Стр. 3 - Подполье на передовой

Спасибо Виктору Слободенюку за то, что эта книга появилась на сайте

_______________________________________________________________________________

г. Новороссийск

_______________________________________________________________________________

Продолжение Начало на странице 2

В. Андрющенко, Ф. Зырянов, Г. Иванов.

ПОДПОЛЬЕ НА ПЕРЕДОВОЙ

[Новороссийское подполье]
документальная повесть

Краснодар, 1973 год.

По закону конспирации

Вдоль разбитых домов брели трое патрульных в красных погонах. Иногда присаживались
покурить. Изредка перебрасывались словами.
- Что-то мне не нравятся вон те две фигуры, - сказал один из них, - Видите, жмутся к стене? Я уже
с четверть часа за ними наблюдаю. Тянутся за нами, как на буксире, не отстают и не догоняют.
- Шпики?
-Какие там еще шпики?
- Здрасте! Ты что, с Марса свалился? Не знаешь разве, что гестапо может следить за каждым из
нас.
- Так что, пристукнем их? Для ясности.
- Ша, братишки. Стукать не надо, а изловить и вздуть не мешает.
Патрульные медленно двинулись вдоль улицы. Две темные фигуры отделились от стены и
осторожно потянулись за ними. Около развалин большого здания патрульные внезапно
исчезли, нырнув в темные провалы подъездов. Через некоторое время около развалин
появился один из преследователей. Постоял, прислушался, призывно помахал рукой второму, а
сам настороженно пошел вдоль мрачных руин, вглядываясь в темные провалы в стенах, в
черноту зияющих окон. Выглянув за угол дома, первый вернулся к своему спутнику, и они, сблизив
головы, стали о чем-то совещаться.
Это было так наивно, по-мальчишески неопытно, что не приходится удивляться той легкости, с
какой они были схвачены патрульными.
Один из солдат осветил фонариком лица пойманных.
- Борис, - удивленно воскликнул патрульный. - Ты что, с ума сошел? Кто вам разрешил здесь
бродить в такую пору? Здесь же запретная зона. А если бы на немцев напоролись? Тогда что? И
своим каюк, и другие бы пострадали.
- Дядя Сережа, - тихо сказал Борис. Эти слова относились к первому патрульному, которым был
Сергей Карпов.
- Молчи, - сердито сказал Карпов, а потом добавил: - Ну, вот что. Тут стоять негоже. Давай-ка
поищем понадежнее укрытие.
- А здесь есть подвал, - сразу откликнулся Борис Островерхов, - совсем целый и сухой. И чисто
там.
- Ишь ты, уже и подвал нашел, - удивился Карпов, - ну, веди в подвал.
По каким-то одному ему известным приметам Борис уверенно и быстро отыскал под грудой
щебня и обломков вход в подвал. Юнашев, спустившийся вслед за проводником, осветил
фонариком подземелье. Подвал был действительно сухой, с чистыми сцементированными
стенами и маленьким зарешеченным оконцем в дальней стене. Цементный пол подметен. В
углу из ящиков сооружен стол, застеленный немецкими газетами. На столе - фонарь «летучая
мышь», кувшинчик с водой, листки бумаги. Около стола венский стул со сломанной спинкой и
продырявленным сиденьем. В другом углу подвала луч фонарика выхватил из темноты полку,
сооруженную из филенчатой двери, положенной на кирпичи. На полке аккуратным кубом
возвышались толовые шашки, стройным рядочком вытянулись ручные гранаты. Тут же темнели
два пистолета и диски к советским автоматам ППШ.
- Ого! - послышался удивленный голос Карпова. - Вот это арсенал.
- А вот еще посмотрите, - радостно поспешил Борис, - вот, в этом углу.
Вошедшие увидели прислоненные к стене винтовки, три советских и два немецких автомата,
ручной пулемет системы Дегтярева и даже немецкий МГ.
- Та-ак, - неопределенно протянул Карпов, - запаслись, значит?
Он присел на стул. Борис торопливо зажег «летучую мышь», старательно разгладил рукой газеты
на столе и, гордый, выпрямился перед гостями, ожидая похвалы. Юнашев и Вдовиченко присели
на корточки и принялись закуривать.
- Ну, что ж, докладывай, герой, - потребовал Карпов.
Борис удивленно посмотрел на него.
- А что докладывать, Сергей Иванович?
- Как что? Откуда все это, для каких целей, для кого и по чьему заданию?
Борис замялся.
- Ну, это мы, значит... Собираем по городу и сюда приносим. Тут наш склад. И наблюдательный
пункт. Отсюда мы в окошко сигналим на тот берег бухты. Светом, фонарем. По морскому
семафору.
- Значит, это вы тогда артналет вызвали, когда немцы смену частей производили?
- Ага, мы...
- И вас не нашли?
- Не! - радостно сообщил Борис.
- Давай дальше.
Не уловив подозрительных ноток в голосе Карпова, Борис оживленно заговорил:
- И еще мы лодку достали и притопили здесь у берега. При надобности можно на тот берег
сходить. А толовые шашки - это с минного поля. Ну, оттуда, где вы снимаете немецкие мины...
- Что-о? - Карпов даже привстал.
- А мы, Сергей Иванович, давно по вашим следам ходим, смотрим, где вы разминировали
проходы. Как только вы уйдете - мы на ваши места и тоже, значит, того... толовые шашки
добываем.
- Ах, стервецы, - захохотал Вдовиченко. - А мы-то ломали голову: почему это так часто попадаются
пустые коробки вместо мин?
- Постой, Петро, - остановил его Юнашев. - Ну-ну, парень, давай дальше.
В тоне, каким были сказаны эти слова, Борис уловил что-то такое, что его насторожило. Сразу
пропало желание рассказывать, настроение испортилось.
- А что дальше? Вот и все... Но вы не сомневайтесь. У нас на случай чего пропуска есть в
запретную зону. Один раз патрули уже проверяли. Ничего. Отпустили.
- Кто, немцы или полицаи?
- Полицаи.
- А того полицая возле парка вы подвесили?
- Нет, Сергей Иванович. Мы его сперва ломиком по голове. А потом уже подумали-подумали и
подвесили на дереве. Чтоб страшнее было.
- Чтоб страшнее, значит? - переспросил Юнашев.
- Ага, - упавшим голосом отозвался Борис, уже уловив явное неодобрение в тоне старших.
- Теперь давай начистоту, - строго, хотя и с иронией потребовал Карпов. - Батя знает об этом
подвале и о ваших подвигах?
Борис понуро молчал. Спутник его, Петя Растригин, тоже молчал.
- Здорово, - подвел итог Карпов. - Орлы - нечего сказать. А вам известно, что те сигналы засекла
немецкая контрразведка и сейчас ведет наблюдение за этим районом? Не знали? Так знайте. А
вы обратили внимание, минеры сопливые, что на минном поле вы лазите гораздо дальше, чем
мы разминировали, и только по счастливой случайности до сих пор не подорвались? Тоже не
заметили? А это еще что за оружейная палата? Вы подумали о том, что если сюда просто
ненароком заглянет кто-либо из врагов, ему яснее ясного станет, что тут надо устроить засаду. И
вы в нее попадете. И мало того, что сами попадете, так от вас же потянется ниточка к бате, ко
всем другим. Вы об этом думали?
Борис подавленно молчал, понурил голову и нервно теребил руками старенькую свою шапчонку.
Петя шумно вздохнул. И все невольно обернулись к нему. Он торопливо заговорил:
- Конечно, это все верно. И тут мы виноваты перед старшими. Но вы поймите: мы хотим
действовать, - с вызовом и в то же время просительно закончил Петя Растригин.
- Все ясно. Вопросов нет, - решительно сказал Карпов. - Действовать! Так вот вам для начала
задание. Все собранное в этом подвале замаскировать в развалинах и не прикасаться до
особого распоряжения штаба. Раз. Второе: стол, стул, дверь отсюда выбросить, подвал
захламить. Все это сделать сегодня. Немедленно. И доложить нам, мы еще не сменимся с
дежурства. Помочь вам не можем - надо идти патрулировать, а то возможна проверка и, если
нас не окажется на улице, неприятности не избежать! Все. Да, дополнение: на минное поле не
ходить, патрулям на глаза не попадаться, световых сигналов не давать. Ясно? А завтра
готовьтесь к объяснению у Степана Григорьевича.
И тут же, перейдя на обычный тон, Сергей добавил:
- И прошу вас, ребята. Сделайте обязательно все так, как я вам говорю. Уж вы доверьтесь
нашему опыту. Честное слово, так будет лучше. Верно я говорю, братишки? - обратился он к
своим товарищам.
- Только так, - кратко подтвердил Юнашев.
- Ох, чертенята. Нет, ну надо же? - вместо ответа воскликнул Вдовиченко, сокрушенно покачав
головой.
- Ну вот. А теперь действуйте. Мы пошли. На обратном пути проверим.
Патрульные ушли.
...На другой день на квартиру Студеникиных Островерхов вызывал молодежь, юношей и девушек,
которых связывали довоенные школьные годы, совместная комсомольская работа перед самой
оккупацией, а некоторых - и родственные связи. И все-таки, Степан Григорьевич не стал
собирать их всех сразу, а приглашал группами по 2-3 человека. Самой трудной оказалась беседа
с сыном.
- Я не стану читать тебе мораль. Ты человек взрослый, понимающий. Тебе, надеюсь, не надо
втолковывать, что любая наша ошибка, любая оплошность - смерть.
Борис решительно выпрямился, порываясь что-то сказать. Но отец бесцеремонно остановил
его.
- Знаю, знаю, что все вы хлопцы смелые. Но в нашем деле есть кое-что страшнее чьей-либо
смерти, Это - провал организации, всей подпольной работы, налаженной с таким трудом.
Безрассудная, неизбежная и неоправданная гибель десятков, а может, и сотен самых честных,
самых верных наших людей. Ты видел их у меня... тебя многие видели... В случае чего потянется
ниточка... А там и меня... и моих знакомых... И глупость может обернуться трагедией.
- Зачем ты так, папа...
- Может, я не сказал бы тебе этих горьких слов, если бы речь шла только о моей жизни.
Понимаешь ты это? Не о себе забочусь. Об общем деле. Запомни: драться с умом надо. Перед
нами опытный враг. Опытный, умелый и беспощадный. А тебе, Борис, никто из наших людей не
вверял свою жизнь и не поручал так необдуманно и глупо рисковать ею. Я давно хотел
поговорить с тобой, да все времени не было. Мне Аза намекала...
- А что Аза? По ней, так мне и на улицу нельзя выйти. Я ж не девчонка...
- Погоди. Что-то у нас не получается разговор. Вижу: ты так и не понял меня. Плохо, брат,
выходит.
Островерхов прошелся по комнате, остановился у окна, задумался. Что ж это я не могу найти с
ним нужного тона? Почему у него настороженная отчужденность? Если сын тебя не понимает, то
как же тогда с другими? Выходит, они совсем не приняли моих увещеваний? А если б это мне
читали такие проповеди? Не теперь, а тогда, в восемнадцатом, когда тащил взрывчатку на
французский пароход, когда пускал под откос белогвардейские эшелоны, когда гвоздем и
ногтями рыл подкоп из деникинской камеры смертников, а? Пожалуй, послал бы я тогда
проповедника к черту. Ведь драться хотел, зубами рвать, своими руками врага за горло душить,
бить, взрывать, стрелять, пока не останется ни одного белобандита на родной земле. Так-то,
Степан. Вот тут, должно, и ключик спрятан.
- Слушай меня внимательно, сын, - Островерхов резко обернулся к Борису.
Борис, словно подброшенный пружиной, судорожно сглотнул подкативший к горлу ком.
- Сегодня вечером на заседании штаба примешь присягу, дашь партизанскую клятву и получишь
личное боевое задание. Но сразу предупреждаю: дисциплина - первый наш закон. Ни одного
случая своеволия не допущу, на поблажку не надейся. Дисциплина, сынок, самая большая
храбрость. И с этого давай-ка начнем.
- Есть, с этого начинать, - звонко выкрикнул Борис, и отец не выдержал, засмеялся и крепко
обнял сына.
Вечером Островерхов побеседовал еще с шестью комсомольцами, и каждый из них получил
свое боевое задание. Володя Ерохин, устроенный на работу в полицию, должен был добывать
продукты, медикаменты, табак, одежду, оружие и сообщать подпольщикам ночные пароли.
Четырнадцатилетний Петя Растригин с первых дней оккупации стал верным помощником и
неразлучным спутником своей матери Татьяны Федоровны, которой была поручена трудная
задача: поддерживать постоянную связь подполья с партизанами
А. А. Егорова. Поэтому Петю так и закрепили связным. Связными подпольщиков стали Нина,
Зина, Толя Студеникины. Островерхов считал хорошо налаженную сеть связных одним из
важнейших условий успешной деятельности организации и поэтому постоянно заботился о
расширении и укреплении этой сети, тщательно отбирал для этой цели людей, лично
инструктировал их, постоянно выслушивал их доклады и в то же время принимал все возможные
в тех условиях меры, чтобы каждый связной знал только свои объекты связи и никоим образом
не расширял сферу своих знакомств с другими членами организации и с другими связными.
Борису не пришлось больше пробираться на минные поля и устанавливать световую связь с
противоположным берегом бухты. Он стал «паспортистом». Ему поручили подделку документов,
позволявшую прибавлять или убавлять возраст тех, кого наметили к отправке в Германию или на
строительство оборонительных сооружений. По молодости и горячности парень чуть было не
обиделся за то, что вместо отчаянно опасных и дерзких диверсий его посадили за эту
неинтересную, тихую и однообразную работу. Но Виктор Слезак как-то хитровато подмигнул ему,
многозначительно произнес:
- Тут, брат, дело такое: каждая буква кровью пахнет. Да что там буква! Каждая закорючка. Это,
парень, не ломиком орудовать. Тут тонкий талант нужен. Поверь мне, за нашу с тобой работу
люди еще не раз спасибо скажут. Попомни мое слово.
Позже, гораздо позже, когда только через его руки прошло сто шестьдесят паспортов, Борис
понял, как нужна была его «скучная» работа, скольких людей она спасла от фашистской каторги.
Но это пришло позднее, а пока что Борис, вспомнив, что договорились начинать с дисциплины,
тяжело вздохнул и принялся за дело, хотя в душе не переставал завидовать своим друзьям,
получившим задание вести разведку. Тем более, что по озабоченному виду отца, по какой-то
особой приподнятости в настроении всех приходивших по разным «просительским» делам в
контору сельскохозяйственной общины, чувствовал: подпольщики чего-то ждут, к чему-то
готовятся.
Как-то вечером в конце января к Борису забежал Петя Растригин, заглянул через плечо Бориса
в справку, над которой тот колдовал, и неожиданно выпалил:
- Брось ты, Борька, эту канцелярщину. Кому она теперь нужна?
Ясно, Петю, что называется, распирало от какой-то тайны, и тот никак не решится выложить ее
сам, вот так сразу, ни с того, ни с сего. Ему стало немножко не по себе. Он уже собрался было
прямо спросить Петю, что тот знает. Но сдержал себя, поскольку твердо решил воспитать в себе
выдержку.
Подавив искушение, Борис нарочито равнодушно пробурчал:
- Ничего, Петь, пригодятся мои справочки. Не зря ж за ними идут люди.
Петя не выдержал:
- Ты знаешь, что на фронте делается? - И словно боясь, что Борис ответит «знаю», заспешил: -
Мы только что с мамкой от Егорова. Листовки принесли и еще что-то. Но главное - последние
известия! Наши наступают всюду. Уже в двенадцати километрах от Краснодара бои идут! Понял?
Скоро и тут ударят. Егоров так и сказал: передайте, говорит, Степану, что скоро и у вас фашистам
жарко станет. Так и сказал: скоро! Понял?
Борис постарался как можно спокойнее ответить:
- Скоро, значит, скоро. Только я не пойму, зачем ты мне это рассказываешь? Не мне же Егоров
приказывал передать эти слова?
- Да ну тебя, Борька, - обиделся Петя, - Я тебе как другу, по секрету, а ты сразу: зачем, почему?
Что я, на улице болтаю, первому встречному, что ли?
- Не на улице, а все-таки, - упрямо бубнил Борис, хотя самого подмывало засыпать дружка
вопросами.
Петя махнул рукой и с обидой сказал:
- Да ну тебя!
И не успел Борис оглянуться, как он хлопнул дверью.

Десант

События назревали действительно серьезные. Проваливалась тщательно задуманная
немецкой армией операция «Эдельвейс» (кодовое название плана захвата Кавказа).
Сокрушительный разгром немцев под Сталинградом и на Среднем Дону, провал
контрнаступления группы Манштейна и стремительное продвижение советских войск к Ростову
поставило немецкую группу войск, действующую на Кавказе, под угрозу отсечения от основных
сил и полного окружения. Гитлеровское командование отдало приказ об отводе войск на новые
оборонительные позиции. Уже в конце декабря оккупанты приступили к варварскому
разрушению городов и станиц. Над Кубанью грохотали взрывы, в их пламени гибли школы,
больницы, дворцы культуры, производственные и административные здания. По плану генерала
Цейцлера кубанская земля превращалась в выжженную пустыню.
В ночь на 3 января 1943 года главные силы 1-й немецкой танковой армии, прикрываясь
сильными арьергардами, начали отходить в районе Моздока. Советские войска, перейдя в
наступление, разгромили арьергардные заслоны противника и вошли в непосредственное
соприкосновение с его главными силами. Под ударами наших войск гитлеровцы поспешно
откатывались на северо-запад. Перешли в наступление наши войска и южнее Краснодара, а
части Южного фронта наносили удар по врагу в направлении Сальск - Ростов.
К 24 января наши войска освободили Апшеронск, Нефтегорск, Горячий Ключ и вели бои в районе
Майкопа и в двенадцати километрах южнее Краснодара. Тем временем соединившиеся в
районе Сальска войска Северо-Кавказского и Южного фронтов, преодолевая распутицу и
ожесточенное сопротивление противника, продвигались к Азовскому морю и к 4 февраля вышли
к нему на участке от Азова до Ясенки. Двухсоттысячная вражеская 17-я армия оказалась
захлопнутой на Северном Кавказе и зажатой в низовьях Кубани. Гитлеровские войска, их штабы
и тыловые учреждения нескончаемым потоком тянулись на Тамань, чтобы оттуда
переправиться в Крым.
Советское Верховное Главнокомандование отдало приказ войскам Закавказского и
Северо-Кавказского фронтов отрезать пути отхода немцев, отсечь их от Тамани, завершить
окружение 17-й армии и разгромить ее на Кубани. В задуманной операции первый удар
планировалось нанести под Новороссийском, в районе Мысхако и Южной Озерейки, силами
морского десанта.
Ночь на 4 февраля 1943 года крепко запомнилась подпольщикам. Связные чаще, чем обычно,
появлялись у Островерхова и, получив срочное задание, исчезали. Степан Григорьевич
нервничал, хотя и старался это скрыть, отдавая твердые и четкие распоряжения. Его тревожили
необычный тон указаний, полученных из партизанского центра, в которых угадывался серьезный
план крупной операции. То, что зависело от подпольщиков, размышлял Островерхов, сделано:
сведения о немецких частях, в том числе их системе огня в районе Станички и Мысхако, о
проходах в минных полях в этом районе, проделанных минерами-подпольщи- ками, о линиях
связи, о размещении войсковых резервов и построении береговой обороны немцев, - все эти
сведения собраны и переправлены партизанам. Но успели ли они попасть на Большую землю?
Тревожила его и группа наведения во главе с Сергеем Карповым, выдвинутая в запретную зону к
самой Станичке. Задание о наведении огня морской артиллерии на вражескую батарею
Островерхов получил из партизанского штаба от Егорова. Все было обговорено, обусловлено.
Степан был уверен, но в то же время сильно волновался. Ребята подобраны хорошие, да уж
больно горяч Сергей. Как бы не увлекся, не наделал беды. Справятся ли хлопцы? Все ли
продумано на случай отхода? Успели ли оповестить людей?
В час ночи в районе Цемесской бухты в небо взметнулись ракеты, заливая бухту
зеленовато-холодным светом. Стало видно, как вдоль берега в реве и брызгах промчались
торпедные катера, распуская густые шлейфы дымовой завесы, за которой смутно угадывались
темные силуэты кораблей, устремившихся к берегу.
Укрывшись в подвалах развалин, группа Карпова наблюдала за развитием боя. Подпольщикам
было видно, как суматошно метались фашисты на огневых позициях береговых батарей,
согнувшись, перебегали по ходам сообщений к дотам и бункерам, ныряли в черные дыры
блиндажей. Советская артиллерия вела прицельную стрельбу. Снаряды ложились на
вражеские батареи, рвали бетонные бока огневых точек, перепахивали фортификационные
сооружения немцев.
Придвинувшись вплотную к лежащему рядом Юнашеву, Сергей кричал ему в самое ухо:
- Во дают братишки, а? Вот это огонек!
- Точно, - гудел Юнашев, - гляди, вон, прямо по батарее шарахнули. Хо-хо! Полетела пушечка и
фашисты с нею вместе.
- Давайте, братишки! Давай! Да не туда, не туда! А, черт! - горячился Карпов, торопливо заряжая
ракетницу. - Левее, на полрумба левее!
Он кричал, словно его могли услышать на том берегу. Потом прицелился и выпустил красную
ракету. Описав дугу, ракета упала угольком прямо на батарею, где немцы торопливо готовили
орудия к стрельбе.
- Да не давайте им стрелять, - опять закричал Карпов. И снова ракета прочертила дугу на
вражескую батарею. Немцы дали еще один залп, но больше им стрелять не пришлось - на них
обрушился огненный смерч, и через минуту на месте батареи дымились груды земли и
обломков, из которых торчали стволы и колеса разбитых и перевернутых пушек. Вслед за этим
земля закачалась от тяжких взрывов, и по разноцветным трассам зенитных пулеметов Сергей
понял, что над городом появились наши самолеты. Он не сдержался, вскочил и запрыгал, как
мальчик под летним дождем.
- Так их, так их! - горланил Сергей. - Лупите их, братцы!
Юнашев силой повалил Карпова и сунул ему кулак год самый нос.
- Ты что, ополоумел? Светло ж кругом. Какого лешего скачешь? - кричал он в ухо Сергею. -
Приказано вести наблюдение, вот и наблюдай. Гляди, гляди! - закричал он, показывая рукой
вправо.
Там неожиданно ожил замаскированный немецкий дзот. Зенитные установки прямой наводкой
били по десантным советским кораблям.
- Откуда взялся этот дзот? - прокричал Карпов. - Неужели мы его проворонили?
- Выходит, проворонили, - отозвался молчавший Петр Вдовиченко. - А братишки за наш зевок
кровью платят.
Он вскочил и, пригнувшись, побежал к дзоту.
- Назад! - закричал Юнашев, но крик его потонул в грохоте.
Карпов вскинул автомат, крикнул Владимиру:
- Надо прикрыть!
Тем временем, Петр добежал до развалин, в которых затаился дзот, переполз через груды
кирпича и обломки стен и распластался под самой амбразурой. Он выждал какой-то миг и,
приподнявшись на левом локте, как-то удивительно просто, словно яблоко в сумку, забросил в
амбразуру противотанковую гранату. Взрыва в общем грохоте не было слышно. Карпов и Юнашев
увидели только сноп огня и дыма, вырвавшийся из амбразуры, и пулемет смолк. Из-за дзота
выскочил фашист, столкнулся с Вдовиченко, но, срезанный его автоматной очередью, отлетел к
стене и вяло сполз на землю. Из соседнего дома к Петру протянулся светящийся пунктир. Петр
начал отползать, прячась за обломки, и за ним, дымясь, двигалась, как указка, пульсирующая
трасса. Карпов послал в том направлении две короткие очереди из автомата. Огненный пунктир
погас. Петр вскочил и побежал через улицу к подвалу. И снова из того же окна хлестнула
очередь, Петр упал и пополз вперед. Карпов и Юнашев одновременно ударили по вражескому
стрелку, заставив его замолчать.
- Все, - удовлетворенно крикнул Карпов. - Этот схлопотал похоронную.
В подвал ввалился запыхавшийся Вдовиченко. Карпов схватил его за плечи, обнял, чмокнул в
потную соленую щеку, возбужденно прокричал:
- От лица Черноморского флота выношу благодарность!
- А от лица подпольного штаба, - вмешался Юнашев, - строгий выговор. - Юнашев погрозил Петру
кулаком и засмеялся.
Петр присел на камень, рукавом вытер пот со лба и, все еще тяжело дыша, проговорил:
- А от лица охранного батальона... за верную и самоотверженную патрульную службу... шо-нибудь
будет, чи нет?
- Увидим, как там оценят твое рвение, - ответил Карпов, - а пока что нам надо менять позиции,
братцы. Теперь уж нас наверняка засекли...
И словно в подтверждение его слов, в развороченное окно подвала с треском ударили
разрывные пули.
- Ну, вот и первый гостинец, - отскочив от окна, сообщил Сергей. - Больше ждать не будем. Бегом
в Борькин подвал!
Они бросились через развалины к соседнему зданию, нырнули в уцелевший подъезд и,
пробежав через разрушенный двор, влетели в полуразбитый дом.
- Значит, так, братцы, - остановил товарищей Сергей. - Сейчас всем в подвал. Я останусь здесь.
Отсюда хорошо наблюдать, обзор широкий, а снаряды здесь почти не рвутся. Дежурить будем
посменно. Через час, Володя, сменишь меня. Ясно?
- Ясно, - сказал Юнашев. Он прошел к разбитому окну, посмотрел на пылающую Станичку и стал
поудобнее устраиваться для наблюдения.
Вдовиченко тоже шагнул к окну. Карпов гневно выкрикнул:
- Вы что? Это приказ!
- Таких приказов не бывает, - миролюбиво прогудел Юнашев. - Дежурить буду или я...
- Или все, - решительно добавил Вдовиченко. Карпов, было, вскипел, потом засмеялся, махнул
рукой:
- Не признаете, значит, начальство? Ну, так и быть. А теперь кончай базар, надо посмотреть, что
мы еще можем сделать. Эх, братцы, кабы мы заранее знали, ох и вдарили бы с тыла всем
отрядом!
- Отрядом, говоришь? - переспросил Юнашев, - А вон, смотри, на Колдуне, по-моему, там и в тылу
у фрицев бой идет.
Все трое повернулись в сторону горы Колдун. Там шел горячий бой. Десантники, захватывая один
за другим опорные пункты гитлеровцев, упорно продвигались вперед, расширяя захваченный
плацдарм. Фашисты предпринимали отчаянные попытки сдержать натиск советских морских
пехотинцев. Было видно, как по улицам Станички и дальше, по оврагам - на помощь немцам
спешили подкрепления. И тут началось. По правому флангу резервных колонн ударили вдруг
пулеметы, захлопали разрывы гранат, затрещали автоматные очереди. Немцы заметались в
поисках укрытия, падали, скатывались в овраг. Некоторые пытались отстреливаться, другие в
панике мчались вниз по склону. Но пули настигали их, сшибали с ног. Потом из-за холмов
выскочили по-граждански одетые люди и устремились вверх по дороге.
- Братцы! Да это ж партизаны! - обрадовался Карпов. - Гляди, сейчас будет сабантуй!
Тем временем партизаны достигли немецких траншей и свалились буквально на головы
фашистам. Замелькали ножи и приклады. Огонь из траншей прекратился. Цепь десантников
разом обозначилась черным пунктиром, донеслось перекатное «а-а-а!», и моряки захлестнули
вражескую оборону.
В это время внизу по улице мимо дома наблюдателей в сторону Мысхако пролязгали танки.
- А, черт! Прозевали, - выругался Карпов. - Надо было гранату подкинуть.
А танки уже ворвались в гущу боя, и вокруг них закипели яростные схватки. Было видно, как под
прикрытием брони сквозь боевые порядки десантников прорвались группы вражеских
автоматчиков и начали дробить цепь наступающих, обходя и окружая отдельные дома и
кварталы в южной части Станички.
- Ах, гады, что делают! - не находил себе места Сергей. - И ничем нельзя помочь нашим. Смотри,
смотри: это где ж они? Кажись, на улице Шевченко?
На южной окраине Станички три немецких танка упрямо подползали к группе
моряков-десантников с явным намерением выбить их из укрытия, оттеснить на голое место,
чтобы там безнаказанно расправиться с горсткой смельчаков. Вслед за танками перебегала
густая цепь немецких автоматчиков.
- Ребят сомнут, сволочи, - произнес Юнашев.
- Не может этого быть, - крикнул Карпов, - не такие там хлопцы... Ага! Смотри!
Из охваченного пламенем дома выскочила темная фигурка и огромными прыжками помчалась
навстречу вражеским танкам. В десятке шагов от передней машины смельчак взмахнул рукой и
упал. Почти в тот же миг под головным танком рванул взрыв, по серой броне поползло пламя,
Танк замер. Два других торопливо попятились назад и нырнули за угол каменного здания. К
горящей машине бросились автоматчики и напоролись на яростный огонь смельчака.
Гитлеровцы залегли и начали переползать. Моряк продолжал поливать свинцом фашистов. Уже
не меньше десятка трупов чернело вокруг него, но враги наседали. Наконец автомат героя
смолк. Немцы разом выскочили и бросились вперед. В тот момент, когда толпа гитлеровцев
подбежала к моряку, в самой гуще автоматчиков вырос яростный фонтан взрыва, разметавший
толпу врагов.
- Подорвался, - прошептал Карпов. - Сам. На гранате подорвался... Что, гады, взяли моряка?
Он снял шапку и яростно скомкал ее в руках. Обнажили головы Вдовиченко и Юнашев. Им
показалось, что наступила глухая тишина, в которой как-то нереально, беззвучно сверкали
вспышки выстрелов.
С моря накатилась и хлынула, заливая берег, новая волна десанта. Неудержимый вал
черноморцев смял, опрокинул и погнал грязно-серую толпу гитлеровцев, ворвался в центр
Станички, хлынул вдоль узкоколейной железной дороги.
Между тем из города к месту боя спешили все новые и новые колонны немцев. Они рассыпались
в цепь, залегали поперек улиц и дорог и обрушивали на атакующих шквал огня. Наступление
замедлилось. А немцы все подбрасывали и подбрасывали подкрепления.
- Сергей, пора уходить, - тронул друга за плечо Юнашев.
- Уходить? Куда уходить? - словно очнулся Карпов. - Да ты что: уходить! Надо помочь. Я
предлагаю ударить с тыла вот тут, вдоль узкоколейки, прорваться и выйти к своим.
- Ты что мелешь, - рассвирепел Юнашев, - прорваться, выйти к своим! Видал героя! Трое против
сотен гитлеровцев. Ты забыл, у нас же другое задание.
Карпов даже застонал.
- А что ж делать, братцы?
- Надо уходить, Серега, - поддержал Юнашева Вдовиченко.
- Уходить, - твердо сказал Юнашев. - Уходить немедленно, а то будет поздно. Предлагаю
осторожно отходить и засыпать следы махоркой. У них может оказаться собака.
Карпов с тоской посмотрел на пылающую Станичку и первый пошел к выходу.

* * *

Десантный отряд майора Цезаря Куникова прочно закрепился на захваченном плацдарме в
районе Станички. Немцы вынуждены были снять с других участков фронта и перебросить в
район Мысхако новые части. Они непрерывно контратаковали позиции морских пехотинцев,
пытаясь сбросить их в море. В ход были пущены танки, тяжелая артиллерия, штурмовая и
бомбардировочная авиация. В иные дни немцы совершали до тысячи самолето-вылетов на
маленький клочок земли длиной восемь километров, и шириной пять. Казалось, после таких
бомбежек ничто живое не могло уцелеть на плацдарме.
Выступая в сентябре 1968 года на торжественном заседании по случаю вручения Новороссийску
ордена Отечественной войны I степени, бывший командир Новороссийской военно-морской
базы контр-адмирал
Г. Н. Холостяков так обрисовал бессмертный подвиг защитников Малой земли:
- Я помню, как в один из таких дней яростной вражеской бомбежки Малой земли командующий
18-й армией генерал Леселидзе, глядя на объятую огнем и дымом Малую землю, с горечью
воскликнул: «Неужели все пропало, неужели уже нет Малой земли!» Но дым рассеялся, и мы
увидели, что малоземельцы не дрогнули и продолжают смертельную битву с ненавистным
врагом.
...Как только гитлеровская пехота поднималась в атаку, ее встречал шквальный огонь советских
моряков, и немцы откатывались, оставляя сотни трупов. И вновь неистово ревели «юнкерсы»,
«хейнкели», «фокке-вульфы», снова над мысом кружилась адская карусель пикирующих
бомбардировщиков, надсадно грохотали тяжелые орудия, рявкали гигантские осадные мортиры,
скрипели шестиствольные минометы. Вражеские автоматчики не раз ходили в атаку, но
безуспешно. Десант на Малой земле сумел закрепиться крепко, выстоял против натиска немцев,
расширил плацдарм и, когда затем, в сентябре 1943 года, войска фронта освобождали город,
оказал им существенную помощь.
...Оккупанты, потеряв надежду сбросить в море десант, срывали злобу на мирном населении. По
указанию гестапо бандитская организация ВИКДО уже открыто грабила город. Связные
доносили Островерхову: на улице Грибоедова какой-то немец устроил охоту на случайно
уцелевшую курицу. Подобравшись незаметно к осторожной хохлатке, солдат выстрелил в нее из
автомата и, схватив убитую птицу, победно зашагал дальше. Но на звук его выстрела прибежали
патрульные и с криком «Партизан! Партизан!» стали бегать по дворам, вытаскивали на улицу
жителей и тут же расстреливали. Погибло десять ни в чем не повинных людей: среди них отец и
сын Соловьевы, двадцатипятилетний рабочий судоремонтного завода Костренко.
Такую же дикую расправу гитлеровцы учинили и над жителями квартала по улице Московской.
Они выволокли старика Олейника на улицу, зверски избили его и заставили рыть себе могилу.
Потом расстреляли. Расстрелы, расстрелы. Расстреляли сестер Емельяновых за то, что они
приютили пятерых раненых во время десанта. В городском сквере расстреляли группу пленных
матросов, захваченных в Южной Озерейке. От рук палачей погибли подпольщики, схваченные в
паровозном депо: машинисты Сергей Поляков и Иван Мозговой, маневровый диспетчер Корней
Антонепко, - погибли, не выдав товарищей.
В городе начались облавы. Солдаты и жандармы хватали мужчин, подростков и женщин и
отправляли на строительство укреплений. Особенно подлой была охота на молодых женщин и
девушек. Захваченных в квартирах, на улице или на рынке женщин гитлеровцы заталкивали в
автофургоны и свозили к гестапо. Здесь их осматривали представители биржи труда, гестапо и
немецкий военный врач.
С равнодушным деловым цинизмом гитлеровцы ощупывали женщин, открывали им рот
рукояткой хлыста и осматривали зубы. После такого обследования раздавалась резкая
команда: «Цу рехтс!» Или: «Цу линкс!»:

Дюжие эсэсовцы хватали жертву и в соответствии с командой тащили влево или вправо. Врач
осматривал еще раз группу, кое-кого заменял и, наконец, брезгливо ронял:
- Гут. Генуг!
Эсэсовцы втискивали женщин теперь уже в разные фургоны, и машины отправлялись, ревом
моторов заглушая стоны, крики и проклятия. Вскоре стало известно, что их ожидала ужасная
участь. Разведчики подполья установили, что женщин отправляют в специальные лагеря под
Крымской и в районе разъезда Горного, которые именовались «лагерями сбыта женщин» и
служили поставщиками «товара» в публичные дома для немецких солдат и офицеров. Часть
захваченных девушек и женщин оставляли в городе и отвозили в кабаре, располагавшееся в
здании бывшего городского Дворца пионеров. Здесь был и солдатский публичный дом.
Подпольщики сообщили Островерхову, что в полиции получен приказ об обязательной
регистрации в комендатуре всех людей от 16 до 55 лет и что этот приказ скоро будет развешен
по городу.
Надо было искать выход, спасать людей. И Островерхов пошел на рискованный шаг - стал
выдавать фиктивные справки о членстве в общине. По уставу, утвержденному немецкими
властями, члены общины освобождались от мобилизации на оборонные работы и от эвакуации
в Германию. Но то же самое положение предусматривало, что в общине должно состоять не
более шестидесяти человек. Все члены общины получали соответствующие справки на
специальных бланках за подписью старосты и секретаря общины, то есть Чеха и Островерхова.
Чтобы не беспокоить лишний раз старосту общины и не вступать с ним в объяснения, Степан
Григорьевич подделывал подпись Чеха. Он выдал свыше трехсот справок-удостоверений, в пять
раз «раздув штаты», утвержденные комендантом города. Все пока шло гладко, подпольная
организация закрепилась в городе и вела напряженную, хотя, на первый взгляд, и незаметную
работу.

Надо спасать

В конце февраля Зина Шаповалова доложила подпольному штабу, что в немецком госпитале
лежит раненый советский офицер, которого гитлеровцы захватили в районе Станички и решили
перед допросами немного подлечить.
Как же гитлеровцы открыли почти на передовой свой госпиталь? Это неспроста. Зина сказала,
что немецкие санитарные машины входят во двор, а передние палаты с выходящими на улицу
окнами были заняты больными из гражданского населения. Преследовалась цель: во-первых,
показать, что фашисты заботятся о мирном населении, во-вторых, подчеркнуть, что в результате
бомбежек русской авиации получают увечья русские же, а немцы лечат их. Вот в одну из этих
палат и попал раненый советский офицер. Островерхов поручил Зине подробно разведать,
попытаться найти путь к спасению пленного.
- Только смотри, Зина, это не такое простое дело, как может показаться на первый взгляд.
Сначала разведай и доложи. Потом вместе подумаем и наметим план.
- Да я осторожно, Степан Григорьевич!
В тот же день Зина испекла кукурузных лепешек, сварила картошки, выпросила у соседки
соленых огурцов. Все это завернула в узелок. Повязалась платком так, что из-под него
виднелись глаза и нос, и отправилась в госпиталь. Робко потоптавшись у калитки, Зина несмело
подошла к крыльцу, на котором расхаживал часовой.
- Хальт! - остановил ее немец. - Вохин?
- Тетя у меня здесь, господин солдат, - торопливо начала Зина. - Больная тетя, ферштеешь?
- Найн, - отрезал часовой. Но ему было скучно топтаться на своем посту. А девчонка хорошая,
хотя и прячет мордашку в рваную дерюгу.
- Кто ти ест?
- Я? - Зина наивно захлопала ресницами. - Так я же сказала: вон там моя тетя. Передачу я
принесла, - Зина протянула узелок немцу. Часовой выхватил его из рук девушки и, что-то
бормоча, стал торопливо ощупывать содержимое.
- Я, я! - обрадованно кивал головой. - Карош! Яйки карош! - Он стал поспешно развязывать
узелок, пристроив его на перилах. Выбрал картофелину и откусил, потом захрустел огурцом. Еда,
видимо, понравилась. Он быстро чавкал, тупо уставившись на девушку. Зина оглядывала двор и
окна лазарета. В одном окне она увидела старуху. Та смотрела на Зину печально, слегка
покачивая головой. Зина улыбнулась ей и вдруг, не успев еще продумать, что и как делать
дальше, закричала часовому, как глухому:
- Вот моя тетя! Вон, посмотри, меня увидела, в окно выглядывает.
Солдат досадливо сморщился и, не переставая чавкать, пробормотал:
- Штиль, думмкопф!
- Да вон же моя тетя, - не унималась Зина, показывая на окно.
Старуха приветливо улыбнулась и махнула рукой, Немец посмотрел на окно, на Зину, проглотил
пищу, коротко буркнул:
- Гут.
Зина быстро вошла в лазарет. Спертый воздух, настоянный на запахе карболки, ударил ей в
ноздри. На миг она остановилась, чтобы привыкнуть к нему, сообразить, в какую дверь войти,
чтобы попасть к старухе. В палате старуха была не одна, но Зина смело шагнула к ней и обняла
ее.
- Ой, тетечка, здравствуйте! Как я соскучилась за вами.
И тут же в голове сверкнуло: «А вдруг старуха здесь первый день?»
- Это ж я как уехала тогда, так только сегодня вернулась...
- Здравствуй, здравствуй, племяшка, - неожиданно вступила в игру старушка. У Зины от
благодарности и облегчения даже слезы выступили на глазах. Она уткнулась в плечо женщины.
- Ну что ты, милая? - ласково утешала ее старушка. - Я ведь тоже на другой день, как ты уехала,
попала под бомбежку. Да вот уже скоро месяц, как валяюсь здесь. У молодых-то раны скоро
затягиваются, а мы, старики, и бока пролежим, пока кость срастется. Ну, садись, голубушка,
садись.
Зина присела на койку рядом со старухой, лихорадочно собираясь с мыслями и пытаясь
нащупать нить беседы. Она вспомнила, что эта женщина до войны работала в сберкассе
уборщицей. А помнит ли ее старуха?
- Мне соседка и говорит: «Зина, а тетя в больнице».
Старуха оживилась. Словно угадав намерения девушки, она неожиданно подмигнула ей
заговорщически и погладила худенькой желтой рукой волосы Зины. И снова у нее выступили
слезы, сердце екнуло и застучало ровно.
- Ну, ну, голубушка. И чего ты плачешь? Это мне надо плакать. Думала, никто ко мне и не придет.
Думаю, конец тебе, Наталья Архиповна. Вот дал бог, и свиделись мы, Зиночка. И все хорошо. А
только, детка, тебе пора. Сейчас обход начнется. Врач тут немец, такой строгий, не приведи
господи!
- Уж ты завтра в этот же час наведайся.
Зина попыталась, было, возразить. Ведь она ничего не узнала о пленном. Но «тетя»
решительно остановила ее.
- Ничего, ничего. Завтра свидимся. Я вот тебя провожу до двери, расскажу, как лучше часового-то
улещивать.
- Куда какие секреты! - вмешалась соседка. - Я же говорю: подарок дай - и весь тебе пропуск.
Когда дверь в палату закрылась, и обе они оказались в коридоре, старуха быстрым шепотом
спросила:
- Кого ищешь, девонька?
- Лейтенант тут где-то, раненый. Пленный.
- Видала. В том крыле коридора. Завтра придешь - сведу. А теперь беги, голубушка. Христос с
тобой. Да не забудь: Зиной-то назвалась.
- А я и есть Зина, тетя... Наташа, - улыбнулась благодарно Зина. - Спасибо вам...
- А не за что, голубка. Чай, мои-то оба там, на фронте. - Старуха неопределенно махнула рукой. -
Беги, беги, Зиночка. С богом!
Зина наклонилась к старушке, поцеловала ее и опрометью выскочила на крыльцо. Солдат
глянул на нее вопросительно, потом неожиданно улыбнулся:
- Гут! Нох айн вурд гекоммен... Яйки! Сало! Приходить завтра.
На другой день Зина с одобрения Островерхова вновь отправилась в лазарет. Теперь она смело
подошла к крыльцу и... похолодела. Часовой был другой. Девушка, подавив растерянность,
молча протянула солдату сверток с яйцами и лепешками. Немец молча принял подношение как
должное.
- Гут, Давай-давай! - и показал на дверь в лазарет, а сам быстро рассовал по карманам яйца,
яблоко и чеснок и, как ни в чем не бывало, принялся вышагивать по веранде.
Теперь старуха встретила Зину по-настоящему как родную.
- А, Зиночка, голубушка моя! Здравствуй, родная, здравствуй! Ну как, пригодился мой совет?
То-то, племяшка...
Зина радостно затараторила, развязывая узелок и раскладывая перед Натальей Архиповной
свои гостинцы.
Старуха перекрестилась, перекрестила пищу и поднесла ко рту вареную картофелину. Зина
угостила и соседку Натальи Архиповны, протянула ей картофелину и лепешку, но та отказалась.
- Берите, берите, голубушка, - просто сказала Наталья Архиповна. Соседка приняла угощение и с
аппетитом стала есть. Наталья Архиповна предложила Зине присесть на койку и сообщила ей
больничные новости.
- Нынче на перевязке я была. Привезли одного. Молоденький совсем. Худой, бледный. А глаза
синие-синие. И большие такие, грустные-грустные. Поздоровался со мной, а сам смотрит, будто
попросить о чем-то хочет. Ну, начали его перевязывать - у него правая рука прострелена и в шее
осколок. Ох, господи! Как же они его мучили! Не перевязка, а пытка. И молчит бедный паренек,
только пот с него градом катится, да глаза потемнели. Перевязали его, встал он, бедный,
качается. Подошел ко мне, оперся о стенку здоровой рукой, улыбнуться пробует. «Вот, говорит,
мать, в кого Сашка превратился». Ты, видать, военный, спрашиваю. Стало быть, не по доброй
воле лечиться к ним пришел? «Верно, говорит, все верно подметила, бабушка. А подлечиться
мне край надо. Окрепну, говорит, тогда мы с ними поговорим».
Наталья Архиповна вздохнула, помолчала. Соседка по койке вдруг зарыдала. Зина внимательно
посмотрела на нее.
- Хотела я расспросить его, с кем это он говорить собирается, и не успела. Подошли двое
здоровенных санитаров, халаты внакидку, а под ними мундиры. Схватили Сашу, дернули,
толкнули так, что он, сердешный, сразу будто мелом покрылся. Больно ему дюже. А сам
оглянулся на меня, подмигнул. Его волокут те санитары, а он кричит мне: «Давай, говорит, мать,
посоревнуемся, кто быстрее на волю попадет!»
Наталья Архиповна тяжело вздохнула:
- Так-то. Пойдем, голубушка, провожу. А то заболтались мы. Пойдем.
В коридоре старуха прошептала Зине:
- О Сучкове я говорила, Александре. А ты, Зина, денька два-три не появляйся. Все равно Сучков
слаб еще. Ну, иди. Христос с тобой.
Зина решила сразу сходить к Островерхову, еще раз посоветоваться. Ясно одно: лейтенант в
тяжелом состоянии, спасать его надо быстрее.
Зина уже подходила к конторе общины, когда из ворот вышел Островерхов и за ним два полицая.
Все трое перешли улицу и направились в сторону полицейского управления. Островерхов все так
же вышагивал впереди полицейских, и Зина поняла: повели... забрали.

Ложная тревога

Господин Кроликов не любил вспоминать тот унизительный разговор у коменданта. Хоть свои и
не знали подробностей, а все-таки очень уж скверно на душе. Страх теперь не покидал его ни на
минуту. Страх перед Райхом, перед Гофманом, Шмидтом. Страх перед теми матросами на
Мысхако, страх перед грохочущими за хребтом советскими пушками, страх перед партизанами,
которые, как рассказывал Крамер - а уж он-то знает! - незаметно прошли через весь город,
ударили с тыла по немцам и помогли десантникам взять Колдун-гору, а потом снова бесследно
растаяли.
Последний месяц шеф полиции регулярно через день находил или дома в почтовом ящике, или
приклеенные на двери своей квартиры, или в ящике собственного, рабочего стола в
полицейском управлении аккуратно отпечатанные на машинке короткие, выразительные
листовки, подписанные то Краснодарским крайкомом партии, то Новороссийским горкомом, то
командиром партизанского отряда, то начальником штаба какого-то «разведотряда 2-го
истребительного в тылу». Последние особенно тревожили шефа, потому что всегда сообщали
самые последние новости из городской жизни и нередко содержали сведения, о которых, как
полагал Кроликов, могли тать он, Сперанский и Крамер. Больше никто! И все-таки эти
сверхсекретные данные непостижимым образом становились известными разведотряду и
через его листовки - всему городу.
- Черт знает что! - бесновался Кроликов. - Хоть самого себя сажай в подвал и вели Саркисову
допросить. Наваждение какое-то! И ведь как нелепо обрываются ниточки. Третьего дня получил
от «пятнадцатого» донесение, что он напал на след какой-то организации, а вчера Райх
расстрелял «агента пятнадцать» как партизана. И так всякий раз, как только начинаешь
что-нибудь нащупывать. А тут еще с этой чертовой райховской затеей в Мефодиевке, с общиной
этой неразбериха. Со старостой не раз беседовал. Человек вроде бы благонадежный. А вот
секретарь там... И эта справка... Надо вызвать Островерхова.
Степан Григорьевич лихорадочно перебирал в уме возможные варианты встречи с Кроликовым,
прикидывал линию своего поведения в каждом варианте. Но все эти мысленные репетиции
распадались перед гвоздевым вопросом: какова причина вызова? Что стало известно полиции о
подпольной организации? Шагая в сопровождении двух дюжих полицейских, Островерхов
пытался решить этот главный вопрос и, уже подходя к самому полицейскому управлению, решил:
вызов к шефу не имеет отношения к подполью. Тут что-то другое. Другое...
Господин Кроликов даже улыбнулся, увидев входящего в кабинет секретаря общины.
- Прошу, прошу, господин Островерхов. Проходите, садитесь. Как же, как же! Наслышан. А мы
ведь с вами встречались, до войны. Помните?
Островерхов вежливо улыбнулся, согласно кивнул головой.
- А как же, господин Кроликов? Конечно, помню.
- Вот и прекрасно, и чудненько, - заторопился шеф. Ему не хотелось пускаться в воспоминания. -
Ну, и как вы устроились? Нашли свое место в новой жизни?
- Нашел, - снова улыбнулся Степан Григорьевич. - Давно готовился. Ждал. Вот и пришел мой час.
- Да-да! - подхватил шеф. - Настал наш час. Где в гражданскую-то воевали? На каких фронтах?
Островерхов угадал нехитрую дипломатию шефа и, не меняя тона, спокойно рассказал:
- Да пришлось помытариться чуть не по всей Руси-матушке. Сначала на Дону, а потом в
Добровольческой армии здесь довелось быть...
- Интересно. Люблю я то героическое время. Воистину сыны России беззаветно сражались за
свое поруганное Отечество...
- После гражданской поселился в Гиагинском районе. Был у меня там свой хуторок. Десятин
двести земли. Конюшенка была. Коровок держал. Ну, понятно, пришлось паровую молотилку
приобрести. В общем, как определили в тридцатом году, стал кулаком.
- Ха-ха! Кулак, значит? Да, у большевиков это все по полочкам: бедняк, середняк, кулак. Это у них
все по науке. И как же вы дальше-то? Небось, раскулачили?
- Раскулачили.
- Во-во! Это у них быстро. Ну, а следы у вас остались от тех баталий?
Островерхов вопросительно поднял брови.
- Ну, так сказать, вещественные доказательства? Может быть, и документ какой сохранился?
- А, вот вы о чем... А как же, - Степан Григорьевич достал потертую замусоленную бумажку,
осторожно, чтобы не порвать на сгибах, развернул, подал Кроликову.
Тот пробежал ее глазами.
- Да-а. Староста, значит, подписал. Гиагинский. Кажется, гиагинцы сейчас под Гостагаевской
остановились. Обстоятельства! Вы меня понимаете? Выравнивание фронта, ну и вытекающие
отсюда последствия. Но я думаю, архивы староста захватил. Как вы полагаете, - Кроликов
заглянул в справку, - э-э, Степан Григорьевич? Ведь должен сохранить, а?
- Безусловно, должен, - убежденно сказал Островерхов, а у самого противно кольнуло сердце, и
холодок прошмыгнул по спине.
- Да-да. Вы правы. Ах, как вы правы! Судьбы людские...
Кроликов вдруг смял улыбку, резко поднялся со стула, перегнулся через стол, сунул к самым
глазам Островерхова какую-то бумажку.
- А это что? Что за люди? Кто давал? Ты?
Степан Григорьевич удивленно посмотрел на Кроликова, не спеша взял у него бумажку, вслух
прочитал:
«Справка
Выдана члену общины поселка Мефодиевки гр. Наместниковой Грании Георгиевне в том, что
она состоит в общине с членами своей семьи в количестве двух человек и имеет земельный
надел на территории железной дороги (в кругу) и обрабатывает членами семьи.
Староста Мефодиевской общины».
- Ну, и что? Все верно, - поднял глаза Островерхов.
- Верно? А это? - Кроликов швырнул вторую бумажку. - Читай!
- Читаю, - спокойно ответил Островерхое.
«Справка
Выдана настоящая гражданке Наместниковой Грании в том, что она болеет туберкулезом
легких. Работать на тяжелой физической работе не может.
Освобождена с 25/4 по 10/5-43 г.
25/4-43 г. Врач...»
- Опять же все верно. И печать Красного Креста есть. Но я-то здесь при чем?
- Ах, ты при чем? - Кроликов уже орал. - Ни при чем? Тогда вот это читай!
Степану Григорьевичу все труднее становилось сохранять спокойствие. Но он опять сдержал
себя, прочитал:
«Справка
Дана Наместниковой Ларисе, рождения 1941 года, в том, что она ранена осколком в правую
ногу. Требует беспрерывного ухода на дому, так как в больнице мест нет. От всякого
передвижения должна быть освобождена.
4/4-43 г. Врач...»
- Что, и тут все правильно? Отвечай!
Островерхое встал.
- Я не понимаю ваших претензий ко мне. Я отказываюсь отвечать, если вы будете вести беседу в
таком тоне!
- Это не беседа, большевистский подпевала. Это допрос! Понял? Официальный допрос! Кто
давал справку Наместниковой, что она член общины?
- Я давал.
- Признаешь?
- Признаю.
- На каком основании выдана справка?
- На основании решения о приеме в общину семьи Наместниковых.
- Семьи? А кто в этой семье? Чахоточная мать и двое малолетних детей, из коих одно ранено и
нуждается в уходе? А кто же обрабатывает землю? Ты кого зачисляешь в общину? Это
фальшивка! Здесь подпись подделана. Это не староста расписался. Кто? Ты подделал?
- Я, - спокойно сказал Степан Григорьевич.
- А? - опешил Кроликов. - Ты? А, это… как его, ты зачем?.. Ты, я спрашиваю, зачем мне это
сказал?
- Так вы же спрашиваете, я и отвечаю.
- А зачем же ты подделал подпись?
- Да не было как раз Чеха. За семенами ездил. А тут самое землю делили. Просит женщина. Ну,
и выдал. Думал, временно. Вернется Чех - выдам постоянную справку. Да как-то забыл,
завертелся в делах. Вот и получилось...
- Какого ж ты черта мне сразу не сказал, - обмяк Кроликов. - Сколько на тебя времени истратил,
нервов. И все вхолостую.
- Так если бы вы поспокойнее спрашивали, я бы вам сразу и сказал.
- Поспокойнее! Ты меня не учи, как с кем разговаривать! Сам знаю, - опять было вскипел
Кроликов и тут же остыл. - Тут будешь спокойнее. Вот хотя бы с этими медицинскими справками.
Ведь фикса это, фальшь. Сразу видно. А поди, разберись... Но я доберусь до этого «врача»! -
шеф погрозил кому-то кулаком. - И ты у меня смотри, Островерхов. Попадется еще подделка -
пеняй на себя. Понял? Иди.
Островерхов молча направился к выходу. У самой двери его окликнул Кроликов:
- Ты сколько берешь за справку?
- Что? - не понял Островерхов.
- Ладно, не прикидывайся. По свободе сам разберусь. Давай, давай, иди!
Только отойдя на квартал от полицейского управления, Островерхов глубоко и облегченно
вздохнул, грустно улыбнулся и зашагал своей обычной скорой, деловой походкой.

„Кошки-мышки"

После ухода Островерхова шеф полиции снова забегал по кабинету. «Что-то здесь не так, -
думал он. - Или он берет взятки за каждую справку, - тогда надо проверить, что он на этом деле
имеет, и кое-чем воспользоваться. А вот если тут что-то похлеще взяток... Как быть? Ни черта
ведь не проверишь, кому он уже выдал такие документы. Надо все справки объявлять
незаконными и распускать общину. Но тогда Райх голову оторвет. Черт знает, что делать! Эта
Наместникова... там все на правду похоже. Только подпись подделана. Так он сам признался.
Забрать его да отдать Саркисову на «обработку»? А вдруг окажется, что он взяточник - опять я в
дураках. А если за ним партизаны - только спугнем и опять след потеряем. Нужны улики, факты,
хоть какая-нибудь зацепка. Пожалуй, придется засылать агента».
Придя к такому выводу, Кроликов распорядился вызвать «пятого». Вскоре тот появился в
кабинете. Кроликов, прежде всего, обратил внимание на его внешность.
- Что это ты, голубчик, располнел так? Не много ли валяешься на перинах, а?
- Что вы, что вы! - возразил агент. - На службе, можно сказать, ни дня, ни ночи не ведаю! До сна
ли мне, Анатолий Григорьевич? Никак нельзя!
- Господь бог всех один милует, а мы, извиняюсь, человеки, и поставлены, чтобы карать, а не
миловать, голубчик. Докладывай, - без всякого перехода грубо потребовал Кроликов.
Вытянувшись по стойке «смирно», «пятый» зачастил:
- Так что мною лично установлено: некто Авдеев часто отлучается из города и, осмелюсь
доложить, без видимой причины. Потому никаких продуктов по возвращении не приносит.
Однако многие дома посещает и подолгу в оных пребывает. Три дома мною лично установлены...
- Где? Кто? - неожиданно громко воскликнул Кроликов.
- Не понял
- Где дома, спрашиваю? Фамилии жильцов. Ну!
- Не извольте беспокоиться. Все на заметочке. Вот, - агент порылся в кармане, достал, любовно
разгладил на толстом колене тетрадный лист бумаги и, взяв за два уголка, подал его шефу.
Прочитав написанное на листке, Кроликов потребовал:
- Дальше!
- С Авдеевым познакомился лично. Заходили на одну квартиру самогончик пили. Авдеев пьет.
Преизрядно.
- Да не тяни!
- Я к тому, что на этот крючок охотно клюет. А разговоры ведет глупые. Но, видать, Советов ждет
не дождется. Я, говорит, по станицам хожу, кое-какой товарец сбываю, говорит. Однако,
осмелюсь доложить, врет. Да. И, говорит, слышу, мол: народ гневается, к новому порядку
неудовольствие, мол, высказывает. А красные-де вот-вот придут. Потому что, говорит, жмут
здорово...
- Где? - прервал Кроликов.
- Да по всему фронту, говорит.
- Идиот! Я спрашиваю: где Авдеев? Квартира!
- Не извольте гневаться, Анатолий Григорьевич, - «пятый» вытер платком лоб, - обвел он меня
маленько.
- Что?!
- Так что проводил я его пьяненького. Куда, спрашиваю, тебя доставить, браток? А он
пьяный-пьяный, а сам смеется. Ишь, говорит, так сразу тебе все и показать? Нет, говорит, я,
говорит, закон конспирации знаю. Хоть ты, говорит, и наш человек - это, стало быть, я, хе-хе, - ага,
хоть ты, значит, и наш человек, а присмотреться к тебе надо. Может, говорит, ты в полиции
служишь. У меня, говорит, в полиции тоже есть свой человек...
- Кто этот человек? Узнал?
- Никак нет.
- Лопух. Беги немедленно туда, где простился с Авдеевым. Ищи, вынюхивай. Действуй. Найди и
излови Авдеева... Мы из него жилы вытянем. Не приведешь своего Авдеева - тебя отдам
Саркисову.
Когда «агент-пять» ушел, шеф пригласил к себе Сперанского. Но тот пришел не один, а вместе с
переводчиком полицейского управления Крамером. Кроликов заметил, что в последнее время
Сперанский и Крамер стали неразлучными. «Спелись, шакалы, - зло подумал он. - Мое
сообщение вас обрадует. Думаете, меня одного повесят? Дудки! Я и вас, подонки, поволоку на
перекладину. Поволоку!»
- По сообщению моего личного агента, - начал он вслух, - в аппарат полиции пробрался
большевистский шпион. - Он посмотрел на подчиненных. Те не проявили никакого интереса к
сообщению.
- Вы понимаете, что это такое? - возвысил он голос.
- Да, это интересно, - равнодушно протянул Сперанский. А Крамер только хмыкнул.
- Это настолько интересно, что скоро нам придется болтаться на перекладине. И, наконец, еще
одна загадка: как на моей двери появляются вот эти бумаги. - Кроликов подал Сперанскому одну
из листовок. - Эта была приклеена сегодня: Саркисов ее только что сорвал. Чем все это
объяснить?
Действительно, загадок было много. Как развязать эти узелки?
Первый заговорил Крамер:
- Я полагаю, господа, - сказал он, - надо проверить личность выдавшего себя за добровольного
осведомителя.
- Но позвольте, - возмутился Кроликов. - Этот, как вы сказали, выдавший себя за осведомителя -
мой личный агент! Я сам проверял.
- А, кроме вас, кто его проверял? - спросил Крамер. - Ведь за ним надо было наблюдать нашим
сотрудникам, прежде чем доверять.
- Я сам проверял! - ударился в амбицию шеф. - Это бывший поп. Расстрига. За хищение баранов
в колхозе был посажен в тюрьму. Германские солдаты освободили его из заключения. Дали
возможность устроиться в жизни, как ему хочется. Так что...
- Так что это еще ничего не доказывает, - перебил Сперанский. - Я полностью поддерживаю
мнение Даниила Августовича.
Кроликов растерялся. «Какие канальи, - подумал он. - Каждый дрожит за свою шкуру и старается
сделать как можно больше гадостей мне». Он начинал понимать, что Сперанский и Крамер его
шантажируют, пытаются бросить тень на его безупречную перед немцами репутацию.
- Господа, что же это получается? - с тревогой спросил Кроликов, - прошлый раз вы настояли на
аресте моего личного агента. Теперь опять...
- Я не настаиваю на аресте, - возразил. Крамер. - Я предлагаю только внимательно
присмотреться к нему, тщательно проверить. Проверить! Понимаете?
- Ну, это другое дело, - облегченно сказал Кроликов, хотя и этот оборот дела не особенно
устраивал его. - Ну, а как же с листовкой?
- Это предоставьте нам, - Сперанский забрал листовку и встал. - Не сомневайтесь, мы
разберемся.
- Ну, желаю удачи, господа! - облегченно напутствовал Кроликов своих подчиненных.
Сперанский и Крамер совещались на ходу. Они понимали друг друга с полуслова.
- «Попа» придется на часок поручить Саркисову.
- Но это вряд ли что-либо даст.
- Согласен. Но прощупать надо.
- Однако листовка - не его рук дело.
- Тоже согласен. А зачем вы взяли листовку и пообещали разобраться? Пусть бы сам
расследовал.
- Нельзя. Он мог бы пронюхать о нашей системе наблюдения за ним.
- Я полагаю, пора доложить коменданту.
- Как прикажете. Но мне думается - еще не время. Господин Райх накажет и опять его оставит
шефом. А его надо убрать. Совсем убрать. И тут его личные агенты сослужат нам добрую службу.
- Хорошо. Я еще раз соглашаюсь с вами, - подумав, сказал Крамер. - Я еще раз подожду. Но не
больше. Следующий раз должен быть последний.
- Слушаюсь, - по-военному щелкнул каблуками Сперанский, кивнул головой, сверкнув пробором,
и нырнул в свой кабинет. Крамер вызвал Саркисова. Как только тот появился в комнате, Крамер
полушепотом спросил:
- Этого... господина, что был у шефа, заметил?
- Засек, - буркнул Саркисов и облизал губы.
- Если еще раз где-нибудь увидишь, возьми себе, поговори...
- Будет исполнено...
- Но перед разговором… доложишь мне. Буду сам присутствовать. Понял?
- Понял. Будет исполнено.
Примерно такой же разговор состоялся у Сперанского со своим секретным агентом.
- Возможно, шпик шефа и напал на верный след, - говорил Сперанский. - Этот Авдеев мне где-то
встречался. А может быть, и не этот. Один черт. Твоя задача проследить за обоими. Проследить,
слышишь? Обо всем докладывать только мне. Что бы ни случилось, только мне.
- Слушаюсь, - шпик робко переступил с ноги на ногу.
Начальник политического сыска долго и старательно давил окурок сигареты в пепельнице, пока
не растаяла последняя струйка дыма. Потом, не поднимая головы, продолжил:
- Конечно, для начала надо было тебя изрядно поколотить, чтобы ты мог потом говорить
партизанам: «Пострадал от полиции». Такую обработку может сделать Саркисов.
Собеседник зябко съежился. Сперанский краем глаза заметил это движение, криво усмехнулся:
- Не бойся. Я тебе доверяю и полагаюсь на твой ум. Проверку тебе устраивать не буду.
Сперанский встал, вышел из-за стола, подошел к агенту вплотную и, наклонившись к уху, сказал:
- Не забудь - обоих тебе поручаю - и «попа», и Авдеева, Могут и за тобой следить: заруби себе на
носу.
- Понял. Не забуду...
- Ну, иди.

В начало страницы Продолжение на странице 4

______________________________________________________

Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011