрим и утвердим. Вы будете следить,
чтобы все было, как в уставе. И работать. И чтобы   были овощи. Машин нет. Коней нет. Ничего
нет. Работай мускул. И все. А завтра... Райх посмотрел на часы, утром, десять ноль-ноль жду вас
с уставом. До звидания.
Кроликов с трудом поднялся из кресла и, кланяясь и пятясь, поспешно исчез. Конечно, он не
знал, что такое представительное общество собралось у коменданта в доме № 46 не ради него,
а просто на очередную попойку. Не знал Кроликов, что взбешенные неудачами гитлеровцы до
его прихода успели перегрызться, осыпая друг друга упреками и угрозами, пытаясь переложить
вину и ответственность за свои неудачи и на что угодно и на кого угодно. Что «маленький
водевиль», как его назвал Гофман, разыгранный над шефом полиции, доставил им некоторое
удовольствие и рассеял дурное настроение. Не знал, что мефодиевский староста успел
побывать у коменданта и доложить о том, что Кроликов не разрешил организовать общину и что
это неправильно, потому что новороссийцы горят желанием оказать помощь доблестным
войскам фюрера. Не знал шеф полиции, что к этому времени уже действовало секретное
предписание Розенберга «О новом аграрном строе». В нем говорилось, что «каждый
землевладелец, который по своему поведению окажется достойным, может получить землю».
На закрытом совещании министерства по делам оккупированных восточных областей Альфред
Розенберг сказал, что «..ложные области и Северный Кавказ должны будут послужить для
выравнивания немецкого продовольственного положения. Мы отнюдь не признаем себя
обязанными за счет этих плодородных районов кормить также и русский народ».
А в 1942 году в циркулярном письме сельскохозяйственного отдела немецко-фашистской армии
на Северном Кавказе предписывалось следующее:
«Иметь в виду, что весной 1943 года нельзя рассчитывать на конную тягу и тракторные работы, а
нужно готовить повсеместно рабочую силу. Для весенне-полевых работ необходимо сейчас же
заготовить в большом количестве маленькие плуги, которые тянутся людьми». Эрих Райх и имел
в виду это предписание, когда говорил Кроликову, что надо рассчитывать на мускульную силу
русских рабов.
И еще не знал Кроликов, что в это самое время Островерхов, сидя в теплой комнате на окраине
Мефодиевки, детально обсуждал устав будущей общины с Василием Ивановичем Чехом.
Островерхов давно знал Василия Ивановича. Впервые они встретились в 1918 году после того,
как Степан Григорьевич вместе со своими товарищами устроили в Новороссийском порту
переполох - корабль французский взорвали. Чех в те годы пошел служить на флот. С корабля
сошел только в 1924 году. Да больше в море не ходил: сел на землю, занялся огородничеством.
В 1930 году, когда организовали в Новороссийске колхоз, вступил в него Василий Иванович Чех.
До 1941 года он работал бригадиром-огородником в колхозе имени Кирова, а в сентябре ушел
на фронт. До августа 1942 года сражался в рядах Красной Армии. Был ранен, подлечился в
госпитале и снова на передовую. Но в бою под станицей Белореченской, контуженный взрывом
бомбы, попал в плен. В лагере для военнопленных немного оправился от контузии и в конце
сентября бежал. Поскитавшись в прифронтовой полосе и не сумев пройти к своим, направился
в Новороссийск. Город уже был захвачен гитлеровцами. Василий Иванович до поры до времени
сиднем сидел дома. Семья кормилась тем, что Фаине Карловне удавалось выменять на
домашние вещи. Степан Григорьевич присматривался к Чеху внимательно. И вот пришел к нему
с предложением организовать в Мефодиевке сельскохозяйственную общину.
- Этим мы спасем многих людей от немецкого рабства, - сказал ему Островерхов.
Долго мороковали над уставом общины.
- Прежде всего, Василий Иванович, надо вписать в устав положение о том, что члены общины
освобождаются от мобилизации на строительство, оборонительных сооружений, от работы на
промышленных предприятиях, от эвакуации и угона в Германию.
- Не согласятся они на это, Степан Григорьевич.
- Согласятся. Надо, чтобы согласились. Тут главное - как написать...
- Да, это так, посерьезнев, согласился Чех. - Ну, а все-таки, что же дальше-то? Ну, создадим
общину, насажаем луку да петрушки. А потом?.. А все же ты мне объясни хоть в общем, для чего
ты все это затеваешь?
Островерхов задумался.
- Много я тебе не скажу, Василий Иванович, потому сам еще не знаю. Но главную задачу вижу в
том, чтобы спасти людей наших от угона в рабство. А там видно будет, что дальше делать.
Чех понял, что Островерхов чего-то не договаривает, но настаивать не стал. Решил: надо будет -
сам скажет.
Островерхов действительно не все сказал будущему старосте общины. «Поработаем,
присмотримся друг к другу, посоветуемся с товарищами и решим», - мысленно рассуждал он.
- Так  что, говоришь, Кроликов кричал? - спросил Островерхов, переводя  разговор на другое. -
Коммуны, говорит, захотели?
- Да, - усмехнулся Чех. - Испугался коммуны. Может, говорит, тебе туда еще и парторга назначить?
—    Парторга?  Островерхов   захохотал. Про   комсорга забыл?
—    Забыл, засмеялся Чех.
А ты знаешь, - уже серьезно заговорил Степан Григорьевич. Этот гад, в сущности, догадливее
немцев оказался. Знает, что если собрать даже незнакомых советских людей, все равно сразу
образуется коллектив. В коллективе наша сила, а их страх. Так-то. А Райх ни черта не понял. Ты,
Василий Иванович, дельную мысль высказал: секретарь общины нужен, и его нам могут
утвердить вместо целой канцелярии. А секретарем... возьми меня.
—    Ну да! Как же я тебя возьму? Кроликов-то знает тебя еще по мирному времени.
- А что он знает? И мы его знали, да в нутро не заглянули. Почем ему знать, какой я... мы ему
поможем узнать. Тут у меня один, с позволения сказать, документик есть…
Островерхов достал бумажник и осторожно извлек из него справку.
- На-ка, читай.
Чех развернул четвертушку бумаги, боком придвинулся к свету, прочел вслух:
«Справка выдана настоящая гражданину Островерхову С. Г. в том, что он действительно
являлся казаком, в армии генерала Деникина сражался против Советов в чипе подпрапорщика.
При Советах был раскулачен и вел активную борьбу против колхозов.
Староста станицы Гиагинской...»
Подпись неразборчивая. И печать.
Черт те что! Какой же ты кулак да еще и подпрапорщик?
—    Василий Иванович, не верь своим глазам, верь моей совести. Главное - бумага есть. А
Кроликову больше ничего не надо. Не станет он запрашивать гиагинского старосту.
—    Здорово! - восхитился Чех.
А если здорово, так действуй, Василий Иванович. Готовь документы. Завтра - на доклад к
начальству.
—    Будет сделано, Степан Григорьевич. 
—    Тогда я прощаюсь. Будь здоров, дорогой товарищ.
Островерхов ушел, Василий Иванович Чех стал переписывать составленный вместе с
Островерховым текст в тетрадь, на обложке которой было крупно выведено: «Устав
земледельческой общины поселка Мефодиевка...»
 
В начало страницы_______________________________________________________________________________
 
Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011