Стр. 4 - Подполье на передовой

Спасибо Виктору Слободенюку за то, что эта книга появилась на сайте

_______________________________________________________________________________

г. Новороссийск

_______________________________________________________________________________

Продолжение На страницу 3

В. Андрющенко, Ф. Зырянов, Г. Иванов.

ПОДПОЛЬЕ НА ПЕРЕДОВОЙ

[Новороссийское подполье]
документальная повесть

Краснодар, 1973 год.

Исчезновение агента

Сперанский не ошибся, предупреждая своего агента, что за ним следят. Большинство
секретных сотрудников полиции находилось под бдительным надзором разведчиков.
Большинство. В том числе и агент, получивший столь энергичный приказ от Сперанского
следить одновременно и за агентом номер пять, и за названным им Авдеевым.
Его взяли недалеко от запретной зоны, рот заткнули кляпом, глаза завязали и быстренько
уволокли в развалины. Доставили на конспиративную квартиру, поставили в угол, развязали
глаза, выдернули кляп. Свет плошки показался пленнику ослепительным, и, лишь привыкнув к
нему, агент увидел в полутьме противоположного угла комнаты фигуру коренастого усатого
человека. Плошка, пламя которой колебалось у самого лица агента, мешала ему хорошо
разглядеть незнакомца. Профессиональная привычка заставила его, тем не менее, сразу же
определить рост - примерно метр шестьдесят, метр семьдесят, волосы острижены коротко,
виски седые. Нос широкий, короткий, подбородок бритый, с ямочкой. Губы тонкие,
насмешливые. Брови густые, низко нависшие над глазами. Плечи широкие, крутые - наверное,
недюжинной силы человек. Ноги короткие, крепкие, обуты в кирзовые сапоги. Руки заложил за
спину. Что еще? От бровей вверх острым клином рассекает лоб глубокая вертикальная
морщина. Схватив все эти детали, шпик вздохнул, как бы говоря: ну, главное сделано. Потом
попытался изучить своих охранников.
Но ему помешал суровый голос человека с усами.
- Осмотрелся? Тогда начнем знакомиться.
- Так точно, господин начальник, - агент знал, что в гестапо практикуются такие провокационные
проверки, когда агента хватают, доставляют неизвестно куда, и переодетые в советскую форму
жандармы «допрашивают» захваченного. На всякий случай он не назвал начальника
товарищем. Черт его знает, кто они такие, эти люди?
- Ишь ты, - криво усмехнулся начальник, - как у вас здорово это получается. Прямо-таки
вышколенный царский служака, образцовый нижний чин. Фамилия?
- Коваль, ваш бродь!
- Хм. Мастеровая фамилия. Ну, а настоящая?
- Кузьма Федорович Коваль, ваш бродь.
- Это я уже слышал. Называйте настоящую фамилию.
- То есть, как на духу, господин начальник! Коваль. А больше и не знаю, чего вы хотите.
- Товарищ Николай, напомните Ковалю его фамилию.
В полутьме комнаты кто-то зашевелился, и ломающийся юношеский басок деловито сообщил:
- Рындин Андрей Власович, 1890 года рождения, бывший агент царской охранки, затем
сотрудник деникинской контрразведки в Туапсе и Новороссийске. После гражданской войны
под фамилией Лыкова Петра Прокофьевича работал в колхозе под Крымской...
«Так-так, - подтверждал про себя Коваль. - Все верно. Все это я в автобиографии писал в
полиции. Значит, проверочка. Шалите, господа! Не на того напали!»
- Был активным саботажником в годы коллективизации.
«Чего-чего? Что это они? Этого я не писал... - лихорадочно соображал Коваль. - Неужели сами
раскопали?»
- В 1932 году за хищение зерна был осужден...
- Позвольте, - не сдержался Коваль, - тут ошибка. Не за хищение зерна, а за антисоветскую
агитацию и подрыв колхоза...
- Не перебивайте. Надо было самому сразу рассказать. Продолжайте, товарищ Николай.
- В 1937 году, после амнистии, работал почтальоном, ограбил почту и был осужден...
- Хватит, начальник! - захрипел Коваль-Рындин. - Ты мне липу не пришивай. Я - политический. И
нечего мне уголовщину клеить.
- Тогда рассказывайте сами.
- А чего рассказывать? Там все написано.
- Где - там?
- Ну где? В моем деле! Вы ж по нем все читаете. Только насчет коллективизации напутали.
- Вы за кого нас принимаете? - вдруг весело спросил начальник.
- Не надо, господин начальник, - пренебрежительно бросил агент. - Не надо. Я же все понимаю
и не клюну на розыгрыш. Меня не надо проверять. Это детская игра по сравнению с тем, что я
прошел на службе царю и в контрразведке генерала Деникина. Детская забава, смею вам
доложить. Не тратьте время, господа.
Коваль-Рындин развязно шагнул к столу, взялся за спинку стоявшего там стула и попытался
сесть. И вдруг почувствовал, как ему под ребра с обеих сторон больно и жестко уперлись стволы
автоматов. Один из конвойных тихо, но внятно скомандовал: «На место, быстро!» Коваль
испуганно отпрянул в угол, забегал глазами по комнате.
- Да вы что? Ну, побаловались - и хватит...
- Вот именно: побаловались - и хватит. Рассказывайте, какое сегодня получили задание? О чем
беседовали с начальником политического сыска? Зачем посещали камеру предварительного
следствия? Кого там видели? Что вам сообщил Саркисов? Все-все рассказывайте. Вы
находитесь в штабе подполья. Вас судит революционный трибунал. Вы понесете наказание как
изменник Родины. Ясно? А теперь отвечайте и не валяйте дурака! Итак, задание Сперанского?..
- Дайте попить, - угрюмо попросил Коваль.
Ему поднесли кружку с водой, и он жадно, стуча зубами, пил и пил. Затем вытерся рукавом.
- Один черт конец, - буркнул он. - Пиши, начальник. Фамилию знаешь. Служу агентом в полиции.
Сегодня получил задание от начальника политического сыска следить за агентом номер пять
по кличке «поп» и неким Авдеевым, на которого донес «поп», что он партизан и знает
большевистского агента в полиции. Вот и все.
- Кто такой «поп»? Как он выглядит? - быстро спросил усатый.
- А черт его знает, кто он такой. Агент номер пять. А выглядит... Выглядит шикарно: его Саркисов
сделал как картинку. Морда разбита, глаза запухли. Седой. Лет под шестьдесят. Толстый. На
днях должен выйти на волю, зайдет в «кабаре».
- А почему он был у Саркисова?
- Ну, обычное дело, - криво усмехнулся Коваль. - Проверочка, начальник...
- Так. А кто такой Авдеев?
- А это уж вам лучше знать. «Поп» донес, что часто тот Авдеев отлучается из города, на многие
квартиры заходит. Пили они вместе. Так Авдеев будто бы хвастал, что у него есть свой человек в
полиции. Теперь вижу: правду сказал.
- Портрет Авдеева... - потребовал усатый.
- Ничего примечательного неизвестно. «Поп» должен с ним встретиться на днях. Тогда и я с
ним должен был познакомиться...
- Нет, знакомиться теперь будем мы сами... Кого еще из агентов знаете?
- Никого. У нас это не положено. «Попа» мне показали, чтобы следить за ним. Ненадежный. А
других не знаю.
- Кого из советских людей уже выдал?
- Кого выдал, тех уже нет. Исповедоваться не желаю.
- Хорошо. Товарищ Николай, читайте протокол следствия.
Тот же юношеский ломающийся басок начал читать протокол, в котором перечислялись
злодеяния предателя Родины, назывались имена людей, погибших по его доносу.
Коваль-Рындин слушал безучастно.
…Приговор привели в исполнение.

Побег

Шел конец марта 1943 года. Уже были освобождены Краснодар и Ростов. Северо-Кавказский
фронт готовился к большому наступлению. Хотя в Новороссийске еще сидели немцы,
настроение у его жителей было неплохое. Ни у кого не оставалось сомнений, что началось
победоносное движение наших войск на запад...
Зина возобновила свои визиты в лазарет. Однажды часовой, рыжий немец-верзила, попытался
обнять ее, Зина сунула ему под нос крепко сжатый кулачок. А тот, чтобы не уронить свой
престиж, сердито и строго, помахал коричневым прокуренным пальцем перед ее лицом.

- О! Руссише фрейлейн! Гут! Абер... фауст... Не надо шутилка! Их бин дойче зольдат! Их верде пух! Их габе...

Но Зина не стала слушать его, проворно сбежала с крыльца. Она была довольна. Во-первых,
Серафиму Кузьминичну после операции поместили в другую палату, и теперь Наталья
Архиповна была одна, так что Зине не приходилось говорить о деле намеками, играть роль
прилежной племянницы и тратить время на пустопорожнюю болтовню. Во-вторых, Сучков почти
поправился, и Наталья Архиповна понесла ему передачу - Зинины пирожки. Она должна
лейтенанту сказать такую фразу: «Крепитесь и готовьтесь, о вас думают».
Наталья Архиповна так и сделала. Сучков, выслушав женщину, с любопытством посмотрел на
нее и согласно кивнул.

- Спасибо, мать. Спасибо за добрые слова и пирожки.
- Крепись, сынок, поправляйся, - Наталья Архиповна понизила голос. - А пирожки хорошие. Ты знаешь, что бывают пельмени или вареники счастливые. Так их называют.

- Знаю, знаю, мать. Это когда пельмень или вареник попадает с мукой...

- И пирожки бывают счастливые, - загадочным тоном сказала Наталья Архиповна. - Кушай их не торопясь, возможно, и попадет такой.

Старуха еще раз перекрестила раненого, одобрительно кивнув головой, забрала платочек, в
который была завернута передача, и, поклонившись всем, находившимся в палате, тяжело
заковыляла к себе.
Сучков сидел на койке и перебирал возможности проверить содержимое пирожков. При
находящихся в палате раненых он остерегался потрошить пирожки. Сучков надел на ноги
деревянные колодки, которые служили здесь «комнатными туфлями», незаметно сунул
пирожки за пазуху и вышел в коридор. Дежурный немец отделился от стенки и шагнул навстречу
Сучкову. Тот показал на дверь туалета.

- Гут, - буркнул немец.

Сучков прикрыл дверь туалета. Он осторожно разломил пирожок. И сразу же обнаружил тугой
комочек бумаги. Торопливо и осторожно расправил его, прочитал карандашные строки:
«Готовьтесь к побегу. Ваши друзья». Так вот на что намекала старуха: «Крепитесь и готовьтесь.
О вас думают». Значит, не случайно зачастила сюда белокурая девушка. Готовьтесь... А когда
это осуществится и как? Кто эти друзья? Где разгадка? Может, в других пирожках? Сучков
осторожно надломил второй, третий пирожок, но там, кроме тыквенной начинки, ничего не
оказалось. Права старуха: бывают и пирожки счастливые. Лейтенант вновь сомкнул половинки
пирожков, спрятал их на груди под рубашкой и, еще раз внимательно прочитав и осмотрев
записку, уничтожил ее. Вернувшись в палату, Сучков сел на койку, мельком оглядел раненых,
достал пирожки и начал ломать их на кусочки, чтобы получилось шесть порций - па всех. Потом
вздохнул, позвал:

- Ребята, берите, полакомимся, чем бог послал, как сказала наша старуха.

Раненые живо обернулись к нему, уставились на румяные ломтики. Первым подошел раненый
старшина второй статьи, бережно взял ломтик и с крестьянским благоговением собрал
щепотью крошки на одеяле. Тут же отправил свою порцию в рот и, блаженно прикрыв глаза,
обсасывал пирог, как конфету, судорожно глотая слюну.

- Ох, братцы! - почти простонал он. - Это ж знаете что? Это пирог - по-флотски. Аврал, братишки!
И сразу в палате стало шумно, как в кубрике. Говорили все разом, наперебой. Смеясь, подходили к Сучкову, брали «свою порцию» и тут же отправляли ее в рот.

И не верилось, что такое оживление у этих истерзанных физической и духовной болью людей
вызвали крохи тыквенного пирожка.
Передачи стали регулярными, и теперь вся палата называла Наталью Архиповну
матерью-кормили- цей. Встречали и провожали ее с веселыми шутками и тут же принимались
делить принесенную еду. Наблюдательный старшина второй статьи, которого в палате все
именовали боцманом, вскоре заметил, что приношения матери-кормилицы всегда связаны с
приходом рыженькой девушки, иногда болтавшей с часовыми у крыльца. Боцман сообщил
«команде» о своих выводах, и с тех пор для наблюдения за «рыжим ангелом» была
установлена вахта. Раненые несли ее охотно: был определенный смысл смотреть в
зарешеченное окно. Правда, мнения разделились. И лишь Сучков помалкивал. Наталья
Архиповна успела шепнуть ему в перевязочной, что вся затея с передачами исходит от некоей
Зины, выдавшей себя за ее племянницу. Поэтому, когда выпадало ему нести вахту, он о приходе
девушки просто объявлял:

- Приготовиться к бачковой тревоге!

В палате наступало оживление, и каждый, согласно собственному мнению, комментировал
приход девушки. Жизнь в палате текла как-то необычно. Наталье Архиповне стало лучше, она
была ранена в ногу осколком разорвавшегося артиллерийского снаряда. С некоторых пор она
взяла на себя роль добровольной горничной и каждый день являлась к раненым, шутливо,
бесцеремонно выставляла всех в коридор и принималась за уборку. Перетряхивала одежду,
аккуратно заправляла постели, огрызком веника, который она выпросила у кастелянши,
подметала пол. Закончив уборку, приглашала «безбожников» заходить и строго наставляла не
устраивать в палате ералаш, потому что она «не нанятая убирать за ними», и что надо уважать
ее годы, и что они ж все-таки моряки и к порядку приучены, и что она тоже ведь раненая...
Раненые посмеивались над воркотней старухи и порядок в палате поддерживали. Тем не
менее, Наталья Архиповна каждый день являлась к ним после обеда. Даже рыжий верзила
эсэсовец перестал обращать на нее внимание, только слегка косил желтые глаза в ее сторону,
когда она, тяжело переставляя ноги, двигалась к своим подопечным. Он знал, что за этим
последует: безобидно поругиваясь и гремя костылями, в коридор выползет вся палата. Но это
был неопасный выход: они усаживались на полу вдоль стены и тихо переговаривались. Все это
на виду, и любого из этих русских эсэсовец на месте пристрелил бы при малейшей попытке
сделать недозволенное.
...И сегодня старуха появилась не одна: рядом с ней шла молоденькая стройная девушка. В
руках у нее было ведро с водой и швабра. Дежурный немец уже привык к тому, что девушка
помогает старухе в уборке. Он шагнул в сторону и улыбнулся. Старуха и Зина вошли в палату.
Дверь осталась открытой. Немец внимательно наблюдал за действиями женщин. Те быстро
убирали... Проходя мимо Сучкова, Зина шепнула:

- Завтра. И побрейтесь.

Раненые не расслышали, им показалось, что девушка попрощалась. Только Сучков расслышал
и все понял.

* * *

Под вечер 25 марта Зина Шаповалова, принарядившись, отправилась снова навестить «тетю». Часовой улыбнулся ей, как знакомой, и молча принялся рыться в принесенном ему узелке с продуктами. Взял яйца и огурец, положил их в карман. Открыл бутылку с вином, понюхал и улыбнулся. Тут он обратил внимание на узел, который держала Зина.

- Вас ист дас? - спросил, тыкая пальцем в этот узел.

- Тете принесла. Она будет выписываться. Ну, вот той тете, - Зина показала на окно лазарета. Тетя стояла у окна. Немец махнул рукой.
- Ком.

Зина спокойно пронесла в палату Натальи Архиповны свой узелок. Через несколько минут она
вышла оттуда в фартуке, с веником и ведром. Быстро прошла по коридору и мимо
улыбающегося дежурного немца шмыгнула в палату. Раненые встретили ее приветливо. Сучков
слегка побледнел, вопросительно глянул на девушку. Зина попросила собрать все одеяла.
- Помогите мне перетряхнуть их в вестибюле, - обратилась она к Сучкову. - А вам надо побыть в
коридоре, пока идет уборка, - сказала она раненым.
Сучков взял одеяла и двинулся за девушкой, неуверенно нащупывая ногами путь, закрытый
горой одеял, которые он нес впереди себя.
Зина поставила посреди коридора ведерко с веником, показала немцу знаками, что она
собирается делать с одеялами, и пошла с Сучковым к выходу, но за поворотом свернула в
палату Натальи Архиповны. «Тетя» показала ему на узел, принесенный Зиной. Он повернулся к
Зине.
- Вам надо переодеться, - сказала она лейтенанту.
- Торопитесь... тетя в коридоре отвлечет немца.
Сучков быстро переоделся в женское платье, хмыкнул, повязывая косынку, окликнул Зину,
стоявшую к нему спиной:
- Окиньте критическим взглядом...
Зина быстро обернулась к нему, отступила на шаг, склонив голову, внимательно осмотрела
наряд.
- Сойдет, - решила она. - Теперь слушайте. Смело идите мимо часового. По выходе сверните
направо. На углу из разрушенного дома к вам выйдет паренек в сером осеннем пальто, на
левой руке - черная повязка. Спросит: «Вы не боитесь одна ходить до городу?»
Ответите: «А нас двое. Скоро подруга подойдет». Тогда он поведет вас дальше. Остальное вам
объяснят на месте. Меня не ждите.
Сучков хотел, было, поблагодарить девушку, но та перебила его:
- Не медлите! Каждая секунда дорога.
Сучков, стараясь делать не очень широкие шаги, заспешил к выходу. Зина видела в окно, как он
сбежал со ступенек, как прошел мимо часового и скрылся за воротами. Тогда она пошла к
раненым. Они сидели вдоль стены, весело перекликались с «матерью-кормилицей». Девушка
подошла к. одному из раненых, спросила:
- Это вас называют боцманом?
- Допустим, рыженькая, меня. А что?
- Вы мне поможете?

- Могу, сестренка. И не только в этом, - ответил боцман, поднимаясь с пола.

Немец-дежурный перестал жевать яблоко, которым его угостила Наталья Архиповна,
отделился от стены, лениво, но строго спросил:
- Вохин?
- Арбайт, - улыбнулась Зина.
- Можно... можно... - буркнул немец.
Забирая одеяла, боцман шепотом спросил Зину:

- Старшой ушел?

- Ждите весточки, - успела сказать Зина и пошла по коридору.
Свернув за угол, она на носках побежала к выходу. На ходу сорвала фартук, швырнула его в
подвернувшуюся урну, выскочила на крыльцо и, приняв независимый вид, подошла к часовому,
потянула за платок, в который были завернуты продукты. Немец удивленно глянул на нее. Зина
ничего не сообразила от растерянности и только сказала, улыбаясь:

- Гут.
Часовой тоже улыбнулся и сказал:
- Гут. Карош!
- Еще принесу, - ответила Зина и, взяв платок, сбежала с крыльца.

Разговор начистоту

От пережитого нервного напряжения и непривычных физических усилий - он все-таки был еще
слаб - Сучкова бил озноб. Накрытый двумя одеялами, поверх которых Екатерина Петровна
Боднарь набросила свое старенькое меховое пальтишко, лейтенант дрожал так, что скрипела
железная койка. Бондарь заботливо поправила одеяла, постояла, потом, осторожно ступая по
скрипучим половицам, открыла дверь в соседнюю комнату, где шло совещание штаба. Войдя в
каморку, Боднарь остановилась у дверей, вопросительно посмотрела на Островерхова. Тот чуть
заметно кивнул и снова обернулся к говорившему. Екатерина Петровна стала вслушиваться в
нервный говор выступавшего Свиркунова.
- Я, конечно, только связной. Мне неизвестны все планы штаба. Но я чувствую: готовится
наступление наших войск. И мы должны поднять в тылу восстание. Я сам его организую, дайте
мне группу людей, которых вы намерены переправить к партизанам. Мы отсиживаемся в
чуланах, носим какие-то сведения партизанам. А где же боевые действия?
- Не дело он предлагает, - отозвался Юнашев. - Авантюрой попахивает.
Островерхое промолчал. Молчали и другие подпольщики.
- Ну, вот видите? - воспользовавшись минутной заминкой, Свиркунов приободрился. - Я и
предлагаю: укрытых у нас людей не выводить из города, а вооружить и с их помощью начать
настоящую войну в тылу врага. А то, понимаете, слишком уж мы заигрались в конспирацию.
Даже друг другу вроде не доверяем, тени своей боимся.

- Что ты называешь игрой в конспирацию? - спросил Островерхов.
- Ну как же, товарищ Степан? Вот мы, члены штаба, - я, правда, только связной, - так ведь и мы не знаем всех своих людей. К чему такая строгость? Ведь она может обернуться против нас: нетрудно нарваться на провокатора.
- Очень хорошо, Иван Николаевич, что ты сам заговорил об этом. - Островерхов старался показать, что он спокоен, но; дрогнувший голос выдал его волнение: - Я как раз и думал обсудить этот вопрос на заседании штаба. Но прежде о твоих предложениях. Считаю, что товарищи правы, когда возражают против непродуманных предложений. В условиях, когда подполье действует фактически на передовой линии вражеских войск, начинать открытую партизанскую войну - значит обрекать организацию на разгром. Нас сразу всех переловят и уничтожат. Вдумайтесь в слова: подполье на передовой. Здесь нужна бдительность, бдительность и строжайшая конспирация. Взвешивать надо каждый шаг, - чувствовалось, что Островерхову трудно говорить. Он с усилием выдавливал фразы. - Вчера нашими людьми схвачен и допрошен тайный агент полиции. Матерый бандит с солидным стажем. Из его показаний стало известно, что один из тайных осведомителей напал на след нашей организации. Напал случайно, использовав дешевый провокационный прием.

- Вот я и говорил, - вскинулся Свиркунов. - Можно напороться на провокатора...

- Что это ты так? Обрадовался вроде, Иван Николаевич?

- Да нет, какая уж тут радость, товарищ Степан? Просто я считаю: перегнули мы с конспирацией,
переиграли...

- Вот-вот. Нам стало известно, что один наш подпольщик по кличке Авдеев проболтался кому-то, что у нас есть свои люди в полиции...

- Ах, сволочь, - выдохнул Карпов.
Свиркунов съежился, отшатнулся в тень за спину Юнашева.
- А ты не прячься за чужую спину, Свиркунов, - выкрикнул Карпов и выхватил из кармана
пистолет.
- Остановись, Сергей, сядь, - приказал Островерхов Карпову. И когда тот нехотя сел, продолжал:
- Сначала надо разобраться. Да, да, разобраться, говорю, надо.
- Я не выдавал, Степан Григорьевич! - захлебываясь и торопясь, забормотал Свиркунов. - Это
провокация. Я никого не выдавал. Наоборот, я хотел проверить этого типа и намекнул, что, мол,
имею связь с полицией.
- Ну, вот и смотри. Любуйся. Испытатель! - Островерхов встал, зашагал по комнате.
- Поверьте мне, товарищи, ничего не было, - быстро заговорил Свиркунов. - Ничего я такого не
сказал! Я ведь в своем уме...

- Ни черта ты не в своем уме был, - свирепо прервал его Островерхов. - Пьяный ты был, сукин ты сын. Так что не юли!

- Да что вы, Степан Григорьевич! Какой же это пьяный. Ну, пропустил стаканчик...
- Судить его надо нашим судом, - потребовал Карпов.
- Не торопись, Сергей. Разберемся... - Островерхов задумался. - Вроде конспирацию Свиркунов
понимает. Он первый установил связь с партизанами. Смело ходил на рискованные дела.
- А что же ему, орден? - выкрикнул Карпов.
- Степан Григорьевич, - поднялся Юнашев.
- Подождите, товарищи, - остановил их Островерхов. - Тут и наша вина есть. Да подождите же! Я
несколько раз замечал, что Свиркунов навеселе, но не придал этому значения...
- Нравоучительные беседы проводить с ним, что ли?
- Да подожди ты, Карпов. Не кипятись. Конечно, не то и не другое. Но воспитывать людей мы
обязаны. Обязательно воспитывать! К условиям, в которых мы живем сейчас, приспособиться
не так просто. Тут законы свои, и законы суровые... Беспощадные... Советскому человеку тут
приходится заново учиться всему: и ходить, и говорить, и думать, и оценивать поступки свои и
чужие. Все заново. Не всякий осилит сам эту науку. Надо помогать людям, учить...

Островерхов замолчал. Юнашев медленно опустился на табуретку, Карпов нервно комкал в
руках черную пилотку. Свиркунов выжидающе смотрел на Островерхова.
- Свиркунов сделал опрометчивый шаг. Такое легкомыслие непростительно. Я думаю, так
решим, товарищи. Свиркунова от руководства группою партизанских связных отстранить и
отправить к партизанам с подробной характеристикой и объяснением его поступка. Пусть
побудет там, почувствует дисциплину, научится воевать и проявит себя в бою. Тогда посмотрим.
А пока придется доверить ему одну операцию. На днях его собутыльник придет к нему на
встречу. Нам надо взять этого мерзавца. Без Свиркунова мы его не опознаем. А тот тип, как
видно, очень опасен. Так что давай, Свиркунов, докажи свою непричастность к выдаче тайны. И
помоги обезвредить провокатора.
- А если меня гестаповцы... того... схватят, - у Свиркунова дрожал голос, на лбу выступил пот.
- Вроде трусости за тобой не замечалось, - сказал Островерхов. - Возьми себя в руки.
...Разошлись по одному. У каждого остался на душе неприятный осадок от разговора со
Свиркуновым.
Явки пришлось сменить. Несколько подпольщиков, лично знакомых со Свиркуновым,
переменили клички и квартиры. Руководство связными с партизанским отрядом Островерхов
взял на себя. Часть людей, в том числе тех, чьи квартиры по доносу «попа» стали известны
полиции, пришлось отправить в партизанский отряд.
Собирался в отряд и Свиркунов. Он должен был уйти с большой группой скрывавшихся
советских бойцов. Поход почему-то откладывали со дня на день. Свиркунов не знал причин
отсрочки, нервничал. Появляться на улице Островерхов ему запретил, и он ничего не знал о
действиях подпольщиков. Он понимал - ему не доверяли. Это злило его. Он боялся, что
нагрянут немцы. Боялся и ненавидел Карпова: а вдруг этот бешеный лейтенант ослушается
Островерхова и явится сюда, чтобы выполнить свою угрозу. Ему казалось, что его
несправедливо обидели. Он вспоминал оскорбительные слова, брошенные ему в лицо на
заседании штаба, и закипал глухой ненавистью. Прошло десять томительных дней. Свиркунов
изнемогал.

Дерзать

Подполье тем временем жило своей напряженной и деятельной жизнью. Сучков, несмотря на
слабость, той же ночью в сопровождении связной ушел к партизанам. Об отправке Сучкова
Степан заранее договорился с Егоровым. Тот в одной из записок, которую принесла из
партизанского отряда связная Растригина, сообщал: «Старшего лейтенанта можем принять в
любое время». Перед уходом Сучков сообщил фамилии товарищей по палате и кое-кого из
пленных краснофлотцев из других палат.
После побега Сучкова из госпиталя Сергей Карпов через Надежду Крюкову предупредил, чтобы
Зина немедленно уходила в лес. В три часа ночи она ушла из города, а в 5 часов утра жандармы
окружили ее дом, но ничего подозрительного не нашли. Соседи сказали, что Зина ушла в
станицы за продуктами. Гестаповцы ворвались в лазарет, избили там Наталью Архиповну,
боцмана и еще двух моряков. Но так и не смогли узнать тайну исчезновения Сучкова. «Вот
отправим вас в Темрюк в тюрьму и вылечим там всех», - кричали они.
Надо было спасать моряков.
План спасения моряков детально разработал Степан Григорьевич. Аза на пишущей машинке с
немецким шрифтом, тщательно подбирая чужие слова, отпечатала приказ Райха начальнику
госпиталя о выдаче группы раненых военнопленных начальнику конвоя Отто Шмидту для
препровождения их в спецлагерь на Тамани. В приказе были перечислены фамилии,
названные Сучковым. Начальнику конвоя, которым Островерхов назначил Григория Сечиокно,
было выдано также предписание на немецком языке об отправке пленных на Тамань. Оба
документа были тщательно вычитаны подпольщиками, знавшими немецкий язык, «подписаны»
начальником гестапо северной части города Людвигом Гофманом, чью подпись мастерски
подделал сам же Сечиокно, и скреплены печатями, изготовленными Виктором Слезаком.
В состав конвоя вошла группа Карпова - восемь человек. Накануне операции Степан
Григорьевич собрал их на конспиративной квартире у Растригиных. Покашливая, он медленно
расхаживал по комнатке и, словно думая вслух, говорил притихшим конвоирам:
- Расчет, товарищи, такой. Конечно, бегство Сучкова насторожило немцев. Ни одно гражданское
лицо в госпиталь не допускается. Об этом доносят и наши разведчики. Это одна сторона
ситуации. С другой стороны, немцы уверены, что второй раз мы туда не сунемся, тем более, что
после побега Сучкова прошла всего неделя. Такой дерзости они не ожидают. Кроме того, нами
получены сведения, что в гестапо был разговор о переводе раненых в лагерь для
военнопленных.
В комнате возник сдержанный шумок. Все стали обсуждать предстоящую операцию.
Островерхов перебил:
- Только не зарываться, товарищи. Держитесь смело. Раненым не подавайте никакого намека,
что вы свои. Обращение должно быть грубое, враждебное. До самого сборного пункта держите
оружие наизготовку. Но и в брани сдерживайтесь, чтобы не спровоцировать раненых. Вы сами
понимаете, с каким настроением они будут идти, не зная, куда и зачем... Больше
отмалчивайтесь.
- Да-а. Порученьице, - сокрушенно мотнул головой Петр Вдовиченко.
- Это не фискала ликвидировать, - добавил Арсентий Стаценко. - Тут актерами надо быть.
- Пожалуй, верно: актерами, - подтвердил Островерхов. - Но спектакль, товарищи, смертельно
опасный... Не забывайте, что в критический момент вас поддержит группа прикрытия. Она будет
поблизости и наготове. Ну вот, кажется, все. Желаю удачи, товарищи.
Было второе апреля. Но приход весны в Новороссийске еще не чувствовался. Дул порывистый
холодный ветер. От него трудно было укрыться. Немец, несший вахту на крыльце госпитали,
ежился и никак не мог согреться. Он поворачивался во все стороны, стараясь укрыться от
яростного ветра, потом отошел в угол веранды и замотал голову грязным полотенцем, оставив
одни глаза. Его одолевала дремота, и он не противился ей. Неожиданно из косой сетки дождя
перед ним возник рослый фельдфебель в, форме полевой жандармерии, что-то прокричал
сквозь грохот ветра и по-хозяйски открыл дверь в госпиталь. Часовой лениво подумал, что надо
бы проверить документы у фельдфебеля, но, покосившись во двор, увидел группу мокрых
съежившихся жандармов, успокоился: фельдфебель пришел с командой.
...Григорий Сечиокно стоял, вытянувшись, перед главным врачом госпиталя, пока тот, пристроив
на носу пенсне, читал приказ, подписанный господином Гофманом.
- Так-так, - наконец оторвался он от бумаги и откинулся в кресле, с сожалением оглядывая стол,
уставленный аппетитными, блюдами. Главврач только собрался пообедать и уже пропустил
пару рюмочек водки, нагоняя аппетит, когда явился этот фельдфебель. И надо же, чтобы
начальник госпиталя как раз в это время, отправился в комендатуру. Правда, главврач слышал,
как шеф кричал кому-то по телефону, что ему надоело возиться с этими ранеными русскими,
что он отказывается отвечать за них и что если они кому-то нужны, то пусть их заберут. Но... это
же шеф! А впрочем, что тут рискованного? Приказ есть. Шеф только обрадуется.
- На Тамань?
- Так точно, господин главврач!
Сечиокно отвечал по-немецки четко заученными фразами. Его произношение не раз
проверяла Аза.
Главврачу не терпелось приняться за жареного цыпленка с замысловатым гарниром. Он
шумно глотнул слюну, приподнявшись, придвинул кресло к столу, уселся поплотнее и, уже не
поднимая глаз на Сечиокно, махнул рукой:
- Хорошо. Идите. Я распоряжусь. Распишитесь в получении.
Начальник конвоя щелкнул каблуками, лихо повернулся кругом и вышел. Через четверть часа
мрачный эсэсовец в халате санитара молча вытолкал из дверей всех раненых моряков,
перечисленных в списке, сунул начальнику конвоя бумажку и авторучку и, получив его подпись,
захлопнул дверь.
Раненые жались друг к другу, стискивая в середине своей группы самых слабых товарищей, у
которых не хватало сил держаться на костылях. Все они подчинялись каким-то незаметным
командам, исходящим от боцмана. Разбитый гестаповцами после побега Сучкова, с
изуродованным лицом, боцман каким-то чудом сохранял энергию, и его твердый взгляд
действовал на товарищей, как приказ. Моряки почти не разговаривали, только их глаза и лица
светились такой ненавистью и презрением к жандармам-конвоирам, что Сечиокно чуть было
не нарушил приказ Островерхова ни в коем случае не раскрывать себя. Он приказал раненым
построиться, а конвойным - окружить пленников. Отойдя в сторону, скомандовал, перекрывая
рев норд-оста:
- Шагом марш!
И процессия выползла за ворота госпиталя. Матросы шли, поддерживая друг друга, опираясь
на костыли и плечи товарищей. Боцман, перекинувшись несколькими словами с черноволосым
крепышом с перебинтованной головой и грудью, отстал и пристроился замыкающим.
Сечиокно шагал молча, изредка поглядывая на боцмана строгим взглядом. Шли пустынными
переулками, петляя, обходя оживленные улицы. Время от времени начальник конвоя
поторапливал:
- А ну, побыстрее. Не на прогулку вышли...
Боцман задиристо огрызался:
- А ты не торопи, холуй. Нам помирать не к спеху. Что, железный крест не терпится получить?
Гляди, как бы деревянный не схлопотал раньше.
- Не разговаривать! - прикрикнул Григорий, а у самого ныло сердце.
Норд-ост толкал в бок, хлестал по лицам, норовил свалить на землю с трудом державшихся на
ногах матросов. Но те шли и шли, сжав зубы, устремив куда-то вперед остановившиеся, полные
муки глаза. Только скрипели и стучали костыли и шлепали по холодной мокрой мостовой босые
посиневшие ноги.
Начало темнеть, когда колонна миновала последние дома городской окраины. Из
придорожной будки выскочил дежурный контрольно-пропускного пункта, замотанный поверх
шинели в серое одеяло пожилой немец. Сечиокно молча протянул ему предписание.
Дежурный пробежал его глазами, повернулся к остановившейся колонне, пальцем пересчитал
раненых, что-то буркнул, вернул Григорию бумажку и трусцой побежал в будку.
Группа свернула с шоссе и двинулась по ущелью куда-то в горы. Ветер здесь не так буйствовал,
но по ущелью бежал мутный ручей, и босые ноги матросов ступали, как по битому стеклу, по
острым мелким камешкам, устилавшим дно потока.
Раненые выдыхались. Силы покидали измученных людей. Тогда боцман откашлялся и запел
глухим хриплым голосом:

Напрасно старушка ждет сына домой:
Ей скажут, она зарыдает...

Сначала вразнобой, а потом всё дружнее подхватили остальные:

А волны бегут от винта за кормой,
И след их вдали пропадает...

- Стой! - скомандовал Сечиокно.
Раненые остановились. Боцман шагнул в середину сгрудившихся матросов, обнял за плечи
вставших по бокам товарищей. И вслед за ним положили руки друг другу на плечи остальные
пленники.

Раскинулось море широко...

снова запел боцман.
- Ребята! - закричал Григорий Сечиокно. - Свои мы.
Конвоиры стащили мокрые черные пилотки, стояли, выжидающе глядя на раненых. Ветер
ревел где-то вверху, над ущельем, а здесь только лопотал дождь и негромко булькал ручей.
Боцман, словно возвращаясь из какого-то другого мира, недоумевающе посмотрел на
конвоиров, потом на лежащие далеко в стороне автоматы и вдруг понял. Лицо его исказила
судорожная гримаса, он шагнул навстречу Сечиокно и, охнув, обвис на руках подхвативших его
товарищей. Низенький крепыш с перевязанной головой и забинтованной грудью, шедший все
время впереди колонны, бессильно опустился прямо в ручей и беззвучно заплакал.

Стеариновый шарик

Нила и Майя Семикины пришли к Азе. Когда они проходили мимо квартиры Бабкина, отчетливо
услышали женский голос:
- Чего они ходят сюда? Неспроста, видимо? Может, кое с кем посоветоваться?
- Присмотреться бы не мешало, - поддержал мужской голос. Это говорил Бабкин.
Девушки поспешно юркнули в комнату. Аза обняла девушек, сказала:
- Хорошо, что пришли.
- Нам надо быть осторожными. Мы с Майей сейчас подслушали разговор соседей. Думают о
чем-то с кем-то посоветоваться.
Борис погрозил в сторону соседской квартиры и, словно обращаясь к самому Бабкину, зло
произнес:
- Ах ты ж, продажная тварь. Ну, погоди! Хоть батя и не велит, но хлопцы тебя дождутся
как-нибудь в запретной зоне!
- Не горячись, - остановила его Аза. - Отец запретил проявлять самостоятельность.
- Да я так, к слову, - Борис посмотрел на девчонок, чему-то улыбнулся и вышел на улицу.
- Аза, милая, - говорила между тем Майя, прижимаясь к подруге. - Ох, как все это надоело. Были
мы вчера в Верхнебаканской. Немцев - видимо-невидимо. Танки, самоходки, броневики. А
пушек сколько! Маменька моя! Солдатни - тьма-тьмущая. Неужели задержатся здесь надолго?
- Нет, девочки, долго им тут не удержаться. Вчера наши достали в полиции приказ об эвакуации
всего населения из города. Батя говорит, что это первый признак, что немцы готовятся драпать
из Новороссийска. Бои идут в районе Крымской.
- Ой, хотя бы скорее, - с тоской воскликнула Майя.
- Судя по поведению нашего знакомого штабного офицера, немцы что-то затевают, - заметила
Нила. - Дня через два, сказал он, мы ликвидируем десант. Бомбить, говорит, будем
беспощадно. Упоминал Мысхако.
- Значит... Сегодня у нас четырнадцатое? Значит, числа шестнадцатого-семнадцатого? Мало у
нас времени, а надо успеть.
- У меня тоже новость, - сказала Майя. Она бросилась к своему пальтишку, стала шарить под
подкладкой. Вынув крохотный бумажный шарик, торопливо подала его Азе.
- Вот. Костя передал. Велел срочно Степану Григорьевичу доставить. Обязательно и срочно,
говорит. Вот.
Аза принялась бережно разворачивать бумажку. Вглядевшись, с трудом разобрала, бисерные
карандашные строчки: «Операция «Нептун» против десанта начнется утром 17 апреля. С моря
- операция «Бокс».
Девушка тревожно глянула на подруг, словно ожидая ответа. Но те смотрели на нее спокойно и
выжидающе.
- Девочки, я пойду. Надо срочно... Нет, лучше вы сейчас уходите, потом я.
- Что, беда? - тихо спросила Нила, неторопливо, но проворно одеваясь.
- Нет, нет! Вы не беспокойтесь, - спохватилась Аза. - Очень срочное дело. Ну, идите.
Девушки тихо вышли из дома. На улице Майя взяла сестру под руку, плотно к ней прижалась, и
обе привычно в ногу заспешили домой. Они не услышали, как дочь Бабкина заявила:
- Ты как хочешь, а я сообщу, куда следует.
- Не торопись. Успеем.
- Я пойду.
- Тебе не все равно, из какого корыта жрать. Сытость не должна ум затуманивать. Выжидать
надо.
- Прождешь, а потом твои сведения никому не будут нужны.
Увлеченные торгом, Бабкины не заметили, как тихо выскользнула из своей двери Аза, как
остановилась на миг под их окном, с затаенным дыханием вслушиваясь в слова Катерины, и,
осторожно ступая на носки, скрылась за углом.
Бабкина мучили сомнения. То он хотел прислуживать немцам, почувствовав их силу. Боялся
делать гадости своим: а вдруг придет Красная Армия? Так он выжидал и гадал: на какую же
сторону податься. И когда своенравная Катерина высказалась «сообщить куда следует» об
Островерховых, Бабкин отговорил ее от этого.
- Мы люди темные, Катерина, - убеждал он дочку - Наше дело такое - не прогадать. Копейка
копейкой, а голова не тыква. Не потерять бы.

***

Степан Григорьевич инструктировал связного, который отправлялся с донесением к
десантникам. Изредка поглядывая на затемненное окно, Островерхов по своей привычке
расхаживал перед сидящим собеседником, и вместе с ним по комнате качалась густая тень,
подстерегая каждое его движение. Иногда язычок пламени в стоящей на столе плошке с
потрескиванием прыгал вверх, и тень, испуганная светом, падала на пол, пряталась за стол.
Островерхов краем глаза следил за ней.
- Значит, маршрут уяснил. Пароли запомнил. Кому докладывать, знаешь, - словно для себя
говорил Островерхов. - Теперь запомни, что надо передать. Слушай и запоминай.
Худощавый, средних лет мужчина внимательно слушал.
- Значит, так. Первое. На юго-западной окраине города, в районе Станички и на запад в сторону
Анапского шоссе большая концентрация немецких войск. Подтянуты две дивизии: четвертая
горнострелковая и сто двадцать пятая пехотная.
Островерхов помолчал, давая возможность связному запомнить сказанное. Потом так же
размеренно, словно диктуя, продолжал:
- Второе. В город подтянуты и расквартированы в южных кварталах свежие части, оснащенные
артиллерией, минометами. Источник - наблюдения наших разведчиков. 10 апреля. Запомнил?
Он снова сделал паузу.
- Третье. Готовится операция «Нептун». Руководит ею генерал Ветцель. Начинается утром 17
апреля. С моря ее поддержит операция «Бокс». Больше никаких сведений об этих операциях у
нас нет. Источник - донесение нашего разведчика, внедренного в команду обслуживания при
штабе генерала Руоффа. 14 апреля.
- Четвертое. Недавно на юг переброшены немецкие авиационные части «Узет», «Зеленое
сердце», «Мельдерес», базировавшиеся в Африке. Их задача - подавление и уничтожение
русского десанта южнее Новороссийска. И пятое. В частях зачитан личный приказ Гитлера
немедленно ликвидировать русский десант в районе южнее Новороссийска. 15 апреля. Все.
Подумай и повтори.
Внимательно выслушав связного, иногда поправляя, иногда подсказывая, Островерхов
подошел к нему вплотную. Связной поднялся со стула, выжидающе вытянулся перед
руководителем.
- Гляди, Юрий, - сказал Степан Григорьевич, - сведения очень важные. Эти сведения я со
связными послал в партизанский штаб Егорову. Но успеют ли они? На тебя тоже большая
надежда. Поэтому каждый час, а может, и минуты дороги. Послезавтра семнадцатое,
понимаешь?
Юрий молча кивнул.
- Надо пройти, Юра, - Островерхов положил руки на плечи связному, посмотрел в глаза,
притянул к себе, поцеловал. Потом легонько оттолкнул, тихо напутствовал:
- Ну, в добрый час, Юра.
- До свидания, товарищ Степан, - связной натянул на голову промасленную кепку и решительно
вышел из комнаты.
Из темноты у калитки его тихо окликнули:
- Пароль?
- Дровишек хотел поискать...
- Пойдем, у знакомых уголь есть.
Сопровождающий зашагал впереди. Юрий приноровился к его бесшумному размеренному шагу
и нырнул в темень ночной городской улицы, стараясь не упустить из виду расплывчатый силуэт
проводника.
Над городом вздрагивала и мерцала обычная фронтовая ночь. Размеренно и нечасто ухала
дежурная немецкая батарея на берегу Цемесской бухты, и ее снаряды с шелестом неслись
через бухту куда-то к Кабардинке. Изредка со стороны цемзаводов и Станички, словно треск
раздираемой клеенки, доносились автоматные очереди. Самоуверенно, неторопливо татакали
немецкие пулеметы. Беззвучно, как во сне, взлетали и вспыхивали осветительные ракеты -
гитлеровцы боялись темноты.
Сопровождающий хорошо знал дорогу. Несколько раз он останавливался, поджидая Юрия и,
молча прижавшись к земле, бесшумно полз впереди через какие-то завалы, баррикады, груды
камня и глубокие рвы, пересекавшие дорогу. Порой Юрий отчетливо улавливал приглушенный
немецкий говор, один раз почти рядом мелькнул красный огонек, и запахло сигаретным
дымом. Потом донеслись негромкий металлический лязг и неторопливо удаляющиеся шаги.
Юрию начало казаться, что дороге не будет конца, что они идут уже целую ночь. На мгновение
охватил страх: «Не успею до рассвета. А утром не пройти...» Он бессознательно ускорил шага и,
неожиданно налетев на проводника, едва не вскрикнул. Тот предостерегающе прижал к его
губам ладонь и молча потянул его вниз.
- Дальше пойдешь один, теперь уже рукой подать до своих, - шептал Юрию проводник. - Будь
осторожен. Ползи вот через те проволочные заграждения.
Лежа на земле, Юрий перед самым носом различил косматую сетку проволочных заграждений
и, вслушиваясь в ночные шорохи, осторожно пополз под проволоку. Ползти было трудно. «Еще,
еще, - подбадривал себя Юрий, - тут метров пять-десять осталось. Только бы ракету не
пустили... А, черт! За что-то зацепился!» Он нетерпеливо дернул ногой, пытаясь освободиться от
того, что его держало, и... ослепительное красное пламя прыгнуло на него. Мелькнула мысль:
напоролся на мину.
Передовая мгновенно ожила. Зашипели и захлопали ракеты, с обеих сторон сыпанул горох
автоматных очередей, торопливо закашляли минометы. Но Юрий не слышал и не видел этой
яростной свистопляски огня и грохота. Он не знал, сколько это продолжалось, не чувствовал,
как кто-то осторожно тащил его по жесткой, пахнущей горелым металлом земле. Первое, что он
увидел, была полосатая тельняшка и черная ленточка с золотым якорьком. Дикой радостью
ударило в сердце: «Дошел! Свои!» И тут же захлестнула боль. Цепляясь за обрывки сознания,
он прохрипел полосатой тельняшке:
- Семнадцатого... Утром... Немцы... Здесь. Три дивизии... «Нептун».
Ему казалось, что тельняшка то падает ему на лицо, то стремительно отскакивает назад и
снова рябит перед самыми глазами... мешает вспомнить... Что? Что-то очень важное... Ага!
- «Мельдерес»... «Зеленое сердце»... Сердце... - Теперь он ясно увидел, что это его сердце
мечется, бьется перед глазами. Оно стало стремительно расти, набухать и вдруг, не дав ему
вздохнуть, бесшумно лопнуло!
Матрос еще минут пять сидел, склонившись к раненому, надеясь уловить чуть слышный шепот.
Потом встал, снял бескозырку, коротко вздохнул.
- Все. Отчалил братишка. Срочно надо доложить капитан-лейтенанту.

***

- Та-ак, - печально резюмировал Островерхов. Значит, на мине подорвался? Но вы видели, что
он погиб? Или это ваше предположение?
Проводник строго глянул на Островерхова из-под нависших косматых бровей, недовольно
крякнул, пробурчал:
- Конечно, рядом не лежал. Но по шороху проследил за ним до самого взрыва. А дальше...
Ракета. Успел заметить облачко дыма... Ну, тут пришлось самому ноги уносить... - Он опять
неодобрительно кашлянул и обиженно умолк.
- А как же сведения? - вслух рассуждал Островерхов. - Как же их доставить? Как?
И вдруг без всякого перехода спросил, остановившись перед собеседником:
- А если морем?
- Не пройти, - сразу откликнулся проводник, мучительно думавший о том же. - Не пройти. У
берега заметят. И в море лодочка не выдержит.
Островерхов продолжал стоять, не сводя требовательных глаз с проводника.
- Но ведь надо, Николай Николаевич, - почти прошептал он. - Так надо, что... Может, от этого
судьба десанта, судьба города зависит. Понимаешь?
В комнате стало тихо.
Проводник так свирепо затянулся дымом из самокрутки, что цигарка вспыхнула и с треском
брызнула искрами.
- Одному нельзя, - выдохнул он вместе с клубом дыма.
- Конечно, не один, - сразу заговорил Степан Григорьевич. - Вдвоем. Вы старый рыбак, вам
море не страшно. А с вами пойдет связной.
- Уговорил, - хмуро улыбнулся рыбак. - Давай связного. Готовь. А я займусь лодкой.
- Погодите, а где ж вы лодку возьмете? - забеспокоился Островерхов. - Не надо бы вам никуда
ходить. У нас припрятана спасательная...
- Спасательная, - ухмыльнулся рыбак. - В такой шторм? Нет уж, пусть она сама спасается, твоя
спасательная. А я найду. Да ты не тревожься, - добавил он, видя, что Островерхов нахмурился. -
Я без шуток. К которому часу подготовить?
- Думаю, часам к десяти вечера, - подумав, ответил Степан Григорьевич. - Последний срок.
Сегодня ведь шестнадцатое. Завтра «Нептун» сработает. А наши, может быть, ничего не знают
об этом.
- Добро. В десять вечера жду у мыса Любви. Пароль тот же?
- Нет, для моря не годится. Давай что-нибудь рыбацкое.
- Тогда так, - подумав, предложил Николай Николаевич. - Пароль: «Ты что, тоже рыбак?» Отзыв:
«Куда мне! Я и воды боюсь. Пришел так, на шторм поглядеть». Сойдет?
- Сойдет, Николай Николаевич. Ну, ни пуха, ни пера!
- Прощай, Степан Григорьевич.
Старый рыбак домовито прикрыл за собой дверь и гулко затопал через пустые комнаты. Когда
затихли его шаги, Островерхов взглянул на часы. До наступления темноты оставалось часов
пять. Успеем. Надо только предупредить Чеха, что ухожу. А то в последнее время что-то
зачастили в общину «гости» из полиции...
Вскоре Островерхов уже шагал на окраину города, где все это время на конспиративной
квартире томился под домашним арестом Свиркунов.
Мысль послать с донесением Свиркунова пришла ему еще в ту минуту, когда проводник, едва
переступив порог, глухо сказал: «Беда, Степан Григорьевич. Не прошел Юрка». Потом он все
больше укреплялся в своей мысли. Во-первых, на след Свиркунова напала полиция и в отряде
ему оставаться нельзя. Во-вторых, Свиркунов здоровый, а дело предстоит нелегкое.
Островерхов был почти убежден в своей правоте, принимая такое решение, хотя знал, что не
все члены штаба охотно и сразу согласились бы с ним. Но не было времени собирать штаб, и он
сам принял решение, отправившись к Свиркунову.
Осунувшийся, небритый, с лихорадочно блестящими глазами на побледневшем исхудалом
лице, Свиркунов вызывал жалость.
Как-то неестественно улыбаясь, Свиркунов суетливо бегал по комнате, темной, прокуренной и
затхлой. Островерхов, сделав вид, что его не интересует обстановка в комнате, заговорил
спокойным деловым тоном:
- Я вот по какому делу к тебе, Иван Николаевич. Есть трудное задание. Очень важное... и
рискованное.
«На смерть посылают. Или просто испытать хотят, - заметались мысли у Свиркунова. - Ну, что
же, проверяйте, испытывайте. Погибну - будешь знать, каков он, Иван Свиркунов. Тогда
пожалеете!» Но вслух он с поспешной готовностью проговорил:
- Как прикажете. Готов выполнить любое задание. А за доверие спасибо. Я...
- Погоди благодарить, - остановил его Степан Григорьевич. - Дело-то, прямо тебе скажу, со
смертельным риском связано. Один уже погиб этой ночью, - тихо добавил он. - Погиб, а
выполнить не смог. Замечательный был разведчик.
«Ну вот, - подумал Свиркунов. - Одного, значит, мало. А двоих - много. Потому и выбрали меня.
Чем расстреливать, так лучше на убой послать. Это, конечно, Карпов предложил. Сам, небось,
не пошел. И Юнашев не пошел. Знаю вас, герои. А меня... выходит, можно».
Внутренне распаляясь, Свиркунов даже не заметил, что не поинтересовался, кто же погиб.
Ведь это мог быть Карпов или Юнашев.
Островерхов, увидя напряженную взволнованность Свиркунова, задумался... Посылать или не
посылать? Иван бывал и смел и находчив. Есть грешки: неуравновешенный, вспыльчивый,
эмоциональный. И порой - хвастун. По глупости чуть не провалил явки. За эту опрометчивость
наказан. И наказание воспринял, как видно, правильно. После некоторого раздумья
Островерхов сказал:
- Пойдете вдвоем. Напарник твой - верный человек, старый рыбак. И море знает, и законы
дружбы. Не подведет. Да ты не суетись. Слушай внимательно и запоминай...
Заставив заучить донесение наизусть и подробно объяснив задание, Островерхов ушел,
пообещав, что в начале десятого за Свиркуновым зайдет связной и проводит его к рыбаку.
Ах, если бы Островерхов передумал и отменил свое решение! Если бы он вернулся да
проверил, чем занялся Свиркунов после его ухода! Если бы...
А Свиркуновым овладело какое-то странное чувство. «Донесение, донесение! - бормотал он про
себя: - Рисковать жизнью трех человек ради каких-то неясных первое - второе - пятое? Тоже
мне, руководитель! Это ж все равно, что явиться туда с пустыми руками. Кто поверит, что меня
послали ради этих «приблизительных» данных? Надо сочинить что-то вроде донесения,
рапорта. Это будет весомо... будет звучать.
Свиркунов заметался по комнате. Потом подбежал к столу, выдвинул ящик, перерыл его
содержимое, нашел огрызок карандаша и листок из ученической тетради. Придвинул стул, сел и
принялся торопливо писать, изредка отрываясь, чтобы вспомнить, и снова писал, писал, писал.
Листка не хватило. Он разыскал в ящике еще один и тоже заполнил его мелкими косыми
каракулями. Потом, не перечитывая, нервными рывками сложил оба листка в несколько раз, и,
когда на последнем изгибе бумажный комок заупрямился, он яростно схватил его зубами и
принялся сдавливать, мять, уплотнять комочек. Потом, растопив в плошке стеарин, Свиркунов
обмакнул в нем сверточек, охладил в ведре с водой и снова обмакнул, и снова. Пока в руках не
оказался белый стеариновый шарик.
- Вот так надо делать, уважаемые конспираторы, - торжествующе прошептал он. - А то
командовать любите, а дела делать не умеете. Простую вещь и то не придумаете.
...В полной темноте они обменялись паролем и отзывом, и, привычно оттолкнув лодку от
берега, рыбак налег на весла. Свиркунов сидел на корме, съежившись, и обреченно
отфыркивался, когда волна окатывала холодной водой. Рыбак наклонился к нему и, не
переставая грести, прокричал, стараясь перекрыть грохот шторма:
- Вычерпывай! Воду!
Свиркунов, до этого не замечавший, что в лодке угрожающе прибавляется вода, начал
торопливо работать ведерком. Он спешил, а вода, казалось, не убывала.
Неожиданно большая волна молотом грохнула в борт лодки и обвалом обрушилась на спину
наклонившегося Свиркунова, - сшибла его с сиденья и швырнула на залитое водой дно.
Свиркунову показалось, что его смыло за борт, что сейчас он пойдет ко дну и что в этой ревущей
тьме, в диком разгуле стихии никому, ни единой душе нет дела до его, Свиркунова, гибели.
Ничего не видя и не соображая, он уцепился за борт лодки и, подтянувшись, навалился на него
всем телом. Лодка качнулась, развернулась бортом к волне и, сразу глотнув добрую тонну воды,
податливо стала уходить в глубину. Рыбак качнулся, упал и ударился виском о край лодки,
крикнув от боли.
Вывалившись за борт, он стал тонуть. В какой-то миг он ухватился мертвой хваткой за
Свиркунова. «Сам тонет и меня, гад, утопит», - мелькнула мысль. Барахтаясь в волнах, он
нащупал парабеллум, спрятанный во внутреннем кармане, размахнулся и ударил в висок
рыбака рукояткой пистолета. Рыбак разжал пальцы и ушел под воду.
Тогда Свиркунов, собрав все силы, яростными рывками поплыл к берегу. Волны отбрасывали
его назад, но он упорно двигался вперед. С трудом выбрался на берег и упал в изнеможении на
влажный песок.
Не знал, сколько пролежал у самой воды, и только ощущение страшного, леденящего холода
вернуло его к действительности. Сотрясаясь каждой клеточкой тела и стуча зубами, не в
состоянии сдерживать стон, он пополз к темным силуэтам развалин на берегу. Перевалив
одеревеневшее трясущееся тело через обломок стены, он рухнул вниз, больно ударившись
плечом и коленом. Свиркунов ползал по полу разбитого подвала и силился понять, что же
случилось, определить, где он. И вдруг откуда-то сверху донесся настороженно-испуганный
голос:
- Ты что, тоже рыбак?
Свиркунов прилип к мокрым камням пола, затаил дыхание, и только тело продолжал сотрясать
озноб. И вдруг, как озарение, пришла мысль: «Пароль! Наш пароль!» С трудом шевеля губами и
языком, Свиркунов прохрипел в темноту:
- Помогите! Я воды боюсь... На шторм хотел посмотреть...
Он путался, замолкая. Слова отзыва всплывали, как пузыри на волне. Он не точно назвал
отзыв. Но спросивший поверил, спрыгнул к нему, помог приподняться и посадил Свиркунова,
прислонив к стене. Вглядевшись в лицо, охнул.
- Связной. Ох ты ж, беда какая!
Он стал торопливо раздеваться. Потом поспешно сорвал со Свиркунова мокрую рубаху, снял и
отжал брюки, снова одел вялого, обвисшего связного, укутал своей стеганкой, а сам, оставшись
в одной рубашке, изо всех сил старался поставить Свиркунова на ноги.
- А я уже думал уходить, - приговаривал он между делом, - больше часа прошло. Ну, думаю,
ребята уже у наших. Степан приказал на всякий случай подождать здесь с часок. Вот тебе и
случай... А где ж напарник? Утонул? Эх, жизнь! Ну, вставай, вставай, товарищ! Надо уходить
отсюда! Держись на ногах, я помогу!
Двое медленно, с трудом двинулись по заваленному проходу куда-то в глубь развалин. И ни
один из них не обратил внимания на белый шарик, выпавший из брюк спасенного, когда
связной выжимал из них воду.
...Степан Григорьевич не мог уснуть. Все время терзала тревога за двоих, ушедших в штормовое
море. Успеют ли передать сведения? Вставал с постели, шлепая босыми ногами по полу, шел к
порогу, пил из ведра холодную воду, стоя прислушивался к реву бури за окном и снова нехотя
брел к кровати.
За окном начало светлеть небо, когда Островерхое на миг забылся в тревожной дремоте и
сейчас же вскочил, разбуженный легким условным стуком в окно. Лихорадочно одевшись, он
выскочил во двор. За углом дома, спиной к стене, прямо на земле сидел человек, уткнув голову в
колени. Около него стоял другой, в котором Островерхов узнал связного, проводившего
Свиркунова. Недоброе предчувствие сжало сердце. Связной шагнул навстречу:
- Беда, Степан Григорьевич!
«Опять то же и теми же словами», - тоскливо подумал Островерхое.
- Беда. Рыбак утонул, а связного я на берегу подобрал.
- Рыбак?! - Островерхое не поверил тому, что услышал.
Он бросился к сидящему Свиркунову, схватил его за плечи, затряс изо всех сил.
- Иван! Как же так?
- А тебе хотелось, чтоб я утонул, да? - Свиркунов поднял голову. - Меня не жалко, да?
- Ты что болтаешь? Ты... пьян?
- Это я ему из фляжки дал, - вмешался связной, - совсем закоченел было.
- А ну, поднимайся, Иван. Идем отсюда. Здесь опасно, - строго приказал Островерхов.
- За свою драгоценную жизнь опасаешься? - зло пробормотал Свиркунов. - А человек, можно
сказать, на том свете побывал.
Островерхов подхватил Свиркунова под руки, тихо предупредил:
- Тихо, тихо, Иван. Идем отсюда. Там поговорим.
- Он и меня чуть не утопил, - вырывая руку и резко останавливаясь, крикнул вдруг Свиркунов. И
сбивчиво забормотал: - Удивительно - рыбак, а плавать вроде не умеет. Ударился сильно он...
Не мог я его вытащить...
- Замолчи, - приказал Островерхов. - Потом расскажешь... Жалко. Какой человек был... Ну
идем... Да идем же, черт!
Прижимаясь к забору, они двинулись по улице, все яснее проступавшей в сером сумраке
рассвета.

В начало страницы Продолжение следует

_____________________________________________________________________

Сайт Алёны Дружининой, 2005-2011